Введение

Военный энтузиазм некоторых немцев в начале Первой мировой войны

"Дух 1914 года" (нем. Geist von 1914; или, чаще, Augusterlebnis) – название, данное ощущению эйфории, охватившему часть немецкого населения в начале Первой мировой войны. На протяжении многих десятилетий после войны этот энтузиазм изображался как почти всеобщий, однако исследования, проведённые с 1970-х годов, показали, что он был более ограниченным. Его испытывали преимущественно образованные представители высшего и среднего классов в крупных городах, которые видели в этом захватывающее событие, шанс изменить свою жизнь и возвысить Германию до её законного места среди великих держав. Городской рабочий класс и сельское население, однако, практически не участвовали в этом ликовании. Они относились к войне скептически, воспринимая её как исполнение долга. Правительство представляло войну населению как исключительно оборонительную и, вероятно, короткую, возможно, всего несколько месяцев. Когда немецкой армии не удалось добиться быстрой победы, на которую все рассчитывали, эйфория сменилась суровой решимостью. Тем не менее, память об августовских событиях регулярно воскресала после поражения Германии, в том числе и политиками левого толка, стремившимися оправдать свою поддержку войны.

Предыстория

Реакция немецкого народа на начало Первой мировой войны имела корни, уходящие как минимум к основанию Германской империи в 1871 году. Поскольку объединение Германии произошло под руководством Пруссии, а Пруссия была самым густонаселенным государством в новой стране, она оказалась в состоянии стать доминирующей силой в империи. Ее сильная военная традиция, укорененная в прусской знати, привела к тому, что прусские добродетели, такие как долг, послушание, верность и дисциплина, играли важную роль в формировании среднего класса в империи. Национализм и социал-дарвинизм также были распространены среди образованных слоев населения. Вера в то, что война необходима для выживания народа, распространялась школами, университетами, молодежными группами, церквями и патриотическими обществами, такими как Пангерманский союз и Колониальное общество. Вильгельм, однако, был склонен к дипломатическим промахам, таким как телеграмма Крюгера (1896) и «Дело Daily Telegraph» (1908), которые серьезно оскорбили Великобританию. Непредсказуемая внешняя политика Германии и ее воинственная риторика, особенно во время Второго марокканского кризиса и расширения флота в конкуренции с британским, привели к заключению в 1907 году соглашения о Тройственном согласии между Великобританией, Францией и Россией. Германия чувствовала, что окружена врагами, и начала рассматривать возможность превентивной войны, которая позволила бы ей одержать быструю победу, прежде чем ее противники станут слишком сильными (см. План Шлиффена). Военная пропаганда смогла охватить массовую аудиторию сразу после начала войны и распространить убеждение, что Германия защищалась от нападения, когда объявила войну – убеждение, которое правительство считало необходимым для завоевания поддержки народа. Тот факт, что широко освещалось именно ликование, а не смирение, объясняется тем, что элита, при поддержке правительства, могла проецировать свое восприятие на все немецкое общество. Известия о поражении русских войск в битве при Танненберге в Восточной Пруссии (23–30 августа) и сообщения о победоносном марше в Бельгию ненадолго распространили военную эйфорию даже среди рабочего класса, но когда обещанная быстрая победа не состоялась, это чувство угасло.

Энтузиазм

Когда 1 августа 1914 года истек срок действия ультиматума Германии России с требованием о демобилизации, офицер из Берлинского дворца объявил о мобилизации и в самой Германии. Собравшаяся толпа, ожидающая известий, запела хора́л Иоганна Себастьяна Баха «Nun danket alle Gott» («Теперь все благодарите Бога») как яркое выражение религиозного чувства. Для некоторых немцев начало войны воспринималось как «опыт возрождения». Многие студенты видели в экзистенциальном опыте сражения возможный выход из существования, казавшегося им скучным и поверхностным. Немцы, придерживающиеся националистических взглядов, говорили об «очищающей стальной бане нации». Военный историк Манфрид Раушенштейнер считал энтузиазм по поводу войны вполне реальным фактором, оказавшим влияние на все социальные слои и политические лагеря. Перспектива войны летом 1914 года стала экраном для проекции широкого спектра политических, философских и экзистенциальных желаний: люди не воспринимали войну как нечто само собой разумеющееся, но и не находили её особенно пугающей; война была частью человеческой природы и казалась чрезвычайно захватывающей. Война представлялась идеальным способом уйти от повседневной жизни. В это чувство вливались противоречивые ощущения: усталость от современности и тоска по чему-то новому, иррациональные ожидания искупления, разрешение самых разных дилемм, преодоление стагнации. Складывалось впечатление, что войну воспринимали как спасение. Студенты, профессора, писатели, художники, священники, атеисты, анархисты, политические активисты, радикалы – все хотели стать свидетелями окончания Pax Europaea. Они видели в войне не ужас, а перемены. В день начала войны был объявлен экстренный Абитур (квалификационный экзамен по окончании средней школы). Учитывая охвативший многих молодых людей энтузиазм по поводу войны, ученикам выпускных классов (13-го класса), желавшим добровольно поступить в армию, разрешили досрочно сдать Абитур. Письменные, но не устные экзамены были отменены. За очень короткое время целые выпускные классы прошли через эту процедуру и были готовы к военной службе. Одним из них был поэт Карл Цукмайер, который позже описал этот опыт: «Для нас все это было невероятно весело. Униформа придавала даже самому отстающему ученику достоинство, против которого учитель был бессилен. Нам задавали только самые простые вопросы, так что никто не мог провалиться. Абитур, кошмар многих юных лет, превратился в семейный праздник». Среди образованной элиты были те, кто надеялся, что «Дух 1914 года» поможет залечить социальные, политические и культурные разногласия, раздиравшие Германию. Под угрозой внешней опасности новый дух общности должен был преобразить национальную жизнь. Бремя и награды войны должны были быть разделены поровну. Но ранний идеализм сменился разочарованием перед лицом суровой реальности войны.

Религиозные и культурные выражения

Некоторые церкви дали войне свое религиозное благословение. Один протестантский пастор переработал Отче наше в националистическом духе: "В Твоем милосердном терпении, прости каждый выстрел и каждый удар, который не достиг цели. Не введи нас в искушение позволить нашему гневу быть слишком мягким при осуществлении Твоего божественного суда. Избавь нас и нашего союзника от Злого и его слуг на земле. Твое Царство – немецкая земля. Даруй нам, через Твою закованную в сталь руку, прийти к власти и славе". Войну приветствовали некоторые писатели и художники. В своей книге "Мысли о войне" (Gedanken im Krieg), написанной в августе и сентябре 1914 года, Томас Манн говорил о войне как об "очищении" и выходе из мирного мира: "Мы знали этот мир, мирный мир. Разве он не кишел паразитами духа, подобно личинкам? Разве он не гнил и не вонял разлагающейся субстанцией цивилизации? Как мог художник, солдат в душе художника, не восхвалять Бога за крах мира, который так его утомил, так его совершенно утомил? Война! Мы чувствовали очищение, освобождение и огромную надежду". Поддержка войны нашла отражение в "Манифесте девяноста трех" (Manifest der 93) октября 1914 года – документе, подписанном 93 художниками и интеллектуалами, включая Манна. В защиту действий Германии в войне они ссылались на ее культуру: "Вы, знающие нас, вы, вместе с нами охранявшие высшие ценности человечества, – к вам мы также обращаемся: поверьте нам! Верьте, что мы будем вести эту войну до конца как культурный народ, для которого наследие Гете, Бетховена и Канта так же священно, как очаг и родина". Те же чувства были выражены в "Декларации преподавателей университетов Германской империи" от октября 1914 года, которую подписали почти 90% университетских преподавателей Германии: "Мы убеждены, что спасение всей европейской культуры зависит от победы, которую одержит немецкий 'милитаризм'". Следует отметить, что обе декларации были в первую очередь реакцией на всемирное возмущение действиями немецкой армии в Бельгии в начале войны. Интеллектуалы, дистанцировавшиеся от масс, представляли себя патриотами. Социолог Макс Вебер писал об "этой великой и чудесной войне" и о том, что было замечательно все еще иметь возможность ее пережить, даже если было горько не иметь права идти на фронт. Рудольф Александр Шредер в своей поэме 1915 года "Мы едем, скрытые лесами и ущельями" (Wir reiten von Wäldern und Schluchten verborgen) написал: "Ради тебя я хочу жить, ради тебя я хочу умереть, Германия, Германия". В "Прощании солдата" (Soldatenabschied) Генрих Лерш в 1914 году написал часто цитируемый рефрен: "Германия должна жить, даже если нам суждено умереть!"

Австро-Венгрия

Опыт людей в Австро-Венгерской империи в начале Первой мировой войны во многом был похож на опыт людей в Германии. Энтузиазм не был особенно широко распространен. Он был наиболее силен среди среднего класса, в крупных городах и в немецких и венгерских регионах, хотя изначально он также ощущался среди поляков и чехов. Габсбургская монархия представляла свою связь с Германской империей как Нибелунгнтреу ("Нибелунгская верность") и видела себя превосходящим оплотом цивилизации против "варварского Востока" сербов и русских. До начала войны австрийские социал-демократы поддерживали мирные инициативы и проводили антивоенные демонстрации. После начала боевых действий они надеялись, что это приведет к изменениям несправедливых политических и социальных систем не только у себя, но и по всей Европе. Это рассматривалось как шанс преодолеть декадентский пессимизм культуры аристократии Fin de siècle. Однако, как только первоначальный порыв энтузиазма утих, Двойная монархия погрузилась в период политической пассивности. Сопротивление ее военной политике возникло лишь позднее. Должен признать, чтобы быть честным, что в этом первом пробуждении масс было что-то величественное, захватывающее и даже соблазнительное, и ему было трудно противиться. Несмотря на всю мою ненависть и отвращение к войне, я не хотел бы лишиться воспоминаний, оставленных теми первыми днями. Как никогда прежде, тысячи и сотни тысяч почувствовали то, что должны были чувствовать в мирное время: что они едины. Город из двух миллионов, страна из почти пятидесяти миллионов, почувствовали в тот час, что они становятся свидетелями мировой истории, что переживают неповторимый момент, и что каждый призван отдать свое крошечное "я" в пылающую массу, чтобы очиститься от эгоизма. Все различия в классовой принадлежности, языке и религии на мгновение были поглощены волной братских чувств.

Банковские утечки и массовая истерия

Несмотря на сильную эмоциональную поддержку войны со стороны определенных групп населения, в течение июля многие люди снимали деньги со сберегательных счетов и пытались обменять бумажные деньги на золотые или серебряные монеты.

Антивоенные настроения

Противники войны были активны до 29 июля, когда Российская империя объявила о частичной мобилизации. До этого момента в общей сложности в 160 городах состоялось 288 антивоенных митингов и шествий. Например, 28 июля 1914 года антивоенные демонстрации прошли в Гамбурге и в берлинском Лустгардене, собрав более 100 000 участников, в то время как пять дней назад на улицах было 30 000 сторонников войны. Руководство Социал-демократической партии (СДПГ), тем не менее, не решалось использовать массовые протесты как средство политического давления и переходить в наступление против "восторженных патриотов". Их антивоенные усилия в основном ограничивались собраниями в закрытых помещениях, санкционированными полицией, оставляя улицы под контролем провоенных слоев среднего класса. Когда война началась, радикальный разворот в сторону ее поддержки со стороны руководства СДПГ и большинства партийных газет СДПГ вызвал гнев у значительной части рабочего класса, который в целом проявлял отчуждение и мало энтузиазма к войне даже после 1 августа.

Рабочие и крестьяне

Согласно полицейским отчетам о настроениях населения, в рабочих районах крупных промышленных городов война была встречена со скептицизмом и тревогой. В одном из гамбургских пабов полиция слышала, как рабочие спрашивали, какое отношение наследник австрийского престола имеет к ним и почему они должны отдавать за него свои жизни. Представитель СДПГ в Бремене сообщил, что 1 августа настроение среди рабочих было угрюмым: «Матери, жены и невесты провожают молодых людей на вокзал и плачут. У всех ощущение, что их ждет прямая дорога на убой». Историк Свен Оливер Мюллер отметил, что в сельской местности начало войны вызвало «почти всеобщее чувство глубокой подавленности». Мюнхенская газета Münchner Neueste Nachrichten писала: «Многие наши крестьянские семьи охвачены глубокой скорбью, поскольку отцы часто очень больших семей вынуждены уйти; сыновей, лошадей и телеги реквизировали военные власти, а урожай ждет своего часа».

Политические реакции

Когда началась война, СДПГ была крупнейшей партией в Рейхстаге и единственной, чья поддержка военных кредитов изначально вызывала сомнения. Несмотря на свою прежнюю антивоенную позицию, СДПГ единогласно проголосовала за кредиты и стала частью Burgfrieden – политического перемирия между политическими партиями, которое должно было действовать на протяжении всей войны. Председатель парламентской фракции СДПГ в Рейхстаге Хьюго Хаас в защиту действий партии заявил: «Мы не оставим свою страну в час опасности. Мы считаем, что остаемся верны принципам Интернационала, который всегда признавал право каждой нации на независимость и самооборону, и, в соответствии с этими принципами, осуждаем любую завоевательную войну». Сторонники СДПГ особенно отождествляли себя с борьбой против реакционной Российской империи. Главным представителем этой точки зрения был депутат Рейхстага Людвиг Франк, погибший на войне в качестве добровольца 3 сентября 1914 года. Внутри СДПГ бывшие противники войны из группы Ленша, Кунова и Хайниша пытались оправдать немецкий империализм, используя марксистские аргументы. Почти во всех странах, вовлеченных в войну, социалистические партии первоначально встали на сторону «защитников отечества» и, как в Германии, проголосовали за военные займы в своих парламентах. Второй Интернационал распался под давлением летом 1914 года. Национальные перемирия начали рушиться в 1916–17 годах, когда отсутствие военных успехов, несмотря на высокие потери, и ухудшающаяся продовольственная ситуация, особенно в государствах Центральных держав, находившихся под блокадой Антанты, разрушили иллюзию общности, превосходящей классовые различия. Средний класс также пострадал от войны и от перехода к военной экономике. Среди его представителей первоначальный энтузиазм сменился патриотизмом, основанным на выносливости и терпении.

Тенденции исследований

Тот факт, что фотографии чаще всего делались в городах, а журналисты и писатели, как правило, сообщали об этом из столиц, сыграл ключевую роль в формировании преобладающего образа ликующего населения. "Нельзя отрицать широкое ликование по поводу надвигающейся войны, по крайней мере, среди части населения крупных европейских столиц", – писал Иэн Кершоу. Однако нигде в Европе энтузиазм по отношению к войне не был всеобщим. Линия исследований, утверждающая, что дух 1914 года вообще не существовал, в настоящее время практически не имеет сторонников. Однако сохраняется интерес к тому, в какой степени эмоциональный подъем был культурной инсценировкой, которая определяла дискурс о событиях июля и августа 1914 года вплоть до 1970-х годов. Согласно этой точке зрения, образ всеобщего энтузиазма по поводу войны был поддержан, в частности, социал-демократами, чтобы оправдать решение их фракции в рейхстаге проголосовать за военные кредиты и присоединиться к политике Бургфриден. Многие тезисы о событиях августа 1914 года основывались на заявлениях политиков СДПГ после 1918 года, которые испытывали сильное давление, чтобы оправдать свои действия, или на источниках из числа представителей среднего класса, большинство из которых действительно были охвачены энтузиазмом по отношению к войне. В своей книге 1974 года "Wir Untertanen. Ein Deutsches Anti Geschichtsbuch" ("Мы, подданные. Немецкая антиистория") Бернт Энгельман признал массовые митинги и собрания против войны, которые вывели социал-демократов на улицы за несколько дней до ее начала, но затем отметил: "Вся нация, включая большинство социал-демократов, уже была охвачена беспрецедентной военной истерией. Все действовали так, будто на Германскую империю внезапно и без всякой вины напали злобные враги". Штеффен Брюндль также не согласился с представлением о военном энтузиазме как о сконструированной легенде. Он утверждал, что такое конструирование было бы невозможно без реальной эмоциональной атмосферы. Герберт Розински подчеркнул, что ни один очевидец никогда не забудет начало войны в августе 1914 года: "Это была не пропаганда". Кризис развивался слишком быстро, чтобы дать время для психологической подготовки". Петер Хорес выступал против "чрезмерной переоценки августовского опыта". Можно было наблюдать "весь спектр поведения между полюсами страха и энтузиазма".