Введение
«Чёрная книга коммунизма: преступления, террор, репрессии» — книга 1997 года авторства Стефана Куртуа, Анджея Пачковского, Николаса Верта, Жана-Луи Марголина и ряда других европейских учёных, документирующая историю политических репрессий со стороны коммунистических государств, включая геноцид, внесудебные казни, депортации и смерти в трудовых лагерях, а также голод, вызванный искусственно. Книга впервые была опубликована во Франции издательством Éditions Robert Laffont под названием Le Livre noir du communisme: Crimes, terreur, répression. В США её издал Гарвардский университетский пресс с предисловием Мартина Малии. Немецкое издание, выпущенное Piper Verlag, содержит главу, написанную Йоахимом Гауком. Введение написал Куртуа. Историк Франсуа Фюре первоначально должен был написать введение, но умер до того, как смог это сделать. «Чёрная книга коммунизма» была переведена на множество языков, продана миллионными тиражами и считается одной из самых влиятельных и противоречивых книг, написанных об истории коммунизма в XX веке, особенно об истории Советского Союза и других государств социалистического строя. Книга получила высокую оценку в широком спектре популярных изданий и среди историков, в то время как академическая критика и специализированные обзоры были более сдержанными или неоднозначными из-за некоторых исторических неточностей. Введение Куртуа подверглось особой критике, в том числе со стороны трёх основных авторов книги, за сравнение коммунизма с нацизмом и за указание точного числа «жертв коммунизма», которое критики сочли завышенным. Однако глава Верта была отмечена как положительная. Название книги было выбрано по аналогии с «Чёрной книгой советских евреев» — документальным свидетельством нацистских зверств на Восточном фронте, написанным Ильёй Эренбургом и Василием Гроссманом для Еврейского антифашистского комитета во время Второй мировой войны.
The Black Book of Communism: Crimes, Terror, Repression is a 1997 book by Stéphane Courtois, Andrzej Paczkowski, Nicolas Werth, Jean Louis Margolin, and several other European academics documenting a history of political repression by communist states, including genocides, extrajudicial executions, deportations, and deaths in labor camps and artificially created famines. The book was originally published in France as Le Livre noir du communisme: Crimes, terreur, répression by Éditions Robert Laffont. In the United States, it was published by Harvard University Press, with a foreword by Martin Malia. The German edition, published by Piper Verlag, includes a chapter written by Joachim Gauck. The introduction was written by Courtois. Historian François Furet was originally slated to write the introduction, but he died before being able to do so. The Black Book of Communism has been translated into numerous languages, has sold millions of copies, and is considered one of the most influential and controversial books written about the history of communism in the 20th century, in particular the history of the Soviet Union and other state socialist regimes. The work was praised by a broad range of popular press publications and historians, while academic press and specialist reviews were more critical or mixed for some historical inaccuracies. The introduction by Courtois was especially criticized, including by three of the book's main contributors, for comparing communism to Nazism and giving a definitive number of "victims of communism", which critics have described as inflated. Werth's chapter, however, stood out as a positive. The book's title was chosen to echo The Black Book of Soviet Jewry, a documentary record of Nazi atrocities in the Eastern Front, written by Ilya Ehrenburg and Vasily Grossman for the Jewish Anti Fascist Committee during World War II.
Обзор
Авторы используют термин «коммунизм» для обозначения ленинского и марксистско-ленинского коммунизма, то есть реально существовавших коммунистических режимов и «реального социализма» XX века. Они отличают его от коммунизма как такового (с маленькой буквы), который существовал на протяжении тысячелетий, тогда как «Коммунизм» (с большой буквы) начался в 1917 году с Большевистской революции, которую Стефан Куртуа описывает как государственный переворот.
Введение: "Преступления коммунизма"
Введение, написанное Куртуа, стало основным источником разногласий и было отмечено Мартином Малией в его предисловии. Куртуа пишет, что «коммунистические режимы превратили массовые преступления в полноценную систему правления» и несут ответственность за большее число жертв, чем нацизм или любая другая политическая система. Куртуа утверждает, что «коммунизм, определяющая черта "короткого двадцатого века", начавшегося в Сараево в 1914 году и завершившегося в Москве в 1991 году, оказывается в центре повествования. Коммунизм предшествовал фашизму и нацизму, пережил их обоих и оставил свой след на четырех континентах». Куртуа далее объясняет, что подразумевается под термином «коммунизм» в данной книге. По словам Куртуа, «необходимо проводить различие между доктриной коммунизма и его практикой. Коммунизм как политическая философия существует уже столетия, даже тысячелетия». Ссылаясь на «Государство» Платона и Томаса Мора как на коммунистические примеры того, что он называет утопической философией, Куртуа заявляет, что «коммунизм, который нас интересует, не существует в трансцендентной сфере идей. Этот коммунизм вполне реален; он существовал в ключевые моменты истории и в определенных странах, воплощенный в жизнь его известными лидерами», приводя в качестве примеров Фиделя Кастро, Жака Дюкло, Владимира Ленина, Жоржа Марше, Хо Ши Мина, Иосифа Сталина и Мориса Тореза. Куртуа пишет, что «независимо от роли, которую теоретические коммунистические доктрины могли сыграть в практике реального коммунизма до 1917 года», именно «коммунизм плоти и крови», как он его называет, «навязал тотальные репрессии, кульминацией которых стало государственно поддерживаемое царство террора». Затем Куртуа задается вопросом, является ли сама идеология «невиновной», утверждая, что «всегда найдутся придирки, которые будут утверждать, что реальный коммунизм не имеет ничего общего с теоретическим коммунизмом», и что «было бы абсурдно утверждать, что доктрины, изложенные до Иисуса Христа, в эпоху Возрождения или даже в девятнадцатом веке, были ответственны за события, произошедшие в двадцатом веке». Цитируя Игнацио Силоне («Революции, как деревья, узнаются по плодам»), Куртуа говорит, что «не случайно» большевики, чья партия называлась Российской социал-демократической рабочей партией, переименовали ее в Российскую коммунистическую партию, называли себя «коммунистами» и воздвигли памятники в честь Томазо Кампанеллы и Томаса Мора. Куртуа утверждает, что «преступления коммунизма до сих пор не получили справедливой и объективной оценки с исторической и моральной точек зрения».
Преамбула: "Использование жестокости"
В предисловии к английскому и американскому изданиям Малия утверждает, что «коммунизм был величайшей историей двадцатого века» и что он «установил власть над третью часть человечества и, казалось, был готов к неограниченному продвижению. На протяжении семи десятилетий он преследовал мировую политику, поляризуя мнения между теми, кто видел в нем социалистический конец истории, и теми, кто считал его наиболее масштабной тиранией в истории». По словам Малии, «более чем через восемьдесят лет после 1917 года серьезное изучение главных вопросов, поднятых марксистско-ленинским феноменом, едва началось», и что «серьезная историография была невозможна в Советской России из-за обязательной идеологии режима», далее отмечая, что «до недавнего времени научные исследования коммунизма непропорционально проводились западными учеными». Малия пишет, что «"Черная книга" предлагает первую попытку определить в целом реальный масштаб произошедшего, систематически детализируя "преступления, террор и репрессии" ленинизма от России в 1917 году до Афганистана в 1989 году». Малия также возражает против того, что он называет «басней о "добром Ленине/плохом Сталине"», утверждая, что никогда не существовало «благоприятной, начальной фазы коммунизма, прежде чем какой-то мифический "неверный поворот" сбил его с пути», и заявляя, что Ленин с самого начала ожидал и желал гражданской войны «для подавления всех "классовых врагов"; и эта война, главным образом против крестьян, продолжалась с небольшими перерывами до 1953 года». Малия далее утверждает, что Красный террор «нельзя объяснить как продолжение дореволюционных политических традиций», а скорее как «преднамеренную политику нового революционного строя; его масштабы и бесчеловечность значительно превосходили все, что было в национальной истории». Малия сожалеет о том, что «социальные ученые-позитивисты утверждали, что моральные вопросы не имеют отношения к пониманию прошлого», и критикует эту точку зрения, утверждая, что она «сводит политику и идеологию везде к антропологии». По словам Малии, в западной историографии коммунизма существует «базовая проблема», которую он описывает как «концептуальную ограниченность западных эмпирических исследований». Малия утверждает, что «эта ограниченность проистекает из предпосылки, что коммунизм можно понять в асептическом и ценностно-нейтральном ключе как чистый продукт социального процесса», критикуя тот факт, что «исследователи бесконечно настаивали на том, что Октябрьская революция была восстанием рабочих, а не партийным переворотом, хотя очевидно, что последнее произошло на волне первого». По мнению Малии, «центральный вопрос в истории коммунизма – не мимолетная рабочая "база" партии, а то, что победители Октября из интеллигенции сделали с их постоянным переворотом, и это до сих пор изучено недостаточно». Затем Малия описывает «две фантазии, обещавшие лучший советский социализм, чем тот, который фактически построили большевики». Первая из них – «бухаринская альтернатива Сталину», которую Малия описывает как «тезис, предлагающий ненасильственный рыночный путь к социализму, то есть интегральный социализм Маркса, требующий полного подавления частной собственности, прибыли и рынка». Вторая «пытается найти импульс сталинской "революции сверху" 1929–1933 годов в "культурной революции" снизу, проводимой партийными активистами и рабочими против "буржуазных" специалистов, дорогих Бухарину, революции, которая в конечном итоге привела к массовой социальной мобильности из цехов». Малия пишет, что «возможно, моральный, а не социальный подход к коммунистическому феномену может дать более точное понимание для многократно исследованного советского социального процесса, который унес жизни в масштабе, не вызвавшем научного интереса, соразмерного масштабу катастрофы».
Сравнение коммунизма и нацизма
12 ноября 1997 года тогдашний премьер-министр Франции, социалист Лионель Жоспен, отреагировал на утверждения, содержащиеся в книге, и заявил Национальному собранию, что «Революция 1917 года была одним из величайших событий века. И если [Французская коммунистическая партия (ПКФ)] так долго не осуждала сталинизм, она все же это сделала». Жоспен добавил, что «ПКФ извлекла уроки из своей истории. Она представлена в моем правительстве, и я горжусь этим». В интервью газете Die Zeit от 21 ноября 1997 года Куртуа заявил: «По моему мнению, в нацистском геноциде евреев нет ничего исключительного». Историк Амир Вайнер писал: «Сравнение с нацизмом неизбежно. Оно оправдано на основании взаимной приверженности социальной инженерии посредством насильственных методов, последовавших за этим демографических, психологических и этических последствий и, наконец, того факта, что обе системы постоянно изучали друг друга. К сожалению, авторы «Черной книги» сводят сравнение к подсчету жертв, обвиняя коммунистов в убийстве почти 100 миллионов человек, а нацистов – в 25 миллионах. В лучшем случае, такой подход является аисторичным и принижающим». Многие наблюдатели отвергли предложенное Куртуа сравнение коммунизма и нацизма, содержащееся во введении, а также утверждение, сделанное в книге, о том, что «многие из описанных ими «преступлений, террора и репрессий» каким-то образом были скрыты от широкой общественности». 21 сентября 2000 года Верт заявил газете Le Monde: «Чем больше вы сравниваете коммунизм и нацизм, тем очевиднее становятся различия». Вайнер писал, что «когда преемники Сталина открыли ворота ГУЛАГа, они позволили 3 миллионам заключенных вернуться домой. Когда союзники освободили нацистские лагеря смерти, они обнаружили тысячи человеческих скелетов, едва живых и ожидающих неминуемой казни». Историк Рональд Григор Сунь отметил, что сравнение Куртуа, в котором 100 миллионов жертв коммунизма противопоставляются 25 миллионам жертв нацизма, не учитывает «большинство из 40–60 миллионов жизней, потерянных во Второй мировой войне, за которые, возможно, главным образом отвечал Гитлер, а не Сталин». Вместе с философом Скоттом Сехоном, антрополог и исследователь гендерных исследований в постсоциалистических странах Кристен Годзи отметила, что оценка Куртуа числа жертв нацизма «удобно» исключает тех, кто был убит во Второй мировой войне. По крайней мере, один ученый в Le Monde осудил введение, основной источник разногласий, как антисемитское, а другие критики также осудили его как антисемитское, с чем Малия не согласился. В академическом журнале Nature, Society, and Thought марксистский философ Роберт Штайгервальд писал: «Основной тезис книги заключается в том, что фундаментальным преступлением нашего века был не Холокост, а существование коммунизма. Благодаря манипулированию цифрами – всего двадцать пять миллионов человеческих жизней стали жертвами Гитлера, сто миллионов – коммунизма во всем мире – создается впечатление, что коммунизм в четыре раза хуже фашизма и что Холокост не был уникально злым преступлением». Жак Семелин пишет, что Куртуа и Марголен «рассматривают классовый геноцид как эквивалент расового геноцида». Вместе с Майклом Манном они внесли вклад в «дискуссии о сравнении между нацизмом и коммунизмом», а Семелин описал это как теорию, также разработанную в «Черной книге коммунизма». Марголен вместе с Вертом обратились к этому сравнению в ответе, опубликованном в Le Monde; вместо «неразличимых зол» они подчеркнули заметное различие в идеологии. Куртуа ответил на это в той же газете эссе в 1997 году. Верт сравнил идею приписывать все преступления, совершенные коммунистическими государствами, коммунизму с идеей «бросить либералу в лицо преступления, совершенные во всех странах, которые заявляли о своей либеральности». По словам историка Анджея Пачковского, только Куртуа проводил сравнение между коммунизмом и нацизмом, в то время как другие разделы книги «фактически представляют собой узкоспециализированные монографии, которые не претендуют на всеобъемлющие объяснения». Пачковский задается вопросом, можно ли применять «один и тот же стандарт суждения, с одной стороны, к идеологии, которая была разрушительной по своей сути, которая открыто планировала геноцид и которая имела повестку дня агрессии против всех соседних (и не только соседних) государств, а с другой стороны, к идеологии, которая казалась явно противоположной, которая была основана на светском желании человечества достичь равенства и социальной справедливости и которая обещала большой скачок вперед к свободе», и отмечает, что, хотя это хороший вопрос, он не нов и неуместен, поскольку «Черная книга коммунизма» не «о коммунизме как об идеологии или даже о коммунизме как о процессе строительства государства». В статье 2001 года для Human Rights Review Владимир Тисмянеану заявил, что, хотя «аналитические различия между ними, безусловно, важны, и иногда Куртуа не уделяет им достаточного внимания», их «общность в плане полного пренебрежения к правовому буржуазному государству, правам человека и универсальности человечества, независимо от ложных расовых и классовых различий, по моему мнению, не вызывает сомнений». Тисмянеану сказал, что, проводя это сравнение, Куртуа опирался на более ранние исследования Василия Гроссмана на ту же тему в произведениях «Жизнь и судьба» и «Вечно текущая река». В 2012 году Тисмянеану написал, что «в случае коммунизма можно определить внутреннюю динамику, которая могла и действительно контрастировала с первоначальными обещаниями и вопиюще преступными практиками. Другими словами, существовал возможный поиск реформ и даже социализма с человеческим лицом в коммунистическом мире, но подобное было бы немыслимо при нацизме. Разрыв между теорией и практикой или, по крайней мере, между морально-гуманистическим марксистским (или социалистическим) кредо и ленинскими, сталинскими (или маоистскими, или красными кхмерами) экспериментами был больше, чем интеллектуальная фантазия».
Стефан Куртуа
Куртуа считает коммунизм и нацизм различными, но сопоставимыми тоталитарными системами, утверждая, что коммунистические режимы убили "приблизительно 100 миллионов человек, в отличие от приблизительно 25 миллионов жертв нацистов". Куртуа утверждает, что методы массового уничтожения нацистской Германии были заимствованы из советских методов. В качестве примера Куртуа приводит нацистского офицера СС Рудольфа Хёсса, организовавшего печально известный лагерь уничтожения – концлагерь Освенцим, который писал: "Главное управление имперской безопасности выдало комендантам полный сборник отчетов о русских концентрационных лагерях. В них подробно описывались условия и организация русских лагерей, как это было представлено бывшими заключенными, которым удалось бежать. Особое внимание уделялось тому факту, что русские, посредством массового использования принудительного труда, уничтожили целые народы". Его высказывания и сравнения были восприняты критиками как антисемитские. В докладе Комиссии Визеля критиковалось сравнение жертв ГУЛАГа с жертвами Холокоста как попытка принизить значение Холокоста. Куртуа защищался от обвинений, ссылаясь на русского еврейского писателя Василия Гроссмана, который сопоставил смерть детей кулаков со смертью еврейских детей, отправленных в газовые камеры. Куртуа утверждает, что советские преступления против народов Кавказа и крупных социальных групп в Советском Союзе можно квалифицировать как геноцид и они мало чем отличались от аналогичной политики нацистской партии. По мнению Куртуа, обе – и коммунистическая, и нацистская системы – считали "часть человечества недостойной существования. Разница заключается в том, что коммунистическая модель основана на классовой системе, а нацистская – на расе и территории". Куртуа пишет: "Здесь геноцид "класса" вполне может быть равносилен геноциду "расы" – преднамеренное морение голодом ребенка украинского кулака в результате голода, вызванного сталинским режимом, "равносильно" голодной смерти еврейского ребенка в Варшавском гетто, вызванной нацистским режимом". По словам Куртуа, "неопровержимые факты свидетельствуют о том, что коммунистические режимы стали причиной гибели приблизительно 100 миллионов человек, в то время как нацистский режим – приблизительно 25 миллионов". Куртуа далее заявляет, что "еврейский геноцид стал синонимом современного варварства, квинтэссенцией массового террора XX века. Однако в последнее время чрезмерная сосредоточенность на еврейском геноциде в попытке представить Холокост как уникальное злодеяние также препятствует оценке других эпизодов сопоставимого масштаба в коммунистическом мире. В конце концов, кажется маловероятным, что победители, способствовавшие уничтожению геноцидного аппарата, сами могли применить те же самые методы. Столкнувшись с этим парадоксом, люди обычно предпочитали закрывать на это глаза".
Мартин Малия
Малия полностью согласен с Куртуа, описывая это как " 'трагедию планетарных масштабов' , с общим числом жертв, по разным оценкам авторов книги, от 85 до 100 миллионов" и заявляя, что то, что он называет "полной силой шока", было "доставлено неизбежным сравнением этой суммы с нацизмом, который, по оценкам, в 25 миллионов оказывается явно менее убийственным, чем коммунизм". По словам Малии, "шокирующие масштабы коммунистической трагедии" "вряд ли являются новостью для любого серьезного исследователя истории двадцатого века, по крайней мере, когда рассматриваются различные ленинские режимы в отдельности". Малия упоминает аргумент Куртуа о том, что поскольку Нюрнбергская юриспруденция (Нюрнбергские принципы) включена во французское право, "классовый геноцид" коммунизма можно приравнять к "расовому геноциду" нацизма и классифицировать как преступление против человечества. Он утверждает, что Куртуа поднял вопрос о соучастии западных интеллектуалов, симпатизантов коммунистов и апологетов коммунистических лидеров в коммунистических преступлениях, и о том, что они отвергали их лишь "дискретно и в тишине". По словам Малии, французские правые были скомпрометированы связью с нацистским режимом Виши, в то время как "знание правды об СССР никогда не было чисто академическим вопросом" до публикации этой книги. Затем Малия приводит пример социалистического премьер-министра Лионеля Жоспена, которому требовались голоса коммунистов для получения парламентского большинства. В то время как правые, не связанные с голлистами, ссылались на книгу, чтобы атаковать правительство Жоспена "за укрытие союзников с нераскаявшимся "преступным прошлым"", голлисты "оставались в неловком положении". Малия пишет, что "окончательной отличительной чертой" нацизма является Холокост, который, по словам Малии, считается исторически уникальным. Он сожалеет, что "Гитлер и нацизм постоянно присутствуют в западной печати и на западном телевидении", в то время как "Сталин и коммунизм появляются лишь эпизодически", а статус бывших коммунистов не вызывает стигматизации. Малия также сожалеет о двойных стандартах в денацификации и десталинизации, ссылаясь на бывшего президента Австрии Курта Вальдхайма, который "был заклеймен во всем мире после раскрытия его нацистского прошлого", в то время как к коммунистам не применялось такое же отношение, и коммунистические памятники все еще стоят в бывших коммунистических государствах. Малия цитирует либеральную газету Le Monde, утверждающую, что "неправомерно говорить об едином коммунистическом движении от Пномпеня до Парижа. Скорее, жестокость Красных Кхмеров сопоставима с этническими убийствами в Руанде, а "сельский" коммунизм Азии радикально отличается от "городского" коммунизма Европы; или азиатский коммунизм – это, по сути, лишь антиколониальный национализм", далее утверждается, что "объединение социологически различных движений" – это "лишь уловка для увеличения числа жертв коммунизма и, следовательно, всех левых сил". Он критикует это как "европоцентричное высокомерие". Малия цитирует консервативную Le Figaro, обобщая ее ответ как "отвержение редукционистской социологии как способа оправдания коммунизма", утверждая, что "марксистско-ленинские режимы по всему миру сформированы в одну и ту же идеологическую и организационную структуру", и что "это важное замечание также содержит предостережение: социалистам любого толка нельзя доверять в сопротивлении их постоянным демонам на крайне левом фланге (народные фронты, в конце концов, не были случайностью)". Малия пишет, что, сводя политику и идеологию к антропологии, это "уверяет нас, что, в отличие от Ханны Арендт, "сходства между нацизмом и сталинизмом" недостаточны для того, чтобы сделать осуждение специфически "тоталитарным" явлением". Он критикует этот аргумент, заявляя, что "различие между нацистскими/коммунистическими системами и западными системами "не качественное, а количественное"". Следовательно, приравнивание коммунистического и нацистского террора становится клеветой времен холодной войны – идеологическим подтекстом двадцати пяти лет "ревизионистской", социально-редукционистской советской науки". Он далее критикует это, указывая на то, что "такой подход, основанный на фактах ради фактов, предполагает, что в коммунистическом терроре нет ничего специфически коммунистического, и, по-видимому, в нацистском терроре тоже". Он утверждает, что "кровавый советский эксперимент упрощается до размытого серого антропологического пятна; а Советский Союз превращается просто в еще одну страну в еще одну эпоху, не более и не менее злую, чем любой другой режим", и отвергает это как "очевидную чушь". Для Малии "проблема моральной оценки" "неразрывно связана с любым реальным пониманием прошлого" и "с тем, что значит быть человеком".
Моральная эквивалентность
Малия спрашивает: "А что насчет морального сопоставимости коммунизма и нацизма?" Малия пишет, что "после пятидесяти лет дебатов стало ясно, что вне зависимости от фактических данных, степень тоталитарного зла будет оцениваться в равной степени с учетом текущей политической конъюнктуры и исторических реалий", и что "мы всегда будем сталкиваться с двойными стандартами, пока существуют левые и правые", которые он "приблизительно определяет как приоритет сострадательного эгалитаризма для одних и первичность разумной упорядоченности для других". Малия утверждает, что "поскольку ни один из этих принципов не может быть применен абсолютно без разрушения общества, современный мир пребывает в постоянном напряжении между непреодолимым стремлением к равенству и функциональной необходимостью иерархии". Для Малии именно "этот синдром" "придает коммунизму постоянное качественное преимущество перед нацизмом при любой оценке их количественных злодеяний. Коммунистические проекты изначально заявляли о приверженности универсалистским и эгалитарным целям, в то время как нацистские проекты предлагали лишь бесстыдный национальный эгоизм", что делает их практики "сопоставимыми", а "моральные ауры" – "противоположными". Согласно этому аргументу, "нравственный человек не может иметь врагов слева", и в этой перспективе чрезмерное акцентирование преступлений коммунизма лишь "играет на руку правым", если вообще антикоммунизм не является просто маской антилиберализма". Малия цитирует Le Monde, которая считает "Черную книгу коммунизма" "неуместной, поскольку приравнивание коммунизма к нацизму устранило 'последние барьеры для легитимизации крайне правых', то есть Ле Пена". Признавая, что "партия Ле Пена и подобные ей разжигающие ненависть и ксенофобские движения в других странах Европы представляют собой тревожное новое явление, которое закономерно беспокоит всех либеральных демократов", Малия пишет, что это ни в коем случае не означает, что "преступное прошлое коммунизма следует игнорировать или преуменьшать". Малия пишет, что "устойчивость подобной софистики – именно то, почему "Черная книга" так своевременна", подобно рассуждениям Куртуа о написании книги, что "преступления коммунизма до сих пор не получили справедливой и объективной оценки с исторической и моральной точек зрения". Куртуа о "Черной книге коммунизма" говорит: "Эта книга – одна из первых попыток изучить коммунизм с акцентом на его преступную составляющую как в центральных регионах, находившихся под властью коммунистов, так и в самых отдаленных уголках земного шара. Некоторые скажут, что большинство этих преступлений были совершены в соответствии с системой законов, введенных в действие официальными институтами режимов, которые были признаны на международном уровне, а их глав государств продолжали принимать с распростертыми объятиями. Но разве не так было и с нацизмом? Преступления, которые мы собираемся разоблачить, должны оцениваться не по стандартам коммунистических режимов, а по неписаному кодексу естественных законов человечества". Куртуа отмечает, что "правовые последствия преступлений, совершенных конкретной страной, впервые были рассмотрены в 1945 году на Нюрнбергском трибунале, организованном союзниками для рассмотрения зверств, совершенных нацистами". Куртуа пишет, что "анализ всех преступлений, совершенных ленинским/сталинским режимом и в коммунистическом мире в целом, показывает преступления, которые подпадают под каждую из этих трех категорий", а именно – преступления против человечности, преступления против мира и военные преступления.
Немецкое издание: "Процесс социализма в ГДР"
Немецкое издание содержит дополнительную главу о коммунистическом режиме в Восточной Германии, поддерживаемом Советским Союзом, под названием "Die Aufarbeitung des Sozialismus in der DDR" ("Проработка социализма в ГДР"). Она состоит из двух подглав: "Политические преступления в ГДР" авторства Эрхарта Нойберта и "О сложностях работы с восприятием" Йоахима Гаука.
Прием
По словам историка Джона Винера, "Чёрная книга коммунизма" вызвала как похвалу, так и критику. Особую полемику книга вызвала во Франции, поскольку была опубликована во время судебного процесса над нацистским коллаборационистом Морисом Папоном в 1997 году за преступления против человечности, связанные с его ролью в депортации евреев из Бордо в лагеря смерти нацистской Германии. Адвокаты Папона использовали книгу в качестве доказательства в его защиту. "Чёрная книга коммунизма" оказала значительное влияние в Восточной Европе, где была принята без критики видными политиками и интеллектуалами – многие из этих интеллектуалов популяризировали её, используя терминологию и концепции, распространённые в радикальных правых кругах. По мнению политолога Стэнли Хоффмана, "[э]тот огромный труд, состоящий из работ 11 историков, социологов и журналистов, важен не столько своим содержанием, сколько общественным резонансом, который он вызвал во Франции. Верт и некоторые его коллеги возражают против "манипулирования данными о количестве погибших" (Куртуа называет цифру почти в 100 миллионов человек, включая 65 миллионов в Китае); "использования шокирующих формулировок, сопоставления исторических событий с целью утверждения сопоставимости, а затем и тождественности фашизма, нацизма и коммунизма". Действительно, Куртуа добился бы большего успеха, проявив большую сдержанность".
Академическая пресса
В то время как главы книги, описывающие события в отдельных коммунистических государствах, в основном получили одобрение, некоторые обобщения, сделанные Куртуа во введении к книге, стали предметом критики как с научной, так и с политической точек зрения. Более того, три основных автора книги (Карел Бартошек, Жан-Луи Марголин и Николя Верт) публично дистанцировались от заявлений Куртуа во введении и раскритиковали его редакционную политику. Марголин и Верт считали, что Куртуа был "одержим" достижением общей цифры в 100 миллионов убитых, что привело к "неточной и предвзятой науке", обвинили его в преувеличении числа жертв в отдельных странах и отвергли сравнение между коммунизмом и нацизмом. Несколько рецензентов особо выделили работу Верта "Государство против своего народа" как наиболее значительный и хорошо исследованный вклад в книгу. Историк Рональд Аронсон отметил, что "[Верт] стремится, к счастью, не преуменьшить и не преувеличить цифры, а точно установить, что произошло". Историк Питер Кенез критиковал главу, написанную Вертом, утверждая, что "Верт также может быть крайне небрежным историком. Он указывает число большевиков в октябре 1917 года в 2000 человек, что является нелепой недооценкой. Он цитирует письмо Ленина Александру Шляпникову, датированное 17 октября 1917 года; письмо вряд ли могло быть написано в этот день, поскольку в нем Ленин говорит о необходимости победить царское правительство и превратить войну в гражданский конфликт. Он приписывает завоевание Польши в 1915 году австро-венгерской, а не немецкой армии. Он описывает Временное правительство как "избранное". Он ошибочно утверждает, что крестьянские повстанцы во время гражданской войны нанесли больше вреда красным, чем белым, и так далее". Историк Майкл Эллман заявил, что оценка книги "не менее 500 000" смертей во время советского голода 1946–1947 годов "формулируется крайне консервативно, поскольку фактическое число жертв было намного больше", – от 1 000 000 до 1 500 000 сверхсмертей. Такие историки, как Хироаки Куромия и Марк Таугер, оспорили тезис авторов о том, что голод 1933 года был в значительной степени искусственным и геноцидным. По словам журналиста Жиля Перро, в книге игнорируется влияние международных факторов, включая военные интервенции, вторжения, санкции и перевороты, на коммунистический опыт. Историк Александр Даллин задается вопросом, "имеют ли все эти случаи, от Венгрии до Афганистана, единую сущность и, следовательно, заслуживают того, чтобы их объединили – просто потому, что они обозначены как марксистские или коммунистические – вопрос, который авторы практически не обсуждают". Историки Йенс Мекленбург и Вольфганг Випперманн написали, что связь между событиями в Камбодже Пол Пота и Советским Союзом Иосифа Сталина далеко не очевидна, и что изучение Поль Потом марксизма в Париже недостаточно для объединения радикального советского индустриализма и убийственного антиурбанизма Красных Кхмеров в одну категорию. Историк Майкл Дэвид Фокс критиковал цифры, а также идею объединения слабо связанных событий под единой категорией коммунистических смертей, обвиняя Куртуа в их манипулировании и преднамеренном завышении, которые представлены для обоснования идеи о том, что коммунизм был большим злом, чем нацизм. В частности, Дэвид Фокс критиковал идею связать смерти с некоей концепцией "общего коммунизма", определяемой до общего знаменателя партийных движений, основанных интеллектуалами. Дэвид Фокс также описал "сравнение Малии и риторическое приравнивание бывших ревизионистов социальной истории в советской области с Дэвидом Ирвингом и другими отрицателями Холокоста" как "квинтэссенцию идеологического хода". Историк Тони Джадт писал, что "миф о благонамеренных основателях – добром царе Ленине, преданном его злыми наследниками – окончательно развеян. Никто больше не сможет утверждать о незнании или неуверенности в преступной природе коммунизма". В журнале "История: обзоры новых книг" Джек М. Лаубер сравнил ее влияние с влиянием "Архипелага ГУЛАГ" Александра Солженицына. Политолог Владимир Тисманеану, чьи работы посвящены Восточной Европе, заявил, что "Черная книга коммунизма успешно демонстрирует, что коммунизм в его ленинской версии (и, надо признать, это было единственным успешным применением первоначальной догмы) с самого начала был враждебен ценностям индивидуальных прав и свободы человека". В журнале "Русская история", издаваемом Институтом истории Российской академии наук, Дженнифер Винот написала: "Черная книга коммунизма выделяется как значимая работа, которую следует считать обязательной для прочтения всем современным историкам. Каждое эссе является важным научным вкладом. В то же время эссе хорошо согласованы между собой. Интересно также, что все авторы имеют политические корни в европейской левой среде". Историк Иоланта Пекач заявила, что "архивные разоблачения Черной книги разрушают миф о благотворном, начальном этапе коммунизма до того, как он был отклонен от правильного пути обстоятельствами". Политолог Роберт Легвольд резюмировал, что авторы утверждают, что коммунизм был преступной системой, в то время как другие, такие как Верт, придерживались более нюансированных взглядов, и отметил, что "несмотря на смелую попытку Куртуа в заключении, авторы не отвечают на свой главный вопрос: почему коммунизм, оказавшись у власти, начал и оставался таким кровопролитным?". Историк Анджей Пачковский упомянул многочисленные критические замечания, включая обвинение в том, что это "грубая антикоммунистическая, антисемитская работа", и согласился с тем, что "чрезмерный морализм затрудняет объективный анализ прошлого – и, возможно, делает его невозможным", но отметил, что книга оказала два положительных эффекта, в том числе стимулировала дебаты о реализации тоталитарных идеологий и "исчерпывающий баланс об одном аспекте всемирного феномена коммунизма". По словам почетного профессора Дэвида Дж. Гэллоуэя, "Черная книга предоставляет отличный обзор исследований советской системы и систем других коммунистических государств", и отметил, что этот акцент ценен.
Популярная пресса
"Черная книга коммунизма" получила высокую оценку во многих изданиях Великобритании и Соединенных Штатов, включая East Valley Tribune, Evening Standard, Foreign Affairs, Insight on the News, Kirkus Reviews, Library Journal, The New Republic, The New York Times, The New York Times Book Review, National Review, Orlando Sentinel, Publishers Weekly, Salon, The Saturday Evening Post, The Times Literary Supplement, The Tribune, The Wall Street Journal, The Washington Post Book World, The Washington Times и The Weekly Standard. Философ Алан Райан писал: "[н]асколько книга обладает литературным стилем, это стиль ангела-хранителя, ведущего летопись; это подсчет жертв колоссального, полностью провалившегося социального, экономического, политического и психологического эксперимента. Это обвинительный акт, и он справедливо звучит как таковой". Райан заявил, что авторы не стремятся шокировать читателей, "драматизировать страдания жертв коммунизма" или сосредотачиваются на спорах о точном количестве жертв, утверждая, что нет существенной моральной разницы между более низкими и более высокими оценками. Говоря об относительной аморальности коммунизма и нацизма, Райан отметил, что "количество жертв склоняет чашу весов в сторону коммунизма", но если учитывать "внутреннее зло всего проекта", то нацизм все же хуже, поскольку он был истребительским. Историк Ноам Чомски подверг критике книгу и ее восприятие как одностороннее, приведя исследования экономиста Амартии Сена о голоде. Хотя демократические институты Индии предотвратили голод, ее избыточная смертность по сравнению с Китаем, потенциально связанная с более равномерным распределением медицинских и других ресурсов, тем не менее составляла около 4 миллионов человек в год в обычные годы. Чомски писал, что "если мы теперь применим методологию "Черной книги" к Индии, то "демократический капиталистический "эксперимент" привел к большему количеству смертей, чем вся история коммунизма во всем мире с 1917 года: более 100 миллионов смертей к 1979 году и десятки миллионов с тех пор только в Индии". Историк Жак Жульяр и философ Жан-Франсуа Ревель защищали книгу. По словам журналиста Жиля Перро, в книге не учитывается влияние международных факторов, включая военные интервенции, на опыт коммунистических режимов.
Наследие
Обсуждая "Черную книгу коммунизма" в журнале Human Rights Review, социолог Джон Торпи писал: "Учитывая относительно скромный научный вклад "Черной книги", сложно рассматривать ее иначе как политический труд. В связи с этим "Черную книгу" можно рассматривать как попытку легитимизировать требования о увековечивании памяти и возмещении ущерба тем, кто пострадал от коммунизма. Такие требования приобрели особую значимость в эпоху, когда часто вознаграждаются те, кто может доказать свою принадлежность к числу жертв прошлого". В статье 2001 года для The Journal of American History профессор истории Шейн Мэддок писал: "С момента публикации во Франции в 1997 году "Черная книга коммунизма" играет двойную роль, одновременно документируя преступления различных коммунистических режимов и являясь текстом, отражающим меняющийся статус марксизма после окончания холодной войны. Значительная часть споров вокруг книги сосредоточена на введении Стефана Куртуа, в котором он утверждает, что коммунизм представляет собой большее зло, чем нацизм, в основном опираясь на более высокую оценку числа жертв, связанных с марксизмом-ленинизмом". В книге "Криминализация коммунизма в европейском политическом пространстве после холодной войны" (2018) политолог Лаур Неймайер утверждает, что книга сыграла важную роль в том, что она называет криминализацией коммунизма в европейском политическом пространстве в постхолодной войне. По словам Неймайер, "превратив преступность в саму суть коммунизма, явно приравняв "расовый геноцид" нацизма к "классовому геноциду" коммунизма в связи с Голодомором 1932–1933 годов в Украине, "Черная книга коммунизма" способствовала легитимизации эквивалентности нацистских и коммунистических преступлений. Книга занимает видное место в "пространствах антикоммунистической деятельности", аналогично структурированных в бывших странах-сателлитах, которые являются основным источником дискурса, криминализирующего социалистический период". В статье International History Review за 2005 год историк Дональд Рид утверждает, что "Черная книга коммунизма" открыла путь к новому антикоммунизму, цитируя историка Марка Лазара, который сказал, что "так же, как тесные отношения французов с их национальной историей создали условия для "синдрома Виши", их тесные отношения с коммунистическим проектом могут иметь аналогичные последствия для национальной психики", и что Куртуа, бывший соавтор Лазара, считает, что французские интеллектуалы так и не "преодолели траур по революционной идеологии и ленинизму". В обзоре The American Historical Review за 2019 год о "Кембриджской истории коммунизма" говорится: "В отличие от упрощенных образов коммунистического руководства, представленных в идеологически ангажированных исследованиях, таких как "Черная книга коммунизма: преступления, террор, репрессии" (1997), эти эссе отличаются нюансированностью и сбалансированностью, представляя Ленина и Сталина как реальных лидеров, движимых не только коммунистической идеологией, но и политической целесообразностью, личной историей и событиями". В статье Africa Check за 2019 год Нафтали Хумало отметил, что оценка в 100 миллионов жертв, приведенная в "Черной книге коммунизма", "по-прежнему является предметом дискуссий среди историков, политологов и экономистов. Это сложное утверждение для проверки фактов, и в конечном итоге это вопрос интерпретации". В 2020 году политолог Валентин Бехр и др. писали, что "книга стала поворотным моментом в формировании единой исторической нарративной в преодолении прежнего разделения между Востоком и Западом, поскольку она способствовала созданию обновленного общеевропейского антикоммунистического движения". В редакционной статье 2021 года в экосоциалистическом журнале Capitalism Nature Socialism Сальваторе Энгель Ди Мауро и др. описывают "Черную книгу коммунизма" как "пропагандистское издание 1997 года, которое используется в современной кампании критики Китая, где Коммунистическая партия Китая намеренно отождествляется с коммунизмом. Так же, как анархизм не следует путать с хаосом и терроризмом, коммунизм не следует, как это делают некоторые правые, смешивать с государственными социалистическими режимами, которые, безусловно, требуют критики, но тем не менее должны рассматриваться как часть коммунистического движения, а не отрицать какие-либо общие черты, как это делают некоторые левые". По мнению Энгеля Ди Мауро и др., оценка в 100 миллионов жертв, популяризированная "Черной книгой коммунизма", используется как антикоммунистический троп для дискредитации любой критики капитализма и поддержки социализма.
Продолжения
За "Черной книгой коммунизма" в 2002 году последовала серия книг под названием "С чистого листа! История и память коммунизма в Европе" с тем же издателем. В первом издании был подзаголовок "Черная книга коммунизма не сказала всего". Как и первая работа, эта серия была отредактирована Куртуа. Книга была посвящена истории коммунизма в Восточной Европе. Некоторые переводы книги продавались как второй том "Черной книги коммунизма" под названиями "Das Schwarzbuch des Kommunismus 2. Das schwere Erbe der Ideologie", "Черната книга на комунизма 2. част" и "Il libro nero del comunismo europeo. Le Siècle des communismes", коллективный труд двадцати ученых, стал ответом как на "Le passé d'une Illusion" Франсуа Фюре, так и на "Черную книгу коммунизма". В ней коммунизм был представлен как ряд отдельных движений, с неоднозначными, как положительными, так и отрицательными результатами. "Черная книга коммунизма" послужила стимулом для публикации нескольких других "черных книг", в которых утверждалось, что аналогичные хроники насилия и числа погибших можно составить, изучая капитализм и колониализм. В 2007 году Куртуа редактировал "Dictionnaire du communisme" издательства Éditions Larousse. В 2008 году Куртуа участвовал в написании "Черной книги Французской революции", аналогичной работы по историческому ревизионизму, которая, как и "Черная книга коммунизма", оказалась спорной и получила преимущественно негативные отзывы от прессы и историков. Куртуа вернулся к предложенной им связи между Французской и Октябрьской революциями.