Введение

Греческий философ и софист (483–375 до н.э.)

Горгий (/ɡɔrˈdʒiːəs/; др.-греч. Γοργίας; 483–375 до н.э.) — древнегреческий софист, философ досократического периода и ритор, уроженец Леонтинои в Сицилии. Вместе с Протагором он составляет первое поколение софистов. Ряд доксографов утверждают, что он был учеником Эмпедокла, хотя и всего на несколько лет моложе его. В. К. Гатри пишет: «Как и другие софисты, он был странствующим учителем, практиковавшим в различных городах и демонстрировавшим своё мастерство публично в крупных общегреческих центрах – Олимпии и Дельфах, взимая плату за обучение и выступления. Особенностью его выступлений было задавать случайные вопросы зрителям и давать импровизированные ответы». Его называли «Горгием-нигилистом», хотя степень соответствия этого эпитета его философии остаётся предметом споров. Среди его заслуг выделяется то, что он привнёс риторику из родной Сицилии в Аттику и способствовал распространению аттического диалекта как языка литературной прозы.

Философия

Философии досократических греческих софистов вызывают споры среди ученых в целом из-за их очень тонких и неоднозначных сочинений, а также из-за того, что они наиболее известны как персонажи диалогов Платона. Однако, Горгий представляет особую трудность для современных исследователей. В то время как ученые спорят о тонкостях учений Протагора, Гиппия и Продика, они, как правило, согласны в отношении основных принципов их мировоззрения. Что касается Горгия, то ученые расходятся во мнениях даже в отношении самых базовых положений его философии, включая вопрос о том, существовала ли вообще какая-либо последовательная система его идей. Главным препятствием для понимания философии Горгия является то, что подавляющее большинство его работ утрачено, а сохранившиеся подверглись значительным изменениям со стороны позднейших переписчиков. Эти трудности усугубляются тем, что риторика Горгия часто ускользает и сбивает с толку; он выражает многие свои ключевые мысли, используя сложные, но весьма неоднозначные метафоры, сравнения и игру слов. Многие утверждения Горгия также воспринимаются как саркастические, шутливые или сатирические. В своем трактате «О риторике» Аристотель характеризует стиль красноречия Горгия как «пронизанный иронией» и утверждает, что Горгий рекомендовал отвечать на серьезность шутками, а на шутки – серьезностью. Горгий часто стирает грань между серьезным философским дискурсом и сатирой, что затрудняет ученым определение того, когда он говорит серьезно, а когда шутит. Горгий часто противоречит сам себе и придерживается непоследовательных точек зрения по различным вопросам. В результате всех этих факторов Скотт Портер Консиньи называет его «возможно, самой неуловимой из многообразных целей, на которые охотились в «Софисте» Платона. Горгия окрестили «Нигилистом», поскольку некоторые ученые интерпретировали его тезис о «несуществующем» как аргумент против существования чего-либо, что прямо поддерживается самим Горгием. По словам Алана Пратта, нигилизм – это «убеждение, что все ценности лишены основания и что ничто не может быть познано или сообщено». Он связан с пессимизмом и радикальным скептицизмом, отрицающим существование. Горгий представил свои нигилистические аргументы в трактате «О несуществующем»; однако оригинальный текст больше не существует. Мы знаем его аргументы только по комментариям Секста Эмпирика и Псевдо-Аристотеля «О Мелиссе, Ксенофане и Горгии». По-видимому, Горгий разработал три последовательных аргумента: во-первых, что ничего не существует; во-вторых, что даже если что-то существует, оно непостижимо для человека; и в-третьих, что даже если что-то постижимо, его, безусловно, нельзя сообщить или объяснить окружающим. Тем не менее, в конце XX и начале XXI века в научном сообществе сложился консенсус, что ярлык «нигилист» вводит в заблуждение, отчасти потому, что если бы его аргумент действительно был направлен на поддержку нигилизма, он был бы саморазрушительным. Сам аргумент является чем-то и претендует на передачу знания, что противоречит его явному утверждению о том, что ничего не существует и что это не может быть познано или сообщено. Жизела Стрикер утверждает: «Мне трудно поверить, что кто-либо когда-либо думал, что Горгий всерьез придерживался точки зрения, что ничего не существует, и что он, следовательно, был «нигилистом». Подобным образом, Кастон отмечает: «Горгий должен был быть не просто разочарован, но и довольно глуп, чтобы не заметить противоречия между его изложением и его содержанием». Наконец, Уорди говорит: «Это печально ошибочное прочтение упускает из виду самый очевидный результат парадоксологии Горгия (παραδοξολογία): его послание опровергает само себя и, следовательно, вместо того, чтобы представлять собой теорию логоса, оно представляет нам картину того, чем язык не может быть, того, к чему он не должен стремиться». Гигон и Ньюйгер высказывают схожие мысли.

Риторические новшества

Горгий ввел в реторику инновации, связанные со структурой и орнаментом, и представил парадоксологию – идею парадоксальной мысли и парадоксального выражения. За эти достижения Горгия назвали «отцом софистики» (Wardy 6). Горгий также известен тем, что способствовал распространению аттического греческого диалекта как языка литературной прозы. Горгий был первым оратором, который, как известно, разработал и преподавал «отличительный стиль речи» (Matsen, Rollinson and Sousa, 33). Сохранившиеся риторические работы Горгия – «Энкомий Елены» (Ἑλένης ἐγκώμιον), «Защита Паламеда» (Ὑπέρ Παλαμήδους ἀπολογία), «О несуществующем» (Περὶ τοῦ μὴ ὄντος ἢ Περὶ φύσεως) и «Эпитафиос» (Επιτάφιος) – дошли до нас через труд под названием «Technai» (Τέχναι), руководство по риторической практике, которое, возможно, состояло из моделей для запоминания и демонстрации различных принципов риторической практики (Leitch, et al. 29). Хотя некоторые ученые утверждают, что каждая работа представляет противоположные тезисы, четыре текста можно рассматривать как взаимосвязанные вклады в формирующуюся теорию и искусство (technē) риторики (McComiskey 32). Из сохранившихся работ Горгия, как считается, полностью дошли до нас только «Энкомий» и «Защита». Между тем, существуют его собственные речи – риторические, политические или иные. Некоторые из них упоминаются и цитируются Аристотелем, включая речь о греческом единстве, похоронную речь по павшим в войне афинянам и краткую цитату из «Энкомия» об элеанцах. Помимо речей, имеются парафразы трактата «О природе или несуществующем». Эти работы входят в собрание Дильса-Кранца, и хотя ученые считают этот источник надежным, многие включенные в него фрагменты искажены. Также были высказаны вопросы относительно подлинности и точности текстов, приписываемых Горгию (Consigny 4). Творения Горгия призваны быть одновременно риторическими (убеждающими) и перформативными. Он прилагает все усилия, чтобы продемонстрировать свою способность сделать абсурдную, аргументированную позицию более убедительной. Следовательно, каждая из его работ защищает непопулярные, парадоксальные и даже абсурдные позиции. Перформативный характер сочинений Горгия проявляется в том, как он игриво подходит к каждому аргументу, используя стилистические приемы, такие как пародия, искусственная фигурация и театральность (Consigny 149). Стиль аргументации Горгия можно описать как поэтику без метра (poiêsis minus meter). Горгий утверждает, что убедительные слова обладают силой (dunamis), эквивалентной силе богов и столь же могущественной, как физическая сила. В «Энкомии» Горгий сравнивает воздействие речи на душу с воздействием лекарств на тело: «Подобно тому, как разные лекарства извлекают из тела разные соки – одни останавливают болезнь, другие – жизнь, – так и слова: одни причиняют боль, другие радость, некоторые внушают страх, другие побуждают аудиторию к смелости, некоторые притупляют и околдовывают душу злым убеждением» (Горгий 32). «Энкомий» «защищает тотализирующее влияние языка». Горгий также верил, что его «магические заклинания» способны исцелить человеческую психику, контролируя сильные эмоции. Он уделял особое внимание звучанию слов, которое, подобно поэзии, могло захватить аудиторию. Его цветистый, рифмованный стиль, казалось, гипнотизировал слушателей (Herrick 42). В отличие от других софистов, таких как Протагор, Горгий не заявлял, что обучает арете (совершенству, или добродетели). Он считал, что абсолютной формы арете не существует, но она относительна к каждой ситуации. Например, добродетель раба не тождественна добродетели государственного деятеля. Он полагал, что риторика, искусство убеждения, является царицей всех наук, поскольку видел в ней technē, с помощью которой можно убедить аудиторию в любом направлении действий. Хотя риторика присутствовала в учебной программе каждого софиста, Горгий придавал ей большее значение, чем кто-либо другой. Многие дебаты о природе и ценности риторики начинаются с Горгия. Диалог Платона «Горгий» представляет собой контраргумент в отношении восхищения Горгием риторикой, ее элегантной формой и перформативным характером (Wardy 2). Диалог рассказывает историю дебатов о риторике, политике и справедливости, которые произошли во время ужина между Сократом и небольшой группой софистов. Платон пытается показать, что риторика не соответствует требованиям, чтобы считаться technē, а скорее является несколько опасным «навыком», как для оратора, так и для его аудитории, поскольку она дает невежественным возможность казаться более знающими, чем эксперты, перед публикой.

Энкомиум Елены

Encomium of Helen is considered a good example of epideictic oratory and was supposed to have been Gorgias' "show piece or demonstration piece," used to attract students (Matsen, Rollinson and Sousa, 33). In their writings, Gorgias and other sophists speculated "about the structure and function of language" as a framework for expressing the implications of action and the ways decisions about such actions were made" (Jarratt 103). And this is precisely the purpose of Gorgias' Encomium of Helen. Of the three divisions of rhetoric discussed by Aristotle in his Rhetoric (forensic, deliberative, and epideictic), the Encomium can be classified as an epideictic speech, expressing praise for Helen of Troy and relieving her of the blame she faced for leaving Sparta with Paris (Wardy 26). Helen – the proverbial "Helen of Troy" – exemplified both sexual passion and tremendous beauty for the Greeks. She was the daughter of Zeus and Leda, the Queen of Sparta, and her beauty was seen by the Trojans as the direct cause of the decade-long Trojan War between Greece and Troy. The war began after the goddesses Hera, Athena, and Aphrodite asked Paris (a Trojan prince) to select who was the most beautiful of the three. Each goddess tried to influence Paris' decision, but he ultimately chose Aphrodite, who then promised Paris the most beautiful woman. Paris then traveled to Greece where he was greeted by Helen and her husband Menelaus. Under the influence of Aphrodite, Helen allowed Paris to persuade her to elope with him. Together they traveled to Troy, not only sparking the war, but also a popular and literary tradition of blaming Helen for her wrongdoing. It is this tradition that Gorgias confronts in the Encomium. The Encomium opens with Gorgias explaining that "a man, woman, speech, deed, city or action that is worthy of praise should be honored with acclaim, but the unworthy should be branded with blame" (Gorgias 30). In the speech, Gorgias discusses the possible reasons for Helen's journey to Troy. He explains that Helen could have been persuaded in one of four ways: by the gods, by physical force, by love, or by speech (logos). If it were indeed the plan of the gods that caused Helen to depart for Troy, Gorgias argues that those who blame her should face blame themselves, "for a human's anticipation cannot restrain a god's inclination" (Gorgias 31). Gorgias explains that, by nature, the weak are ruled by the strong, and, since the gods are stronger than humans in all respects, Helen should be freed from her undesirable reputation. If, however, Helen was abducted by force, it is clear that the aggressor committed a crime. Thus, it should be he, not Helen, who should be blamed. And if Helen was persuaded by love, she should also be rid of ill repute because "if love is a god, with the divine power of the gods, how could a weaker person refuse and reject him? But if love is a human sickness and a mental weakness, it must not be blamed as a mistake, but claimed as misfortune" (Gorgias 32). Finally, if speech persuaded Helen, Gorgias claims he can easily clear her of blame. Gorgias explains: "Speech is a powerful master and achieves the most divine feats with the smallest and least evident body. It can stop fear, relieve pain, create joy, and increase pity" (Gorgias 31). It is here that Gorgias compares the effect of speech on the mind with the effect of drugs on the body. He states that Helen has the power to "lead" many bodies in competition by using her body as a weapon (Gumpert, 74). This image of "bodies led and misled, brought together and led apart, is of paramount importance in Gorgias' speech" (Gumpert, 74). While Gorgias primarily used metaphors and paradox, he famously used "figures of speech, or schemata" (Matsen, Rollinson and Sousa). This included balanced clauses (isocolon), the joining of contrasting ideas (antithesis), the structure of successive clauses (parison), and the repetition of word endings (homoeoteleuton) (Matsen, Rollinson and Sousa, 33). The Encomium shows Gorgias' interest in argumentation, as he makes his point by "systematically refuting a series of possible alternatives" (Matsen, Rollinson and Sousa, 33). It is an encomium of the "rhetorical craft itself, and a demonstration of its power over us" (Gumpert, 73). According to Van Hook, The Encomium of Helen abounds in "amplification and brevity, a rhythm making prose akin to poetry, bold metaphors and poetic or unusual epithets" (122).

Защита Паламеда

В "Обороне Паламеда" Горгий описывает логос как позитивный инструмент для создания этических аргументов (МакКомски 38). "Оборона" – это речь, в которой рассматриваются вопросы морали и политической приверженности (Consigny 38), и она защищает Паламеда, которому в греческой мифологии приписывают изобретение алфавита, письменных законов, чисел, доспехов, мер и весов (McComiskey 47). В речи Паламед защищается от обвинения в измене. В греческой мифологии Одиссей, чтобы избежать похода в Трою с Агамемноном и Менелаем за Еленой в Спарту, притворился сумасшедшим и начал сеять соль на полях. Когда Паламед бросил сына Одиссея, Телемаха, перед плугом, Одиссей уклонился от него, продемонстрировав, что он в здравом уме. Одиссей, который так и не простил Паламеду того, что тот заставил его раскрыться, позже обвинил Паламеда в предательстве греков троянцам. Вскоре после этого Паламед был осужден и убит (Jarratt 58). В этой эпидеиктической речи, как и в "Энкомии", Горгий занимается исследованием того, как правдоподобные аргументы могут вызвать сомнение в общепринятых истинах (Jarratt 59). На протяжении всего текста Горгий представляет метод составления логических (логос), этических (этос) и эмоциональных (патос) аргументов, исходя из возможностей, которые схожи с теми, что описаны Аристотелем в "Риторике". Эти типы аргументов о мотивах и возможностях, представленные в "Обороне", позже Аристотель описывает как форензические топосы. Горгий демонстрирует, что для доказательства совершения измены необходимо установить ряд возможных обстоятельств. В "Обороне" эти обстоятельства таковы: связь Паламеда с врагом, обмен залогом в виде заложников или денег, и то, что это не было обнаружено стражей или граждан. В своей защите Паламед утверждает, что небольшой суммы денег было бы недостаточно для такого масштабного предприятия, и полагает, что большая сумма, если бы такая сделка действительно состоялась, потребовала бы помощи множества сообщников для ее транспортировки. Паламед далее рассуждает, что такой обмен не мог произойти ни ночью, так как за ним наблюдали бы стражи, ни днем, так как все могли бы это увидеть. Паламед продолжает, объясняя, что если вышеупомянутые условия были бы организованы, то должны были последовать действия. Эти действия должны были быть предприняты либо с сообщниками, либо без них; однако, если бы эти сообщники были свободными людьми, они могли бы свободно раскрывать любую информацию, которой располагали, но если бы они были рабами, существовал бы риск того, что они добровольно обвинят, чтобы заслужить свободу, или будут обвинять под пытками. Рабы, говорит Паламед, ненадежны. Далее Паламед перечисляет множество возможных мотивов, все из которых он опровергает. В "Обороне" Горгий демонстрирует, что мотив требует выгоды, такой как статус, богатство, честь и безопасность, и настаивает на том, что у Паламеда не было мотива (McComiskey 47–49).

Эпитафий (или афинская похоронная речь)

Этот текст считается важным вкладом в жанр эпитафиоса. В V и IV веках до нашей эры подобные погребальные речи произносились известными ораторами на публичных похоронных церемониях в Афинах, где чествовали павших в войнах. Текст Горгия представляет собой остроумную критику пропагандистской риторики V века в имперских Афинах и послужил основой для пародии Платона «Менексен» (Consigny 2).

В древности

Платон был одним из главных критиков Горгия и учеником Сократа. Неприязнь Платона к софистическим доктринам хорошо известна, и именно в его одноименном диалоге высмеиваются как сам Горгий, так и его риторические убеждения (МакКомски 17). В своем диалоге «Горгий» Платон различает философию и риторику, характеризуя Горгия как поверхностного, оппортунистического оратора, развлекающего свою аудиторию красноречивыми словами и считающего, что нет необходимости постигать истину о реальных вещах, если человек овладел искусством убеждения. В диалоге Горгий отвечает на одно из высказываний Сократа следующим образом: «Риторика – единственная область знаний, которую вам нужно освоить. Вы можете пренебречь всем остальным и всё равно одержать верх над профессионалами!» (Платон 24). Горгий, чье сочинение «О несуществующем» считается критикой элеатской традиции и её основателя Парменида, описывает философию как своего рода обольщение, однако не отвергает её полностью, проявляя некоторое уважение к философам. Платон отвечает Горгию, вновь утверждая парменидовский идеал о том, что бытие является основополагающей субстанцией и реальностью, из которой состоит всё сущее, настаивая на том, что философия – это диалектика, отличная от риторики и превосходящая её (Варди 52). Аристотель также критикует Горгия, называя его лишь софистом, чья главная цель – наживаться, притворяясь мудрым и проницательным, тем самым обманывая публику посредством вводящих в заблуждение или софистических аргументов. Несмотря на эти негативные оценки, стиль риторики Горгия оказал значительное влияние. «Защита Елены» Горгия повлияла на «Елену» Еврипида, а его «Защита Паламеда» – на развитие западной диканической аргументации, включая, возможно, даже версию Платона «Апологии Сократа».

Современный прием

Почти на протяжении всей западной истории Горгий оставался маргинальной и малоизвестной фигурой как в философской мысли, так и в культуре в целом. Однако в XIX веке такие авторы, как немецкий философ Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770–1831) и английский классик Джордж Гроте (1794–1871), начали работать над «реабилитацией» Горгия и других софистов, стремясь изменить их устоявшуюся репутацию недобросовестных шарлатанов, обучавших людей искусству убеждения с помощью риторики в неправедных целях. Уже в 1872 году английский философ Генри Сиджвик (1838–1900) называл это «устаревшим взглядом». Современные источники продолжают утверждать, что старый стереотип о софистах неверен. Начиная с конца XX века, научный интерес к Горгию значительно возрос, и объем исследований, посвященных ему, даже начинает соперничать с объемом исследований его более традиционно популярного современника Парменида. Характерный стиль письма Горгия, изобилующий антитезами и образным языком, рассматривается как предвосхищение последующего развития мениппеанской сатиры, а в более позднее время – жанров маньеризма, гротеска и карнавала. Некоторые ученые даже утверждают, что размышления Горгия о природе знания, языка и истины предвосхищают взгляды современных философов, таких как Мартин Хайдеггер, Жак Деррида, Людвиг Витгенштейн, А. Дж. Айер, Амели Рорти и Стэнли Фиш. Тем не менее, многие академические философы по-прежнему высмеивают любые попытки представить Горгия как серьезного мыслителя.

Первичные источники

Горгий. "Похвала Елене". Антология теории и критики Нортона / Под ред. Винсента Б. Лейча и др. Нью-Йорк: W. W. Norton & Company, 2001. 30–33. Платон. Горгий. Перевод Робина Уотерфилда. Издательство Оксфордского университета, 1994.

Вторичные источники

Гамперт, Мэтью. "Прививка Елены: Похищение классического прошлого". Висконсин: Издательство Висконсинского университета, 2001. Джарратт, Сьюзан С. Переосмысление софистов: Классическая риторика в новом прочтении. Карбондейл и Эдвардсвилл: Издательство Южного Иллинойского университета, 1991. Лейтч, Винсент Б. и др., редакторы. "Антология теории и критики Нортона". Нью-Йорк: W. W. Norton & Company, 2001. МакКомски, Брюс. Горгий и искусство риторики: К целостному пониманию сохранившихся фрагментов Горгия. Taylor & Francis, Ltd., 1997. МакКомски, Брюс. Горгий и новая софистическая риторика. Карбондейл и Эдвардсвилл: Издательство Южного Иллинойского университета, 2001. Матсен, Патриция П., Филипп Роллинсон и Марион Суза. "Чтения по классической риторике", Иллинойс: Издательство Южного Иллинойского университета, 1990. Пулакос, Джон. "Софистическая риторика в классической Греции", Издательство Университета Южной Каролины, 1995. Спраг, Розамонд Кент. "Древние софисты", Издательство Hackett Publishing Company. Уокер, Джеффри. "Риторика и поэтика в античности", Нью-Йорк: Издательство Оксфордского университета, 2000. Уорди, Роберт. "Рождение риторики: Горгий, Платон и их последователи", Нью-Йорк: Routledge, 1996.