Критическая криминология: Теория, практика и реформа.

Введение

Школа криминологии
академический журнал

Критическая криминология применяет критическую теорию к изучению криминологии. Она исследует происхождение преступности и сущность правосудия в связи с такими факторами, как класс и статус. Закон и пенитенциарная система рассматриваются как основанные на социальном неравенстве и направленные на его поддержание. Критическая криминология также выявляет возможные предубеждения в криминологических исследованиях. Она рассматривает преступность как результат угнетения трудящихся – особенно тех, кто находится в крайней нищете, – а также считает, что женщины и этнические меньшинства наиболее подвержены угнетающим социальным отношениям, основанным на классовом разделении, сексизме и расизме. В более широком смысле, критическую криминологию можно определить как любую область криминологических исследований, учитывающую контекстуальные факторы преступности или критически оценивающую темы, рассматриваемые в мейнстримной криминологии.

Криминология осужденных

Криминология осужденных, являющаяся одним из направлений критической криминологии, возникла в Соединенных Штатах в конце 1990-х годов. Она предлагает альтернативный взгляд на проблему преступности, преступного поведения и наказания. Исследования в этой области проводят люди с ученой степенью доктора наук, имеющие личный опыт пребывания в тюрьме, работники исправительных учреждений и другие, разделяющие убеждение, что для всестороннего развития криминологии необходимо учитывать мнение тех, кто непосредственно сталкивался с жизнью в местах лишения свободы. Вклад ученых, знакомых с повседневной реальностью заключения, скрытой политикой, определяющей работу тюремной администрации, а также деталями и нюансами тюремного языка и культуры, способен значительно углубить научное понимание системы исполнения наказаний. Помимо этого, криминологи-осужденные активно участвуют в различных аспектах адвокации коррекционной реформы, особенно в сфере образования заключенных.

Социально обусловленные определения преступности

Она также может основываться на фундаментальном утверждении, что определения того, что составляет преступления, социально и исторически обусловлены, то есть, что считается преступлением, меняется в различных социальных ситуациях и в разные исторические периоды. Например, гомосексуализм был вне закона в Соединенном Королевстве до 1967 года, когда он был легализован для мужчин старше 21 года. Если само действие оставалось неизменным, то как могли измениться его «криминальные характеристики», чтобы оно стало законным? Этот вопрос указывает на то, что действия сами по себе не обладают «криминальными качествами», то есть нет ничего присущего действию, что делало бы его преступлением, кроме как то, что оно было обозначено как преступление в законе, действующем в то время и в том месте. Несмотря на множество вариаций критической темы в криминологии, термин «критическая криминология» стал ключевым для подходов, которые считают фундаментальным понимание того, что определенные действия являются преступлениями, потому что определенные люди обладают властью объявлять их таковыми. Возможность оспорить зависимость от рассматриваемой как оппозиционная парадигма – административной криминологии, которая, как правило, фокусируется на криминологических категориях, которые правительства стремятся подчеркнуть (нападения и другие уличные преступления, насилие, кражи и, по мнению многих критических криминологов, преимущественно преступления бедных), вполне обоснована. Значимость различий между этими двумя парадигмами, представляющая интерес для криминологии, наглядно демонстрируется Стивеном Боксом в его книге «Власть, преступность и мистификация», где он утверждает, что в 1983 году вероятность умереть в результате халатности работодателя была в семь раз выше, чем быть убитым в обычном понимании (с учетом всех демографических факторов). Однако до сих пор никто не был привлечен к ответственности за корпоративное убийство в Великобритании. Критические криминологи утверждают, что это приводит к тому, что традиционная криминология не может «выявить структурные неравенства, лежащие в основе процессов создания и применения законов», и что «девиантное поведение и преступность» «формируются более широкой структурой власти и институтами общества». Таким образом, критические криминологи в корне критикуют государственные определения преступности, предпочитая вместо этого сосредотачиваться на понятиях социального вреда или прав человека.

It can also rest upon the fundamental assertion that definitions of what constitute crimes are socially and historically contingent, that is, what constitutes a crime varies in different social situations and different periods of history. For example, homosexuality was illegal in the United Kingdom up to 1967 when it was legalized for men over 21. If the act itself remained the same, how could its 'criminal qualities' change such that it became legal? What this question points out to us is that acts do not, in themselves, possess 'criminal qualities', that is, there is nothing inherent that makes any act a crime other than that it has been designated a crime in the law that has jurisdiction in that time and place. Whilst there are many variations on the critical theme in criminology, the term critical criminology has become a cynosure for perspectives that take to be fundamental the understanding that certain acts are crimes because certain people have the power to make them so. The reliance on what has been seen as the oppositional paradigm, administrational criminology, which tends to focus on the criminological categories that governments wish to highlight (mugging and other street crime, violence, burglary, and, as many critical criminologists would contend, predominantly the crimes of the poor) can be questioned. The gap between what these two paradigms suggest is of legitimate criminological interest, is shown admirably by Stephen Box in his book Power, Crime, and Mystification where he asserts that one is seven times more likely (or was in 1983) to be killed as a result of negligence by one's employer, than one was to be murdered in the conventional sense (when all demographic weighting had been taken into account). Yet, to this day, no one has ever been prosecuted for corporate manslaughter in the UK. The effect of this, critical criminologists tend to claim, is that conventional criminologies fail to 'lay bare the structural inequalities which underpin the processes through which laws are created and enforced' and that 'deviancy and criminality' are 'shaped by society's larger structure of power and institutions'. Thus, fundamentally, critical criminologists are critical of state definitions of crime, choosing instead to focus upon notions of social harm or human rights.

Конфликтные теории

По мнению криминологов, работающих в традиции конфликта, преступность является результатом конфликта внутри обществ, обусловленного неизбежными процессами капитализма. Существует полемика между сторонниками «плюралистического» взгляда на общество и теми, кто его не разделяет. Плюралисты, опираясь на работы таких авторов, как Миллс (например, 1956, 1969), полагают, что власть в обществе осуществляется группами заинтересованных лиц (предприятия, религиозные организации, государственные структуры и т.п.), которые соперничают за влияние и власть для продвижения собственных интересов. Таких криминологов, как Волд, называют «консервативными теоретиками конфликта». Они утверждают, что преступность может возникать из-за экономических различий, культурных различий или борьбы за статус, идеологию, мораль, религию, расу или этническую принадлежность. Эти авторы считают, что такие группы, демонстрируя лояльность к доминирующей культуре, получают контроль над ключевыми ресурсами, позволяющими им криминализировать тех, кто не соответствует их моральным кодексам и культурным ценностям (Selin 1938; Vold 1979 [1958]; Quinney 1970 и др.). Таким образом, эти теоретики рассматривают преступность как коренящуюся в символическом или инструментальном конфликте, происходящем в различных сферах фрагментированного общества. Другие полагают, что подобные «интересы», особенно символические аспекты, такие как статус, являются эпифеноменальными побочными продуктами более фундаментального экономического конфликта (Taylor, Walton & Young 1973; Quinney 1974, например). Для этих теоретиков общественный конфликт, порождающий преступность, основан на фундаментальном экономическом неравенстве, присущем процессам капитализма (см., например, статью в Википедии о «Наказании и социальной структуре» Руше и Кирхгеймера – книге, представляющей основополагающее изложение марксистского анализа проблемы преступности и наказания). Опираясь на работы Маркса (1990 [1868]); Энгельса (1984 [1845]); и Бонгера (1969 [1916]) и других, такие критические теоретики предполагают, что условия, в которых возникает преступность, обусловлены присвоением результатов чужого труда посредством создания так называемой прибавочной стоимости, концентрирующейся в руках немногих владельцев средств производства, непропорционального богатства и власти. Существуют два основных направления критической криминологической теории, вытекающих из марксизма, различающихся в понимании роли государства в поддержании капиталистического неравенства. С одной стороны, инструментальные марксисты считают, что государство манипулируется правящими классами для реализации их интересов. С другой стороны, структуралистские марксисты полагают, что государство играет более доминирующую, полуавтономную роль в подчинении (относительно) бесправных классов (Sheley 1985; Lynch & Groves 1986). Инструментальные марксисты, такие как Квинни (1975), Чэмблис (1975) или Крисберг (1975), считают, что капиталистические общества представляют собой монолитные структуры неравенства, полностью доминируемые могущественными экономическими интересами. Власть и богатство неравномерно распределены между владельцами средств производства и теми, кто может предложить только свой труд. Богатые используют принудительные полномочия государства для криминализации тех, кто угрожает подорвать экономический порядок и их положение в нем. Структурная марксистская теория (Spitzer 1975; Greenberg 1993 [1981]; ) напротив, утверждает, что капиталистические общества демонстрируют двойственную структуру власти, в которой государство более автономно. Благодаря своему посредническому эффекту оно смягчает наиболее негативные аспекты капиталистического неравенства, однако работает над сохранением общей капиталистической системы присвоения богатства, криминализируя тех, кто угрожает функционированию системы в целом. Это означает, что государство может криминализировать не только бесправных, протестующих против несправедливости системы, но и чрезмерно богатых капиталистов, чье поведение угрожает раскрыть видимость легитимности капиталистических начинаний. В то время как марксисты традиционно верили в замену капитализма социализмом в процессе, который в конечном итоге приведет к коммунизму, анархисты считают, что любая иерархическая система неизбежно несовершенна. Такие теоретики (Pepinsky 1978; Tift & Sulivan 1980; Ferrell 1994 и др.) выступают за противодействие существующей иерархии, поощряя создание систем децентрализованного, согласованного общественного правосудия, в котором участвуют все члены местного сообщества. Современные анархистские теоретики, такие как Феррелл, пытаются локализовать преступность как сопротивление как ее социальному конструированию посредством символических систем нормативной цензуры, так и ее структурному конструированию как угрозе государству и капиталистическому производству. В противоположность подходу анархистских теоретиков, левые реалисты стремятся дистанцироваться от любого представления о преступнике как о героическом социальном воине. Вместо этого они стремятся придать приоритет опыту жертвы и реальным последствиям преступного поведения. В текстах, таких как Young 1979 & 1986, Young and Matthews 1991, Lea and Young 1984 или Lowman & MacLean 1992, жертва, государство, общественность и преступник рассматриваются как совокупность параметров, в рамках которых можно определить природу конкретных преступных действий. Хотя левые реалисты, как правило, признают, что преступность является социально и исторически обусловленной категорией, определяемой обладателями власти, они стремятся подчеркнуть реальный вред, который преступность наносит жертвам, которые часто не менее обездолены, чем преступники. Все вышеперечисленные конфликтные перспективы рассматривают индивидов как несправедливо ограниченных могущественными и в значительной степени неизменными структурами, хотя и в разной степени признают за людьми определенную степень автономии. В конечном счете, однако, относительно бесправные рассматриваются как подавляемые общественными структурами управления или экономики. Даже левые реалисты, подвергшиеся критике за «консерватизм» (в том числе Коэном 1990), рассматривают жертву и преступника как подверженных системам несправедливости и лишений, из которых возникает преступное поведение. Важно помнить, что конфликтная теория, хотя и происходит от марксизма, отличается от него. Марксизм – это идеология, следовательно, она не подвергается эмпирической проверке. Напротив, конфликтная теория фальсифицируема эмпирически и, следовательно, отличается от марксизма.

According to criminologists, working in the conflict tradition, crime is the result of conflict within societies that is brought about through the inevitable processes of capitalism. Dispute exists between those who espouse a 'pluralist' view of society and those who do not. Pluralists, following from writers like Mills (1956, 1969 for example) are of the belief that power is exercised in societies by groups of interested individuals (businesses, faith groups, government organizations for example)– vying for influence and power to further their own interests. These criminologists like Vold have been called 'conservative conflict theorists'. They hold that crime may emerge from economic differences, differences of culture, or from struggles concerning status, ideology, morality, religion, race or ethnicity. These writers are of the belief that such groups, by claiming allegiance to mainstream culture, gain control of key resources permitting them to criminalize those who do not conform to their moral codes and cultural values. (Selin 1938; Vold 1979 [1958]; Quinney 1970 inter alia). These theorists, therefore, see crime as having roots in symbolic or instrumental conflict occurring at multiple sites within a fragmented society. Others are of the belief that such 'interests', particularly symbolic dimensions such as status are epiphenomenological by products of more fundamental economic conflict (Taylor, Walton & Young 1973; Quinney 1974, for example). For these theorists, societal conflict from which crime emerges is founded on the fundamental economic inequalities that are inherent in the processes of capitalism (see, for example, Wikipedia article on Rusche and Kirchheimer's Punishment and Social Structure, a book that provides a seminal exposition of Marxian analysis applied to the problem of crime and punishment). Drawing on the work of Marx (1990 [1868]); Engels, (1984 [1845]); and Bonger (1969 [1916]) among others, such critical theorists suggest that the conditions in which crime emerges are caused by the appropriation of the benefits others' labor through the generation of what is known as surplus value, concentrating in the hands of the few owners of the means of production, disproportionate wealth and power. There are two main strands of critical criminological theory following from Marx, divided by differing conceptions of the role of the state in maintenance of capitalist inequalities. On the one hand instrumental Marxists hold that the state is manipulated by the ruling classes to act in their interests. On the other, structuralist Marxists believe that the state plays a more dominant, semi autonomous role in subjugating those in the (relatively) powerless classes (Sheley 1985; Lynch & Groves 1986). Instrumental Marxists such as Quinney (1975), Chambliss (1975), or Krisberg (1975) are of the belief that capitalist societies are monolithic edifices of inequality, utterly dominated by powerful economic interests. Power and wealth are divided inequitably between the owners of the means of production and those who have only their labor to sell. The wealthy use the state's coercive powers to criminalize those who threaten to undermine that economic order and their position in it. Structural Marxist theory (Spitzer 1975; Greenberg 1993 [1981]; ) on the other hand holds that capitalist societies exhibit a dual power structure in which the state is more autonomous. Through its mediating effect it ameliorates the worst aspects of capitalist inequalities, however, it works to preserve the overall capitalist system of wealth appropriation, criminalizing those who threaten the operation of the system as a whole. As such this means that the state can criminalize not only those powerless who protest the system's injustices but also those excessive capitalists whose conduct threatens to expose the veneer of the legitimacy of capitalist endeavor. Whereas Marxists have conventionally believed in the replacement of capitalism with socialism in a process that will eventually lead to communism, anarchists are of the view that any hierarchical system is inevitably flawed. Such theorists (Pepinsky 1978; Tift & Sulivan 1980; Ferrell 1994 inter alia) espouse an agenda of defiance of existing hierarchies, encouraging the establishment of systems of decentralised, negotiated community justice in which all members of the local community participate. Recent anarchist theorists like Ferrell attempt to locate crime as resistance both to its social construction through symbolic systems of normative censure and to its more structural constructions as threat to the state and to capitalist production. In a move diametrically opposed to that of anarchist theorists, Left Realists wish to distance themselves from any conception of the criminal as heroic social warrior. Instead they are keen to privilege the experience of the victim and the real effects of criminal behaviour. In texts such as Young 1979 & 1986, Young and Matthews 1991, Lea and Young 1984 or Lowman & MacLean 1992, the victim, the state, the public, and the offender are all considered as a nexus of parameters within which talk about the nature of specific criminal acts may be located. Whilst left realists tend to accept that crime is a socially and historically contingent category that is defined by those with the power to do so, they are at pains to emphasise the real harms that crime does to victims who are frequently no less disadvantaged than the offenders. All of the above conflict perspectives see individuals as being inequitably constrained by powerful and largely immutable structures, although they to varying degrees accord to humans a degree of agency. Ultimately, however, the relatively powerless are seen as being repressed by societal structures of governance or economics. Even left realists who have been criticised for being 'conservative' (not least by Cohen 1990), see the victim and the offender as being subject to systems of injustice and deprivation from which victimising behaviour emerges. It is important to keep in mind that conflict theory while derived from Marxism, is distinct from it. Marxism is an ideology, accordingly it is not empirically tested. Conversely, conflict theory is empirically falsifiable and thus, distinct from Marxism.

Критика

Криминология конфликтов подвергается постоянной критике со стороны различных сторон, в том числе и со стороны так называемых "левых реалистов", которые позиционируют себя как её часть. Ранние криминологические направления, уничижительно названные Джоком Янгом в 1979 году "левыми идеалистами", никогда не пользовались популярностью в Соединенных Штатах, где по политическим причинам были закрыты кафедры критической криминологии в некоторых университетах (Рок, 1997). Введение массовых самоотчетных опросов жертв (Hough & Mayhew, 1983) поставило под сомнение эти ранние направления, показав, что виктимизация носит внутриклассовый, а не межклассовый характер. Таким образом, представления о том, что такие преступления, как грабеж, являются некой примитивной формой перераспределения богатства, оказались несостоятельными. Дальнейшая критика исходила от феминисток, которые утверждали, что виктимизация женщин – серьезная проблема, и что концентрация "левых идеалистов" на преступлениях рабочего класса, которые можно интерпретировать как политически мотивированные, игнорирует такие преступления, как изнасилование, домашнее насилие или жестокое обращение с детьми (Smart, 1977). Кроме того, утверждалось, что "левые идеалисты" упускали из виду сравнительный аспект изучения преступности, игнорируя значительный уровень преступности в социалистических обществах и низкий уровень преступности в капиталистических обществах, таких как Швейцария и Япония (Incardi, 1980).

Феминистские теории

Феминизм в криминологии – это не просто включение женщин в традиционные мужские представления о преступности и уголовном правосудии, поскольку это подразумевало бы, что классическая криминология изначально была ориентирована на мужчин. Феминистки утверждают, что прежние подходы были безгендерными и, следовательно, игнорировали гендерный опыт женщин. Феминистские теоретики работают над тем, чтобы привнести гендерное измерение в криминологическую теорию. Они также стремятся включить в криминологическую теорию понимание, которое можно получить, принимая определенную точку зрения, то есть используя знания, полученные методами, разработанными для выявления реального жизненного опыта женщин. Основной тезис феминисток заключается в том, что социальные науки в целом и криминология в частности представляют собой мужскую перспективу на мир, поскольку они в основном сосредоточены на преступлениях мужчин против мужчин. Более того, возможно, самый значимый криминологический факт – а именно, что женщины совершают значительно меньше преступлений, чем мужчины – практически не рассматривается в литературе ни с описательной, ни с объяснительной точки зрения. Иными словами, предполагается, что объяснительные модели, разработанные для объяснения преступлений мужчин, можно обобщить на женщин, несмотря на убедительные доказательства обратного. Отсюда следует вывод, что эти теории не только нельзя обобщить на женщин, но и то, что их неспособность к этому может указывать на то, что они неадекватно объясняют и мужские преступления (Caulfield и Wonders 1994).

Второй аспект феминистской критики сосредоточен на том, что даже когда женщины становятся криминологами, они перенимают доминирующие ("малестрим") методы исследования и понимания, то есть присоединяются к и ассимилируются в способы работы мужской парадигмы, делая ее одновременно гендерно слепой и предвзятой (Menzies & Chunn 1991). Однако, как утверждают Мензис и Чанн, недостаточно просто "включать" женщин в доминирующую криминологию, необходимо разрабатывать криминологию с точки зрения женщин. На первый взгляд это может показаться гендерно предвзятым по отношению к потребностям и взглядам мужчин. Однако это утверждение основано на позиции, разработанной Нэнси Хартсок, известной как феминизм точки зрения. Основываясь на работах Маркса, Хартсок предполагает, что взгляд на мир с женской точки зрения является более истинным, чем с мужской. Согласно Марксу (Marx 1964, Lucacs 1971), привилегированное положение ослепляет людей к реальности мира, что означает, что угнетенные имеют более ясное представление о нем: бедные видят богатство богатых и свою собственную бедность, в то время как богатые привыкли, защищены от или отрицают страдания бедных. Хартсок (1983 и 1999) утверждает, что женщины находятся в точно таком же положении, как и бедные Маркса. Благодаря своему угнетенному положению они более способны раскрыть правду о мире, чем любая доминирующая парадигма. Таким образом, в феминистской криминологической мысли существуют две ключевые линии: криминология может быть осведомлена о гендерных аспектах и, следовательно, гендерно нейтральной; или криминология должна быть гендерно позитивной и принимать позицию феминизма точки зрения. В зависимости от этих двух подходов, феминисток можно разделить на четыре основные группы: либеральных, радикальных, марксистских и социалистических (Jaggar 1983). Либеральные феминистки обеспокоены дискриминацией по признаку пола и ее распространенностью в обществе и стремятся положить конец такой дискриминации. Эти цели достигаются путем взаимодействия с существующими структурами, такими как правительства и правовые рамки, а не путем оспаривания способов конструирования гендера или гегемонического патриархата (Hoffman Bustamante 1973, Adler 1975, Simon 1975, Edwards 1990). Таким образом, либеральные феминистки в большей степени готовы работать в рамках системы, чтобы изменить ее изнутри, используя ее существующие структуры. Критические феминистки – радикальные феминистки, марксистки и социалистки – стремятся подчеркнуть необходимость отказа от мужских систем и структур. Радикальные феминистки видят корни женского угнетения в патриархате, воспринимая его виновников как агрессивных как в частной, так и в общественной сферах, насильственно доминирующих над женщинами путем контроля их сексуальности через порнографию, изнасилование (Brownmiller 1975) и другие формы сексуального насилия, тем самым навязывая им мужские определения женственности и женских ролей, особенно в семье. Марксистские феминистки (Rafter & Natalizia 1981, MacKinnon 1982 & 1983), однако, считают, что такие патриархальные структуры возникают из классового неравенства, присущего капиталистическим производственным отношениям. Производство прибавочной стоимости требует, чтобы мужчина, работающий на капиталистической фабрике, в шахте или в офисе, нуждался во втором, неоплачиваемом работнике – женщине – для поддержания его трудоспособности, обеспечивая преимущества дома – еду, ведение хозяйства, воспитание детей и другие удобства семьи. Таким образом, чтобы просто иметь возможность продавать свой труд, пролетарий нуждается в поддержке работника, оплачиваемой его скромным заработком. Следовательно, женщины практически не имеют экономических ресурсов и, таким образом, оказываются в экономической ловушке, которая является неизбежным результатом капиталистического производства. Социалистические феминистки пытаются найти баланс между радикальными и марксистскими взглядами, определяя капиталистический патриархат как источник угнетения женщин (Danner 1991). Эти теоретики (Eisenstein 1979, Hartmann 1979 & 1981, Messerschmidt 1986, Currie 1989) признают, что патриархальное общество ограничивает роли женщин и их самовосприятие, но этот патриархат является результатом не мужской агрессии, а способа капиталистического производства. Таким образом, ни капиталистическое производство, ни патриархат не являются приоритетными в производстве угнетения, бессилия и экономической маргинализации женщин. Социалистические феминистки считают, что гендерного угнетения можно достичь только путем создания неподвластного патриархату и капитализму общества, и что попытки просто изменить статус-кво изнутри увековечивают ту самую систему, которая порождает неравенство. Важно понимать позиции большинства вышеупомянутых феминисток, что гендер рассматривается как социальный конструкт. То есть различия между мужчинами и женщинами в основном не биологические (эссенциализм), а формируются с раннего возраста и определяются существующими патриархальными категориями женственности. В ответ на этот успокаивающий или пассивный образ женщин феминистские криминологи стремятся создать дискурсивное и реальное (расширенное) пространство, в котором могут проявиться выражения собственных взглядов женщин на свою идентичность и женственность. Существует множество форм критики феминистской криминологии, некоторые из которых ("facile") (Gelsthorpe 1997), например, критика Bottomley & Pease (1986) или Walker (1987), которые предполагают, что феминистское мышление не имеет отношения к криминологии. Основная линия критики направлена на то, что считается ее этноцентризм (Rice 1990, Mama 1989, Ahluwalia 1991), то есть на то, что в своем молчании о опыте чернокожих женщин она столь же предвзята, как и мужская криминология в своем незнании опыта женщин. Эти авторы утверждают, что криминология является сексистской и расистской, и обе эти ошибки необходимо исправить. Значительное количество критики феминистской криминологии исходит от Pat Carlen в важной статье 1992 года (Carlen 1992). Среди критики Карлен – кажущаяся неспособность феминистской криминологии согласовать теоретические идеи с политической реальностью, демонстрирующая "теоретический, либертарианский, сепаратистский и гендерно-центричный уклон". Она предполагает, что этот либертарианзм проявляется в вере в то, что политики по снижению преступности можно достичь без какой-либо формы "социальной инженерии". Дальнейшая критика либертарианских тенденций феминизма, Карлен предполагает, что призыв феминисток позволить женщинам говорить от своего имени раскрывает сепаратистскую тенденцию, утверждая, что феминистки призывают лишь к хорошей социальной науке, которую следует распространить, чтобы позволить всем классам...

A second aspect of feminist critique centers upon the notion that even where women have become criminologists, they have adopted 'malestream' modes of research and understanding, that is they have joined and been assimilated into the modes of working of the masculine paradigm, rendering it simultaneously gender blind and biased (Menzies & Chunn 1991). However, as Menzies and Chunn argue, it is not adequate merely to 'insert' women into 'malestream' criminology, it is necessary to develop a criminology from the standpoint of women. At first glance this may appear to be gender biased against the needs and views of men. However, this claim is based on a position developed by Nancy Hartsock known as standpoint feminism. Based on the work of Marx, Hartsock suggests that the view of the world from womanhood is a 'truer' vision than that from the viewpoint of man. According to Marx (Marx 1964, Lucacs 1971) privilege blinds people to the realities of the world meaning that the powerless have a clearer view of the world – the poor see the wealth of the rich and their own poverty, whilst the rich are inured, shielded from, or in denial about the sufferings of the poor. Hartsock (1983 & 1999) argues that women are in precisely the same position as Marx's poor. From their position of powerlessness they are more capable of revealing the truth about the world than any 'malestream' paradigm ever can. Thus there are two key strands in feminist criminological thought; that criminology can be made gender aware and thus gender neutral; or that that criminology must be gender positive and adopt standpoint feminism. Cutting across these two distinctions, feminists can be placed largely into four main groupings: liberal, radical, Marxist, and socialist (Jaggar 1983). Liberal feminists are concerned with discrimination on the grounds of gender and its prevalence in society and seek to end such discrimination. Such ends are sought through engagement with existing structures such as governments and legal frameworks, rather than by challenging modes of gender construction or hegemonic patriarchy (Hoffman Bustamante 1973, Adler 1975, Simon 1975, Edwards 1990). Thus liberal feminists are more or less content to work within the system to change it from within using its existing structures. Critical feminists – radical feminists, Marxists, and socialists – are keen to stress the need to dispense with masculine systems and structures. Radical feminists see the roots of female oppression in patriarchy, perceiving its perpetrators as primarily aggressive in both private and public spheres, violently dominating women by control of their sexuality through pornography, rape (Brownmiller 1975), and other forms of sexual violence, thus imposing upon them masculine definitions of womanhood and women's roles, particularly in the family. Marxist feminists, (Rafter & Natalizia 1981, MacKinnon 1982 & 1983) however, hold that such patriarchal structures are emergent from the class producing inequalities inherent in capitalist means of production. The production of surplus value requires that the man who works in the capitalist's factory, pit, or office, requires a secondary, unpaid worker – the woman – to keep him fit for his labours, by providing the benefits of a home – food, keeping house, raising his children, and other comforts of family. Thus, merely in order to be fit to sell his labour, the proletarian man needs to 'keep' a support worker with the already meagre proceeds of his labour. Hence women are left with virtually no economic resources and are thus seen to exist within an economic trap that is an inevitable outcome of capitalist production. Socialist feminists attempt to steer a path between the radical and the Marxist views, identifying capitalist patriarchy as the source of women's oppression (Danner 1991). Such theorists (Eisenstein 1979, Hartmann 1979 & 1981, Messerschmidt 1986, Currie 1989) accept that a patriarchal society constrains women's roles and their view of themselves but that this patriarchy is the result not of male aggression but of the mode of capitalist production. Thus neither capitalist production nor patriarchy is privileged in the production of women's oppression, powerlessness, and economic marginalization. Socialist feminists believe that gender based oppression can only be overcome by creating a non patriarchal, non capitalist society, and that attempting merely to modify the status quo from within perpetuates the very system that generates inequalities. Of significant importance in understanding the positions of most of the feminists above is that gender is taken to be a social construct. That is, the differences between men and women are not by and large biological (essentialism) but are insociated from an early age and are defined by existing patriarchal categories of womanhood. In the face of this pacifying or passive image of women, feminist criminologists wish to generate a discursive and real (extended) space within which expressions of women's own views of their identity and womanhood may emerge. There are many forms of criticism leveled at feminist criminology, some 'facile' (Gelsthorpe 1997) such as those of Bottomley & Pease (1986), or Walker (1987) who suggest that feminist thinking is irrelevant to criminology. A major strand of criticism is leveled at what it is argued is its ethnocentrism (Rice 1990, Mama 1989, Ahluwalia 1991), that is, that in its silence on the experience of black women it is as biased as male criminology in its ignorance of the experience of women. Criminology, claim these writers, is sexist and racist and that both errors need to be corrected. A significant number of criticisms are leveled at feminist criminology by Pat Carlen in an important paper from 1992 (Carlen 1992). Among Carlen's criticisms is that of an apparent inability of feminist criminology to reconcile theoretical insight with political reality, exhibiting a "theoreticist, libertarian, separatist and gender centric tendenc[y]". She suggests that this libertarianism reflects itself in a belief that crime reduction policies can be achieved without some form of 'social engineering'. Further criticizing feminism's libertarian streak, Carlen suggests that feminists injunction to allow women to speak for themselves reveals a separatist tendency, arguing that what feminists call for is merely good social science and should be extended to let all classes of humans speak for themselves. This separatism, claims Carlen, further manifests itself in a refusal to accept developments in mainstream criminology branding them 'malestream' or in other pejorative terms. Perhaps the most damning criticism of feminism and of certain stripes of radical feminism in particular is that, in some aspects of western societies, it has itself become the dominant interest group with powers to criminalize masculinity (see Nathanson & Young 2001).

Постмодернистские теории

В криминологии постмодернистская школа применяет принципы постмодернизма к изучению преступности и преступников, рассматривая "преступность" как результат власти, направленной на ограничение поведения тех, кто исключен из властных структур, но стремится преодолеть социальное неравенство и действует вопреки установленным правилам. Она фокусируется на идентичности личности, мультикультурализме, феминизме и межличностных отношениях для анализа понятий "инаковости" и "другого" без эссенциализма и редукционизма, однако ее вклад не всегда получает должное признание (Каррингтон: 1998). Постмодернисты смещают акцент с марксистских проблем экономического и социального угнетения на лингвистические процессы, утверждая, что уголовное право – это язык, создающий отношения доминирования. Например, язык судов (так называемый "legalese") выражает и институционализирует господство социальных институтов над индивидом, будь то обвиняемый или обвинитель, преступник или жертва. Согласно постмодернистской криминологии, дискурс уголовного права является доминирующим, исключающим и отторгающим, недостаточно разнообразным и культурно не плюралистичным, чрезмерно акцентируя узко определенные нормы для исключения других.