Возвращение к Мефусаилу: Пятичастная пьеса Бернарда Шоу

Введение

Пьеса, написанная Джорджем Бернардом Шоу. «Назад к Мафуселу» (Метабиологический Пятикнижие) Джорджа Бернарда Шоу состоит из предисловия «Неверный полвека» и серии из пяти пьес: «В начале: 4004 г. до н.э.» («В Эдемском саду»), «Евангелие братьев Варнавы: Настоящее время», «Дело происходит: 2170 г. н.э.», «Трагедия пожилого джентльмена: 3000 г. н.э.» и «Насколько мысль может достичь: 31 920 г. н.э.». Все они были написаны в период с 1918 по 1920 год и одновременно опубликованы издательствами Constable (Лондон) и Brentano's (Нью-Йорк) в 1921 году. Впервые пьесы были поставлены в 1922 году Нью-Йоркской театральной гильдией в старом театре Гаррика в Нью-Йорке, а в Великобритании – в Бирмингемском репертуарном театре в 1923 году.

Преамбула

В предисловии Шоу говорит о всеобщем унынии и бедности в Европе после Первой мировой войны и связывает эти проблемы с некомпетентностью правительства. Простые, примитивные общества, по его словам, легко управлялись, в то время как цивилизованные общества двадцатого века настолько сложны, что научиться управлять ими должным образом невозможно за время человеческой жизни: люди, накопившие достаточный опыт для этой цели, достигают старости и умирают. Решение Шоу – увеличение продолжительности жизни: мы должны научиться жить гораздо дольше; столетний человек должен быть моложе среднего возраста. (Когда пьесы были написаны, Шоу было около шестидесяти лет). Это изменение, как предсказывает Шоу, произойдет посредством Творческой Эволюции (эволюционного изменения, происходящего потому, что оно необходимо или желательно – ламаркистский взгляд, а не в результате естественного отбора – дарвинизм), под влиянием Жизненного Порыва (l'élan vital). Ни Творческая Эволюция, ни Жизненный Порыв не были изобретены Шоу. Он утверждает, что это его названия для того, что церкви называют Провидением, а ученые – Функциональной адаптацией и Естественным отбором (среди прочих названий), и отдает должное Анри Бергсону за его концепцию Жизненного Порыва. Тем не менее, он использует оба термина в пьесе «Человек и сверхчеловек», написанной за девять лет до публикации работы Бергсона. Эти концепции были распространены среди современников Шоу, и пьесы о Мафусаиле основаны на экстраполяциях Шоу из этих двух принципов. Хотя обе идеи утратили научную популярность к началу двадцать первого века, Шоу полностью их принимал (см. Комментарий ниже). Шоу также выступает за то, что он называет гомеопатией как педагогический метод, утверждая, что общество "может быть лишь искалечено и порабощено" образованием. "Гомеопатический" метод обучения Шоу заключался в том, чтобы лгать студентам, пока они не смогут распознать ложь и спорить с учителями.

В начале: 4004 год до н. э.

В начале: 4004 год до н.э. – аллегоричен. Адам и Ева, как воплощения первозданного человечества, обнаруживают мертвого олененка с переломанной шеей и осознают, что и им суждено когда-нибудь умереть от какого-то несчастья, хотя они не подвержены старению. Их страх смерти затмевается еще более ужасной перспективой бесконечной жизни с ее однообразием и тяготами, но они чувствуют себя обязанными жить вечно, поскольку Эдем нуждается в уходе, и только они могут этим заняться. Змей, упомянутый в Книге Бытия, предлагает решение: Лилит, которая была до них и, по сути, была их матерью, сделала их мужчиной и женщиной, наделив их способностью к размножению. Если они научатся воспроизводить себе подобных, они смогут создать других людей для ухода за садом и, таким образом, освободиться от жизни, когда пожелают. Открытие возможности смерти открывает и другие перемены, и за этим следует обсуждение, которое постепенно касается одиночества и любви, неуверенности и страха, верности и брака, а также мужества, обретенного в смехе. В конце Змей шепчет – только на ухо Еве – секрет размножения, который Ева слышит с крайне противоречивыми чувствами. Проходят несколько столетий; Ева и Адам немного постарели, но в остальном почти не изменились: она проводит время за прядением льна для ткачества, он работает в саду. Их сын Каин появляется, хвастливый и агрессивный, гордый тем, что изобрел убийство, убив своего брата Авеля. Теперь он воин, который также убивает зверей ради пропитания. Он с презрением относится к простой земледельческой жизни и вскоре грубо уходит. Ева задумчиво замечает, что жизнь – это не только убийство или копание в саду, и говорит, что ее будущие сыновья найдут себе занятия более удивительные.

Случилось: 2170 год н. э.

"Вещь происходит" начинается в 2170 году, спустя 150 лет после того, как братья Барнабасы обнародовали свои выводы, англичане остаются незрелыми на протяжении всей жизни. В результате государственные сановники превратились лишь в формальных фигур, полезных только для формальностей и церемониальных мероприятий. Основную работу правительства выполняют наемные консультанты из Африки и Китая, если только не окажутся компетентные шотландцы, ирландцы или валлийцы. (Иностранцы живут не дольше англичан, но созревают раньше.) Первая сцена открывается с президента Англии, Бурге Любина (потомка и собирательного образа политиков, представленных в "Евангелии братьев Барнабасов"), который препирается с потомком Барнабаса – по телефонам, оснащенным телевидением – о том, кто из них должен встретить американца, изобретшего метод дыхания под водой. Барнабас встречается с американским изобретателем, который хочет использовать кадры из киноархива для создания рекламного фильма, демонстрирующего важных британцев, погибших при утоплении, но которые, с помощью изобретения, могли бы избежать смерти. Бурж Любин вызывает Конфуция, главного секретаря, для получения информации о государственных делах. Конфуций, формально консультант из Китая, де-факто является главой правительства. После их разговора Бурж Любин предлагает партию в морской гольф, но Конфуций отказывается, мотивируя это тем, что он слишком зрелый для игр. Бурж Любин извиняется, говоря, что должен конфиденциально посоветоваться с министром здравоохранения. Министр здравоохранения – красивая чернокожая африканка, а президентская конференция оборачивается флиртом по видеосвязи. Ей нравится это ухаживание, но она отклоняет предложение о встрече и обрывает связь. Бурж Любин снисходительно упрекает себя за смешение романтики с бизнесом, когда врывается Барнабас, совершенно подавленный. Он сообщает, что утонувшие знаменитости на кадрах из архива – это один и тот же человек, чьи многочисленные смерти положили конец нескольким значимым карьерам. Более того, он узнал этого человека как нынешнего архиепископа Йоркского. Бурж Любин считает это невозможным и называет Барнабаса безумцем. Тем временем архиепископ, узнав о переполохе в архиве, предстает для допроса. Архиепископ – это преподобный Хаслам, возлюбленный Сэви Барнабаса, уже не юный, но достойный и уверенный в себе, выглядящий не старше пятидесяти. Он охотно признается в неоднократном имитировании смерти и объясняет, что законы, предписывающие обязательный выход на пенсию в определенном возрасте и регулирующие право на пенсию, не оставили ему выбора: когда его документы показали, что он достаточно стар для выхода на пенсию, он больше не мог сохранять свою должность, но ему всегда отказывали в пенсии, потому что он выглядел слишком молодым. Его решение состояло в том, чтобы инсценировать свою смерть и начать новую карьеру под другим именем. Барнабас яростно оспаривал законность этого и выступал за судебное преследование. Бурж Любин, понимая, что он сам или кто-то другой может оказаться долгожителем, призывает к умеренности. Обсуждение прерывает прибытие министра внутренних дел, госпожи Лютестринг, для представления своего обязательного ежеквартального отчета. И Бурж Любин, и Барнабас испытывают смущение, потому что они преклоняются перед ней, хотя и считают ее весьма привлекательной. Она с большим интересом, но без видимого удивления узнает о долголетии архиепископа, и вскоре выясняется, что она тоже долгожительница и помнит архиепископа Хаслама со времен, когда она была горничной у Франклина Барнабаса. После кратчайшего разговора они уходят вместе, очевидно намереваясь произвести на свет долгоживущих детей. За ними воцаряется смятение, потому что остальные понимают, что с раскрытием секрета другие долгожители, ранее скрывавшиеся, выйдут из тени, чтобы присоединиться к ним и сформировать колонию, которая будет представлять угрозу для людей с короткой жизнью. Однако контрмеры не принимаются, поскольку осознается, что любой из них сам может быть долгожителем, но еще не знает об этом. В этот момент министр здравоохранения снова звонит, чтобы сообщить Буржу Любину, что она передумала, и приглашает его разделить любовное приключение на борту своей яхты, в настоящее время находящейся в заливе Фишгард. Ему нужно прилететь на самолете к месту назначения и быть сброшенным рядом с яхтой на парашюте. Она выловит его, высушит и позволит природе идти своим чередом. Она возмущена, когда Бурж Любин отклоняет предложение. Причина его отказа, как он объясняет Конфуцию, заключается в том, что он не хочет рисковать заражением ревматизмом от воздействия холодных вод залива, поскольку ему, возможно, придется жить 300 лет, страдая от ревматизма. Конфуций поздравляет его с достижением первой ступени зрелости.

The Thing Happens begins in 2170, 150 years after the Barnabas brothers disclosed their inferences, Englishmen continue immature throughout their lives. As a result, governmental dignities are mere figureheads, useful only for formalities and ceremonial occasions. The hard work of government is carried out by hired consultants from Africa and China unless competent Scots, Irishmen or Welshmen chance to be available. (The foreigners live no longer than the English, but they mature early.) The first scene opens with England's president, Burge Lubin (descendant and composite of the politicians seen in The Gospel of the Brothers Barnabas) squabbling with a Barnabas descendant—via telephones equipped with television—about which of them should welcome a visiting American who has invented a method for breathing underwater. Barnabas goes to meet the American inventor, who wants to use Records Office film footage to create a
promotional cinema showing sundry important Britons who have lost their lives by drowning, but who, with the invention's help, might not have perished. Burge Lubin summons Confucius, the Chief Secretary, to brief him on governmental matters. Confucius—nominally a consultant from China— is, de facto, the head of government. After their conversation, Burge Lubin suggests a game of marine golf, but Confucius refuses on the ground that he is too mature to enjoy playing games. Burge Lubin excuses himself, saying he must confer privately with the Minister of Health. The Minister of Health is a beautiful Black African woman, and the Presidential conference turns out to be a dalliance via long distance videophone. She enjoys the flirting, but rejects a rendezvous and breaks the connection. Burge Lubin is chiding himself indulgently for mixing romance with business when Barnabas bursts in, completely overwhelmed. He reveals that the drowned notables in the film clips at the Records Office are all the same person whose multiple demises had ended several significant careers. Moreover, he has recognized the person as the currently alive and active Archbishop of York. Burge Lubin considers that impossible and calls Barnabas mad. Meanwhile, the Archbishop, having learned of the furore at the Records Office, presents himself for questioning. The Archbishop is recognizably the Reverend Haslam, Savvy Barnabas' sweetheart, no longer callow, but dignified and confident and looking no more than fifty. He readily admits repeatedly feigning death and explains that the laws enforcing mandatory retirement at a certain age and those controlling eligibility for pensions left him with no alternative: When his record showed him old enough to be retired, he could no longer keep his job but he was always denied a pension because he looked too young. His solution was to fake his death and, as a different person, begin a new career. Barnabas hotly contested the legality of this and favoured prosecuting. Burge Lubin, realising that he, or anyone else, might turn out to be long lived, counsels moderation. The discussion is interrupted by the arrival of the Domestic Minister, Mrs Lutestring to give her mandatory quarterly report. Both Burge Lubin and Barnabas are considerably put off because they stand in awe of her although they deem her quite good looking. She learns of the Archbishop's longevity with great interest but no evident surprise and it soon emerges that she, also, is long lived and remembers Archbishop Haslam from the time she was parlour maid for Franklyn Barnabas. After the briefest sort of conversation, the pair leaves together, obviously intending to produce some long lived children. Consternation reigns behind them because the others realise that, with the secret out, other long lifers, previously in hiding, will emerge to join them and form a colony that will seem a threat to short lived people. However, counter measures are not taken because it is realised that any one of them may be long lived too, but not yet aware of it. At that point the Minister of Health phones again to tell Burge Lubin she has changed her mind and invites him to share an amorous adventure aboard her yacht, presently in Fishguard Bay. He is to take an aeroplane to the location and be dropped near the yacht by parachute. She will fish him out and dry him off and then let nature take its course. She is outraged when
Burge Lubin declines the offer. The reason for his doing so, as he tells Confucius, is that he doesn't wish to risk contracting rheumatism from exposure to the cold waters of the bay, since he might have to live 300 years, rheumatic. Confucius congratulates him on having reached the first stage of maturity.

Трагедия пожилого джентльмена: 3000 год н. э.

Трагедия пожилого джентльмена начинается в 3000 году н.э. на южном берегу залива Голуэй, где старика находят сидящим на древнем каменном уступе, некогда служившем причалом для кораблей. Его лицо зарыто в ладонях, и он рыдает. К нему подходит женщина и спрашивает, не нужна ли ему помощь. Он отвечает «нет» и пытается скрыть слезы, объясняя их сенокосной лихорадкой. Она спрашивает, не иностранец ли он, но он отрицает это, говоря, что он британец, живущий в столице. «Багдад?» – спрашивает она, и он отвечает «Да», добавляя, что путешествует по этим островам по сентиментальным причинам, поскольку в древние времена они были центром Британского Содружества. Оба говорят на английском, но их культурные корни настолько различны, что общение затруднено. Она, будучи долгожительницей, не понимает метафор и говорит прямо, а он постоянно использует образные выражения вместо простых утверждений. Она принадлежит к колонии долгожителей и ей поручено оберегать тех, кто живет недолго. Она опасается, что слезы старика – признак уныния, страшной болезни, поражающей недолгожителей при общении с долгожителями старше шестидесяти. Туристам предоставляются молодые сиделки, чтобы предотвратить это, но он избежал Зозима, назначенного ему. Он снова заливается слезами, и она вызывает помощь, сообщая, что обнаружила не сопровождаемого недолгожителя, потерявшего ориентацию. В ожидании помощи она спрашивает, как ему удалось попасть на остров, поскольку обычным туристам обычно отказывают во въезде. Он говорит, что он с премьер-министром, женатым на его дочери, и с генералом Ауфштайгом, который на самом деле является императором Турании, путешествующим под вымышленным именем. Они пришли проконсультироваться с оракулом по вопросам первостепенной важности. Зозим догоняет их, отказывается от своей роли, считая себя слишком старым, и просит заменить его кем-нибудь помоложе. Зоо становится заменой. Ей всего пятьдесят шесть лет, и она выглядит скорее девятнадцатилетней в глазах пожилого джентльмена, которому приближается семьдесят. Они могут общаться – с трудом – и ведут долгий разговор, который раскрывает преимущества долгой жизни. Их беседа прерывается лишь тогда, когда приходит время консультироваться с оракулом. Император Турании, называющий себя Наполеоном, нетерпеливый к церемониям, врывается во двор храма Оракула. Он встречает женщину в вуали и требует указать ему путь к оракулу. Она говорит, что она и есть оракул, но он презирает женщин и настаивает на том, чтобы его направили к одному из старших и более опытных мужчин. Она говорит ему, что он умрет от уныния, если будет разговаривать со старшими, мужчинами или женщинами – даже с ней разговор будет опасен, если она не будет скрыта под покрывалом и одеждой, обеспечивающей изоляцию. Он вызывающе предлагает ей снять вуаль и одежду. Когда она лишь приподнимает вуаль, он кричит, что умирает, закрывает глаза и умоляет ее снова закрыться. Она повинуется и спрашивает, хочет ли он еще обратиться к старшему. Он больше не высокомерен и просит ее совета. Он говорит, что он – величайший генерал в мире, непобедимый в бою и обожаемый всеми своими последователями, хотя его победы дорого обходятся в человеческих жизнях. Он сейчас на пике своей славы, но понимает, что придет время, когда народ восстанет, и он станет жертвой. Его вопрос: «Как мне удовлетворить свой гений военачальника до самой смерти?» Оракул считает ответ простым: «Умри сейчас, прежде чем волна славы сменится», – говорит она и стреляет в него из пистолета, который он предусмотрительно предоставил. Он кричит и падает, но снова поднимается, потому что Оракул промахнулась. Он выбегает со двора, свистя, чтобы вызвать полицию, но оказывается обездвиженным силовым полем возле памятника Фальстафа, где он будет стоять и бормотать, пока не будет удобно его забрать. Зозим и Зоо, одетые в костюмы, которые они считают нелепыми, но которые требуют их недолговечные клиенты, проводят посетителей в храм. Он также впечатляет жутковатым освещением в бездонной пропасти. Зозим также принижает это зрелище, но посетители в ужасе и полностью подавлены, когда оракул появляется как бесплотная фигура среди молний и грома. Премьер-министр, теперь называемый Посланником, слишком потрясен, чтобы задать свой вопрос, пока не выпьет полпинты бренди. Так ободрившись, он помпезно говорит о величии своей партии, Поттербиллов, которые сейчас у власти, но теряют позиции перед злобной оппозиционной партией, Роттерджаками. В конечном итоге он спрашивает, будет ли целесообразно провести выборы сейчас или лучше отложить их до весны. Он умоляет оракула ответить так же, как она ответила его прославленному предшественнику, сэру Фуллеру Иствуинду. И эта просьба была удовлетворена: «Иди домой, бедный дурак», – отвечает оракул, повторяя то, что она сказала Иствуинду. После этого она исчезает, освещение становится дневным, и пропасти больше нет. Зоо снимает и складывает свой костюм – магия и тайна исчезли. Ожидаемый ответ был тем, о котором сообщил сэр Иствуинд: «Когда Британия колыбель качалась на западе, восточный ветер закалил ее и сделал великой. Пока дует восточный ветер, Британия будет процветать. Восточный ветер увянет врагов Британии в день испытаний. Пусть Роттерджаки остерегаются». Чистая выдумка, но настолько приятная избирателям, что он оставался у власти еще пятнадцать лет. Выбор премьер-министра был очевиден. Ему нужно было лишь сообщить общественности, что оракул сказал ему то же самое, что и его предшественнику, и позволить общественности поверить, что это было то, о чем сообщил сэр Иствуинд. Все присутствующие могли подтвердить правдивость этого, без необходимости лгать! Это слишком для пожилого джентльмена. Он покидает группу и ищет Оракула, умоляет ее позволить ему остаться на острове, говорит, что умрет от отвращения и отчаяния, если вернется домой. Оракул говорит ему, что он умрет от уныния, если останется. Он говорит, что пойдет на этот риск, поскольку это более почетно. Она соглашается позволить ему остаться, берет его за руки и смотрит на него. Он поднимается, застывает и падает замертво. «Бедная недолговечная вещь!» – говорит она, – «Что еще я могла для тебя сделать?»

The Tragedy of an Elderly Gentleman begins in 3000 AD, on the south shore of Galway Bay where an old man is found sitting on an ancient stone bollard, once used as a mooring for ships. His face is buried in his hands and he is sobbing. A woman approaches to ask if he needs help. He says no and tries to hide his tears, which he attributes to hay fever. She asks if he is a foreigner and he denies it and says he is a Briton who lives in the capital. "Baghdad?" she inquires and he says "Yes," adding that he is touring these islands for sentimental reasons because, in ancient times, they were the centre of the British Commonwealth. Both are speaking English, but their cultural backgrounds are so different that communication is not easy. She, being long lived understands no metaphors and speaks the literal truth, while he consistently uses figures of speech instead of stating simple facts. She belongs to a colony of long lived people and has been assigned the task of protecting short lived visitors. Her concern is that the old man's tears are a sign that he is suffering from discouragement, a dire sickness contracted by short livers when they talk to long livers over sixty. Youthful nurses are provided to tourists to keep that from happening but he has evaded Zozim, the one assigned to him. He lapses into tears and she puts in a call for help, saying she has encountered an unattended short liver who is disoriented. While awaiting help, she asks how he obtained admission to the island, since ordinary tourists are routinely turned away. He says he is with the Prime Minister, who is married to his daughter and with General Aufsteig, who is really the Emperor of Turania, travelling incognito. They have come to consult the oracle about matters of utmost importance. Zozim catches up, recuses himself as overly mature, and asks to be replaced by someone younger. Zoo is the replacement. She is a mere girl of fifty six and looks more like nineteen to the Elderly Gentleman, who is approaching seventy. They can converse—with difficulty—and have a long discussion that reveals the advantages of long living. Their conversation ends only when it comes time to consult the oracle. The Emperor of Turania, calling himself Napoleon, impatient of ceremony, bursts into the courtyard of the Temple of the Oracle. He encounters a veiled woman and demands direction to the oracle. She says she is the oracle, but he has contempt for women and insists he be directed to one of the older and more able men. She tells him he would die of discouragement if he talked to elders, male or female—even with her, conversation would be dangerous if she were not veiled and robed with insulating material. He defiantly dares her to remove her veil and robe. When she merely lifts her veil he shrieks that he is dying, covers his eyes, and begs her to veil herself again. She does so and asks if he still wants to consult an older person. No longer arrogant, he asks her for advice. He says he is the world's foremost general, invincible in battle, and adored by all his followers, although his victories cost great carnage. He is at his zenith now but realizes a time will come when the people will rebel and he will become the casualty. His question: "How am I to satisfy my genius for fighting until I die?" The Oracle thinks the answer simple: "Die now, before the tide of glory turns", she says, and fires at him with a pistol he has conveniently provided. He shrieks and falls, but rises once again, because The Oracle missed her target. He rushes from the courtyard, blowing a whistle to summon the police, but is immobilized, within a force field, near a monument of Falstaff, where he will stand and gibber until it is convenient to collect him. Zozim and Zoo, dressed impressively in costumes that they disparage as foolish, but are demanded by their short lived clients, lead the visiting party into the temple. It, too, is most impressive with a show of eerie lighting in a measureless abyss. Zozim belittles that display as well, but the visitors are overawed and become unnerved completely when the oracle appears as an insubstantial figure amidst lightnings and thunder. The Prime Minister, now called The Envoy, is too overwhelmed to ask his question until he swallows a half pint of brandy. Thus emboldened, he grandiosely speaks of the greatness of his party, the Potterbills, presently in power, but also losing ground to the villainous opposition party, the Rotterjacks. Ultimately he is asking if it would be expedient to hold elections now or better to put them off till spring. He begs the oracle to respond in the same way she did to his illustrious predecessor, Sir Fuller Eastwind. And that request was granted: "Go home, poor fool" the oracle replies— repeating what she had said to Eastwind. Whereupon she vanishes, the lighting turns to daylight and the abyss is no more. Zoo removes and folds her costume—the magic and mystery are gone. The answer they had expected was the one Sir Eastwind had reported: "When Britain was cradled in the west, the east wind hardened her and made her great. Whilst the east wind prevails Britain shall prosper. The east wind shall wither Britain's enemies in the day of contest. Let the Rotterjacks look to it." Sheer fabrication, but so pleasing to the voters that he stayed in power for another fifteen years. The Prime Minister's choice was clear. All he had to do was tell the public that the oracle had told him exactly what she told his predecessor and let the public believe it was what Sir Eastwind had reported. All present could attest to the truth of that, with no need for lying! That is too much for the Elderly Gentleman to swallow. He leaves the group and seeks out the Oracle, begs her to let him stay on the island, says he will die of disgust and despair if he goes back home. The Oracle tells him that he will die of discouragement if he stays behind. He says he'll take that chance, since it is more honourable. She agrees to let him stay and grasps his hands and looks at him. He rises, stiffens, and falls dead. "Poor short lived thing!" she says, "What else could I do for you?"

Насколько мыслимо: 31 920 год н. э.

Как далеко простирается мысль – это время, когда короткоживущие люди – лишь сноска в древней истории, а великая долговечность – норма. Открывающая сцена – залитая солнцем поляна у подножия густо заросшего холма, в теплый летний день 31 920 года нашей эры. На западной стороне стоит небольшой классический храм, а в центре поляны – мраморный алтарь в форме стола, достаточно длинный, чтобы на нем можно было лечь. Ряды изогнутых мраморных скамей, расположенных на достаточном расстоянии друг от друга, расходятся от алтаря веером. От храма к холму ведет тропа с каменными ступенями, грубо отесанными. На поляне группа юношей и девушек, всем, по-видимому, не моложе восемнадцати лет, грациозно танцуют под музыку флейт. Во время танца незнакомец, находящийся в расцвете физических сил, но с морщинистым, изъеденным временем лицом, спускается по каменной лестнице, погруженный в созерцание, и небрежно врезается в пару танцующих. Он – «Древний». Последовали протесты, и Древний извинился, сказав, что если бы знал о детской площадке, пошел бы другой дорогой. Однако, после быстрого примирения, его приглашают присоединиться к празднествам. Древний отказывается, говоря, что он слишком стар для забав; Древние должны придерживаться своих собственных способов развлечения. Он уходит, а дети обещают оставаться вечно молодыми, но Хлоя, немного старше, говорит, что чувствует влечение к образу жизни Древних. Ей почти четыре года, и она устала от детских игр. Это приводит к разрыву с двухлетним Стивеном, ее возлюбленным, но она не возражает, потому что это освобождает ее для уединения, где она может медитировать. Асис, трехлетний, безуспешно пытается его утешить, но Стивен настаивает на том, чтобы оставаться в унынии, пока не найдет нового партнера. День в детской будет насыщенным: запланировано рождение ребенка, за которым последует Фестиваль художников. Прибывает Древняя женщина, чтобы наблюдать за родами. Она спрашивает, готов ли ребенок к рождению, и Асис отвечает, что ребенок более чем готов, что она кричала и пиналась внутри своего яйца и отказывается спокойно ждать. Роды начинаются: в процессии юноши несут новую тунику, кувшины с водой, большие губки и, наконец, огромное яйцо, которое помещают на алтарь. Яйцо продолжает кричать: «Я хочу родиться! Я хочу родиться!» и внутренние удары так сильно его раскачивают, что его нужно удерживать, чтобы оно не скатилось с алтаря. Древний ловко открывает скорлупу парой пил и обнаруживает красивую девушку, выглядящую свежей и румяной, но с нитями избыточного альбумина, прилипшими к ее телу. Ей семнадцать лет. Другие дети купают ее, несмотря на ее крики и протесты. Ее ярость сменяется восторгом от красоты туники, когда они ее одевают. Она делает несколько неуверенных шагов, но быстро учится ходить, после чего Древний называет ее Амариллис, как просили другие дети. Древний тщательно осматривает новорожденную и объявляет ее пригодной для жизни. Другие дети ликуют, потому что дефектных детей безболезненно уничтожают. Она же проживет до случайной смерти, которая, по законам вероятности, неизбежна для всех. Древний оставляет детей играть. Амариллис вносит забавные эпизоды в течение остальной части представления. Начинается Фестиваль художников. Их два величайших скульптора представят свои последние шедевры, будут увенчаны цветами, удостоены дифирамб и вокруг них будут танцевать. Скульпторы Аржиллакс и Мартелл прибывают. Мартелл, по-видимому, ничего не принес, а Аржиллакса осмеивают за то, что он принес бюсты Древних, которые дети считают уродливыми; они хотят молодых красавиц, таких же, как они. Аржиллакс объясняет, что намерен разместить в храме изображения, возраст которых варьируется от новорожденного до полного расцвета зрелости. Мартелл смеется, но не насмешливо; он говорит, что тоже пытался реализовать такой проект, но разбил все свои скульптуры и выбросил инструменты. На вопрос почему, он отвечает, что только жизнь истинна и значима, и что мрамор остается мрамором, каким бы искусно он ни был обработан. Вместо скульптур он привел ученого, Пигмалиона, который является величайшим художником, которого когда-либо видел мир. Пигмалион успешно создал пару живых, искусственных людей и готов их представить, что он и делает, аудитории, нетерпеливой из-за его непонятных научных объяснений. Это мужчина и женщина, благородные по виду, красивые и великолепно одетые. Прибыв рука об руку, они рады вниманию, которое получают. Они явно смоделированы по образцу примитивных людей двадцатого века. Приятные поначалу, их поведение вскоре становится убийственным, и Пигмалион погибает, пытаясь их контролировать. Древние прибывают, почувствовав, что их помощь нужна, и безболезненно уничтожают пару. Их останки собирают с соблюдением санитарных мер и сжигают в лаборатории Пигмалиона, которая также уничтожается. Древние используют эту возможность, чтобы объяснить юным сущностям реалии жизни, сравнить художественные образы с куклами и сказать, что интерес к ним пройдет. Собственное тело – последняя из многих кукол, и оно тоже будет сброшено. Окончательная судьба человека – стать бесплотным, вихрем энергии, бессмертным и свободным скитаться среди звезд. Устав от разговоров с детьми, Древние расходятся. Когда наступает ночь, дети ищут убежища в храме. Наступает тьма, и появляется призрак Адама в виде смутного сияния. Затем приходят призраки Евы и Каина, затем Змея и Лилит, матери человечества. Каждый высказывается в соответствии со своим характером, и Лилит пророчествует о конце рабства жизни материи, после чего призраки исчезают.

As Far as Thought Can Reach is in a time when short lived people are a mere footnote in ancient history, and great longevity is the norm. The opening scene is a sunlit glade at the foot of thickly wooded hill, on a warm summer afternoon in 31,920 AD. On the west side stands a little classic temple and in the middle of the glade there is a marble altar, shaped like a table, and long enough for a man to lie on. Rows of curved marble benches, spaced well apart, fan out from the altar. A path with stairs of rough cut stone leads upward from the temple to the hill. In the glade, a group of youths and maidens, all appearing to be eighteen or older are dancing gracefully to music played on flutes. As they dance, a stranger, physically in the prime of life but with a wrinkled, timeworn face, comes down the stony stairs, rapt in contemplation, and bumps heedlessly into a pair of dancers. He is an "Ancient". Remonstrances ensue and the Ancient apologizes, saying that had he known there was a nursery here, he should have gone another way. However, after a swift reconciliation, he is invited to join the festivities. The Ancient refuses, saying he is too mature for gambolling; ancients must stick to their own ways of enjoyment. He leaves and the children pledge to stay forever young, but Chloe, somewhat older, says she feels drawn toward the ancient's way of life. She is nearly four years old and is wearying of the activities of children. This leads to a rift with two year old Stephen, her romantic partner, but she doesn't mind because it frees her to seek solitude, where she can meditate. Acís, a three year old, tries unsuccessfully to comfort him, but Stephen insists on remaining disconsolate until he finds another partner. It will be a busy day at the nursery: a birth is scheduled followed by the Festival of the Artists. A She Ancient arrives to supervise the birthing. She asks if the child is ready to be born and Acis says the child is more than ready, that she has been shouting and kicking inside her egg and refuses to wait quietly. The birthing proceeds: In procession, youths carry a new tunic, ewers of water, big sponges and, finally a huge egg, which is placed upon the altar. The egg keeps shouting "I want to be born! I want to be born!" and internal kicking rocks it so hard that it must be held steady to keep it from rolling off the altar. The Ancient deftly opens the shell using a pair of saws and reveals a pretty girl, looking fresh and rosy, but with strands of spare albumen clinging to her body. She looks seventeen years old. The other children bathe her, despite her shrieks and protestations. Her fury turns to delight with the beauty of her tunic when they dress her. She takes a few uncertain steps, but quickly learns to walk, then the Ancient names her Amaryllis, as requested by the other children. The Ancient examines the newly born carefully and pronounces her fit to live. The other children are jubilant because defective children are painlessly destroyed. She, however, will live until she has a fatal accident, which, by the laws of chance, is inevitable for everyone. The Ancient leaves the children to their play. Amaryllis provides amusing interludes throughout the remainder of the play. The Festival of the Artists begins. Their two greatest sculptors will show their latest masterpieces and be crowned with flowers, honoured with dithyrambs and have dances done around them. The sculptors, Arjillax and Martellus, arrive. Martellus apparently brought nothing and Arjillax is jeered because he brought busts of ancients, which the children think are ugly; they want youthful beauties, like themselves. Arjillax explains that he intends to place images in the temple that range in age from the newly born to the full glory of maturity. Martellus laughs, but not in mockery; he says he, too, attempted such a project, but has smashed all his sculptures and thrown away his tools. Asked why, he says life alone is true and meaningful and that marble remains marble, no matter how skilfully it is shaped. Instead of sculptures, he has brought a scientist, Pygmalion, who is a greater artist than the world has seen before. Pygmalion has successfully created a pair of living, artificial human beings and is ready to display them, which he does, to an audience made impatient by his incomprehensible scientific explanations. The creations are a man and woman, noble in appearance, beautiful to look at and splendidly attired. Arriving hand in hand, they are gratified by the attention they receive. They are plainly modelled from the primitives of the twentieth century. Pleasant at first, their behaviour soon turns murderous and Pygmalion is killed during his efforts to control them. The Ancients arrive, having sensed that they were needed, and destroy the couple painlessly. Their remains are collected, using sanitary precautions, and burnt at Pygmalion's laboratory, which is also destroyed. The Ancients make use of the occasion to explain the realities of life to the young ones, compare artistic images to dolls and to say interest in them will be outgrown. One's own body is the last of many dolls and it will be shed, as well. A man's eventual destiny is to be bodiless, a vortex of energy, immortal, and free to roam among the stars. Tired of their talk with children, the Ancients go their separate ways. As night is falling, the children seek shelter in the temple. Darkness ensues and the ghost of Adam appears as a vague radiance. Next come the ghosts of Eve and Cain, then those of the Serpent and Lilith, mother of mankind. Each has a say, in accordance with their characters, and Lilith prophesies an end of life's slavery to matter, whereupon the spectres vanish.

Майкл Холройд описывает пьесы как "шедевр мечтательности" и называет их научной фантастикой. Считается, что "Мафусаил" – единственное настоящее обращение Шоу к научной фантастике. Шоу использует элементы научной фантастики в "Метоселе", чтобы придать правдоподобность сценариям и развлечь читателей, одновременно излагая свое видение человеческой судьбы. Его основной интерес был не научным, а политическим, как он сам указывает в предисловии, где обсуждает изменения, которые считает необходимыми, прежде чем человечество сможет успешно управлять собой. Последняя пьеса, "Насколько хватает разума", не предлагает решения проблемы: люди эволюционируют до состояния свободно парящих энергетических вихрей, способных одиноко скитаться по Вселенной, и, следовательно, не нуждающихся в правительстве. Кроме того, одна из последних пьес Шоу, "Невероятные басни" (1950) также классифицируется как научная фантастика, а "Простак с Неожиданных островов" (1934) почти соответствует этому определению. Шоу высоко ценил "Назад к Мафусалу" как литературное и философское произведение; в пресс-релизе, написанном им для издателей (Constable & Co., Лондон), он утверждал, что она "заинтересует биологов, религиозных деятелей и любителей чудес в художественной литературе, а также театралов", и назвал ее своим главным достижением в драматической литературе. Он рассматривал ее скорее как книгу для чтения, чем для постановки на сцене, и был приятно удивлен, когда Лоуренс Лэнгнер в Нью-Йорке и Барри Винсент Джексон в Бирмингеме настояли на ее постановке, несмотря на ожидаемые денежные потери, которые вскоре оправдались. В отличие от пьес Шоу, написанных для сцены, которые содержат точные описания декораций, детали сценического оформления "Метосела" схематичны и служат лишь для направления воображения читателя. Когда, например, режиссер бирмингемской постановки спросил, как следует изобразить Змея, Шоу предоставил грубый эскиз и предложил нанять художника для разработки костюма, колорита и освещения. В отличие от этого, BBC смогла создать роскошные декорации, опираясь исключительно на силу описания, для своей радиопостановки 1958 года всей пьесы.

Michael Holroyd describes the plays as "a masterpiece of wishful thinking" and calls them science fiction. Methuselah is said to be Shaw's only real engagement with science fiction. Shaw uses science fictioneering in Methuselah to add plausibility to scenarios and to keep readers entertained while he propounds his vision of the human destiny. His prime interest was not scientific, but political, as stated in the Preface where he discusses changes he considers essential before mankind can govern itself successfully. The final play, As Far as the Mind Can Reach, offers no solution to the problem: Humans evolve to the point of becoming free ranging vortices of energy, able to wander, solitary, through the Universe, thus requiring no government at all. Furthermore, one of Shaw's last plays, Farfetched Fables (1950) also classifies as science fiction, and The Simpleton of the Unexpected Isles (1934). comes close to qualifying. Shaw had an exalted opinion of Back to Methuselah as both literature and philosophy; in the press release he wrote for its publishers (Constable & Co., London) he said it would "interest biologists, religious leaders, and lovers of the marvellous in fiction as well as lovers of the theatre" and described it as his supreme work in dramatic literature. He considered it a book for reading rather than playing on the stage, and was agreeably surprised when Lawrence Langner in New York and Barry Vincent Jackson in Birmingham insisted on producing it despite expectations of monetary loss, which were promptly justified. Unlike the plays Shaw wrote for staging, which include precise descriptions of the settings, the details of stage settings for Methuselah are sketchy and serve only to direct the imagination of the reader. When, e. g., the stage director for the Birmingham production asked how the Serpent was to be presented, Shaw responded with a clumsy sketch and suggested an artist be employed to design costume, colouring and lighting. The BBC, in contrast, was able to provide lavish scenery by sheer power of description for its 1958 radio production of the entire play,

Научное обоснование Шоу идеи эволюции долгоживущих людей основывалось на наследовании приобретенных признаков. Это соответствовало теориям Жана Батиста Ламарка, хотя ламаркизм приходил в упадок, а взгляды Чарльза Дарвина набирали силу в 1920 году, когда пьесы были написаны. По словам Луиса Кромптона в книге "Шоу, драматург" (стр. 252–253):
Наиболее полное научное исследование "Назад к Мафусалу" – это шеститомное издание вариорума пьесы, подготовленное Г. М. Гедюльдом в качестве докторской диссертации в Биркбекском колледже Лондонского университета (1961). Эта диссертация, состоящая из четырнадцатисот страниц, включает в себя обсуждение интеллектуального и литературного контекста, сборник около сорока изданий текста, аннотации к пяти частям, предисловие и постскриптум, а также историю театральных постановок пьесы. Копии этого издания доступны в библиотеке Голдсмитса Лондонского университета, библиотеке Лилли Индианского университета в Блумингтоне (штат Индиана) и в коллекции редких книг Техасского университета в Остине. Одна цитата из "Назад к Мафусалу" часто ошибочно приписывается Роберту Ф. Кеннеди, хотя сам Кеннеди заявил, что цитировал Шоу: "Вы видите вещи и спрашиваете: "Почему?" А я мечтаю о том, чего никогда не было, и спрашиваю: "Почему бы и нет?"