Византийская литература и историография

Введение

Византийская литература — это греческая литература Средневековья, написанная на территории Византийской империи или за её пределами. Она составляет второй период в истории греческой литературы после древнегреческой литературы. Классическая литературная традиция установила стандарт для византийских историков в понимании целей истории, подхода к предмету и стиля изложения. Их работы отличаются тщательной конкретностью и объективностью, лишены страсти и даже энтузиазма. Яркий патриотизм и личные убеждения редко проявляются. Это дипломатичные историки, эксперты в использовании исторических источников и в выдержанной тактичности, требуемой их положением в обществе; они не затворники-ученые, невежественные в мирской жизни, а люди, выделявшиеся в общественной деятельности: юристы, такие как Прокопий, Агафий, Евагрий, Михаил Атталиат, государственные деятели, такие как Иоанн Киннам, Никита Акоминат, Георгий Пахимер, Лаоник Халкондиль; военачальники и дипломаты, такие как Никифор Вриенний Младший, Георгий Акрополит, Георгий Франц; и даже императоры, такие как Константин Багрянородный, Анна Комнина, Иоанн VI Кантакузин и другие. Таким образом, византийские историки представляют собой не только социальный, но и интеллектуальный цвет своей эпохи, напоминая в этом своих греческих предшественников, Геродота, Фукидида, Ксенофонта и Полибия, которые стали их наставниками и образцами. Иногда византиец выбирает классического писателя для подражания в методе и стиле. Однако большинство брали в качестве образцов нескольких авторов, обычай, породивший своеобразный мозаичный стиль, весьма характерный для византийцев. Хотя это часто было результатом искреннего сочувствия, это препятствовало развитию индивидуального стиля. Если бы такой выдающийся историк, как Прокопий, ориентировался в своей работе на Полибия, а не на Фукидида, византийская историография, возможно, следовала бы естественной преемственности стиля и метода эллинистической эпохе. Однако эллинистические «аттикисты» оказали глубокое влияние на вкусы последующих поколений, восхваляя стиль афинской золотой эпохи. Не случайно военные деятели, такие как Никифор Вриенний (XI–XII века) и Иоанн Киннам (XII век), подражали Ксенофонту в точности выражения, а философ Никифор Григорас (XIII век) взял Платона за образец. С другой стороны, вероятно, это случайность, что писатели, подготовленные в области богословия, такие как Лев Диакон и Георгий Пахимер, решили подражать гомеровским оборотам. В целом, именно в более поздних исторических трудах наиболее отчетливо проявляется дуализм византийской цивилизации — церковно-политическое содержание в классической форме. Хотя византийские историки в основном опирались на иностранные модели и, кажется, формировали непрерывную цепь, где каждый наследует предыдущему, они не сливаются в единое целое. Большинство историков относятся либо к периоду VI–VII веков, охватывающему правление восточноримских императоров, либо к периоду XI–XV веков при Комнинах и Палеологах. В период своего расцвета при македонской династии (IX–X века) византийский мир породил великих героев, но не великих историков, за исключением единственной фигуры императора Константина VII Багрянородного. Первый период доминирует Прокопий благодаря тематике и литературной значимости. В типично византийском духе его «Анекдоты» резко критикуют императора Юстиниана I, в то время как «О зданиях» восхваляют его. В литературе и истории он следует классическим образцам, что проявляется в точности и ясности его повествования, унаследованной от Фукидида, и в достоверности информации, качествах, особенно ценных для историка. Прокопий и в значительной степени его преемник Агафий остаются образцами описательного стиля вплоть до XI века. Прокопий — первый представитель витиеватого византийского стиля в литературе, и в этом отношении превзойден только Феофилактом Симокаттой в VII веке. Однако, несмотря на неклассическую форму, они приближаются к древним в своей свободе от церковных и догматических тенденций. Между историческими трудами первого и второго периодов существует обособленная серия работ, которые по содержанию и форме резко контрастируют с обеими вышеупомянутыми группами. Это труды, приписываемые императору Константину VII Багрянородному (X век), посвященные управлению империей, её политическому делению и церемониям византийского двора. Они посвящены внутренним условиям империи, а первая и третья работы отличаются использованием разговорного языка. Первая является важным источником этнологической информации, а последняя представляет собой интересный вклад в историю цивилизации. Вторая группа историков демонстрирует классический эклектизм, скрывающий неклассическую партийность и религиозный фанатизм. Наслаждаясь классическими формами, историки периода Комнинов и Палеологов были лишены классического духа. Хотя многие обладали более сильными и сочувствующими личностями, чем школа Прокопия, именно сила этих личностей и их тесная связь с императорским правительством препятствовали их объективности, порождая субъективные, партийные работы. Так, «Алексиада», педантичный труд принцессы Анны Комнины, прославляет её отца Алексея и начатую им имперскую реорганизацию; историческое произведение её мужа, Никифора Вриенния, описывает внутренние конфликты, сопровождавшие возвышение Комнинов в форме семейной хроники (конец XI века); Иоанн VI Кантакузин самодовольно повествует о своих достижениях (XIV век). Эта группа демонстрирует поразительные антитезы как личного, так и объективного характера. Наряду с Киннамом, честно ненавидевшим всё западное, стоят широкие взгляды Никиты Акомината (XII век) и снисходительный, но достойный Георгий Акрополит (XIII век); наряду с теологическим полемистом Пахимером (XIII век) — светский человек Никифор Григорас (XIV век), хорошо разбирающийся в философии и классике. Хотя они субъективны в вопросах внутренней византийской истории, они и другие историки этого периода заслуживают доверия в своих описаниях внешних событий и особенно ценны как источники для первого появления славян и турок.

Literature of the Byzantine Empire

Byzantine literature is the Greek literature of the Middle Ages, whether written in the territory of the Byzantine Empire or outside its borders. It forms the second period in the history of Greek literature after Ancient Greek literature.]] Classical literary tradition set the standard for Byzantine historians in their grasp of the aims of history, the manner of handling their subjects, and in style of composition. Their works are thoroughly concrete and objective in character, without passion, and even without enthusiasm. Ardent patriotism and personal convictions are rarely evident. They are diplomatic historians, expert in the use of historical sources and in the polished tact called for by their social position; they are not cIoset scholars, ignorant of the world, but men who stood out in public life: jurists like Procopius, Agathias, Evagrius, Michael Attaliates, statesmen like Joannes Cinnamus, Nicetas Acominatus, Georgius Pachymeres, Laonicus Chalcondyles; generals and diplomats like Nicephorus Bryennius the Younger, George Acropolites, Georgius Phrantzes; and even crowned heads, like Constantine Porphyrogenitus, Anna Comnena, John VI Cantacuzene, and others. The Byzantine historians thus represent not only the social but also the intellectual flower of their time, resembling in this their Greek predecessors, Herodotus, Thucydides, Xenophon, and Polybius, who became their guides and models. Sometimes a Byzantine chooses a classic writer to imitate in method and style. The majority, however, took as models several authors, a custom which gave rise to a peculiar mosaic style, quite characteristic of the Byzantines. While often the result of a real community of feeling, it effectively prevented development of an individual style. Had such a preëminent historian as Procopius modeled his work after Polybius rather than Thucydides, Byzantine histories may have followed a natural continuity in style and method with the Hellenic era. The Hellenistic "Atticists" however had impressed their tastes thoroughly on later centuries, celebrating the style of the Athenian golden age. It is no accident that military characters like Nicephorus Bryennius (11th and 12th centuries) and Joannes Cinnamus (12th century) emulated Xenophon in the precision of their diction, or that a philosopher like Nicephorus Gregoras (13th century) took Plato as his model. On the other hand, it is doubtless due to chance that writers trained in theology like Leo Diaconus and Georgius Pachymeres chose to emulate Homeric turns. On the whole it is in the later historians that the dualism of Byzantine civilization—ecclesiastico political matter in classical form—becomes most apparent. While Byzantine historians were mostly dependent on foreign models, and seem to form a continuous series in which each succeeds the last, they do not blend into a uniform whole. Most of the historians come in either the period embracing the 6th and 7th centuries during the reigns of the East Roman emperors, or that extending from the 11th to the 15th century under the Comneni and the Palaeologi. At its zenith under the Macedonian dynasty (the 9th and 10th centuries) the Byzantine world produced great heroes, but no great historians, excepting the solitary figure of the Emperor Constantine VII Porphyrogenitus. The first period is dominated by Procopius because of his subject matter and his literary importance. Typically Byzantine, his Anekdota depreciates Emperor Justinian I as emphatically as his Peri Ktismaton apotheosizes him. In literature and history though, he follows classical models, as is evident in the precision and lucidity of his narrative acquired from Thucydides, and in the reliability of his information, qualities of special merit in the historian. Procopius and to a great degree his successor Agathias remain the models of descriptive style as late as the 11th century. Procopius is the first representative of the ornate Byzantine style in literature and in this is surpassed only by Theophylaktos Simokattes in the 7th century. Despite their unclassical form, however, they approach the ancients in their freedom from ecclesiastical and dogmatic tendencies. Between the historical writings of the first period and those of the second, there is an isolated series of works which in matter and form offer a strong contrast to both the aforesaid groups. These are the works under the name of the Emperor Constantine VII Porphyrogenitus (10th century), dealing respectively with the administration of the empire, its political division, and the ceremonies of the Byzantine Court. They treat of the internal conditions of the empire, and the first and third are distinguished by their use of a popular tongue. The first is an important source of ethnological information, while the last is an interesting contribution to the history of civilization. The second group of historians present a classical eclecticism veiling an unclassical partisanship and theological fanaticism. Revelling in classical forms, the historians of the period of the Comneni and Palaeologi were devoid of the classical spirit. While many had stronger, more sympathetic personalities than the school of Procopius, the very vigor of these individuals and their close ties to the imperial government served to hamper their objectivity, producing subjective, partisan works. Thus the "Alexiad", the pedantic work of Princess Anna Comnena, glorifies her father Alexius and the imperial reorganization he began; the historical work of her husband, Nicephorus Bryennius, describes the internal conflicts that accompanied the rise of the Comneni in the form of a family chronicle (late 11th century); John VI Cantacuzene self complacently narrates his own achievements (14th century). This group exhibits striking antitheses both personal and objective. Beside Cinnamus, who honestly hated everything Western, stand the broad minded Nicetas Acominatus (12th century) and the conciliatory but dignified Georgius Acropolites (13th century); beside the theological polemicist Pachymeres (13th century), stands the man of the world, Nicephorus Gregoras (14th century), well versed in philosophy and the classics. Though subjective in matters of internal Byzantine history, these and others of this period are trustworthy in their accounts of external events, and especially valuable as sources for the first appearance of the Slavs and Turks.

Хроники

В отличие от исторических трудов, византийские хроники предназначались для широкой публики, что обуславливает разницу в их происхождении, развитии и распространении, а также в характере, методе и стиле. Хотя истоки хроники еще не были удовлетворительно прослежены, их сравнительно позднее появление (VI век) и полное отступление от эллинистической традиции указывают на их достаточно недавнее происхождение. Литература хроник изначально чужда греческой цивилизации, и первая из них была составлена необразованными сирийцами. Предполагаемый прототип – «Хронография» Секста Юлия Африканского – указывает на восточнохристианский источник. Не связанная с известными личностями и оторванная от большого мира, она следует моделям, ограниченным собственной узкой сферой. IX век ознаменовался зенитом византийской хроники, в период упадка исторической литературы. Впоследствии она резко приходит в упадок; более поздние хронисты, известные вплоть до XII века, черпают информацию как из современных источников, так и, хотя и редко, из более ранних историков. В эпоху Палеологов выдающихся хронистов не появляется. Хроники были не только важным источником по истории византийской цивилизации, но и способствовали распространению культуры, передавая византийское наследие прибывшим славянам, мадьярам и тюркам. Отражая представления народной сознательности – чудесные и ужасные события, изображенные яркими красками и истолкованные в христианском духе – они оказали значительное влияние. Метод обработки материала примитивен: под каждой частью лежит более старый источник, лишь незначительно измененный, так что всё напоминает скорее лоскутное одеяло, чем искусно выполненную мозаику историков. Они представляют собой богатый материал для сравнительной лингвистики, поскольку их язык – это чисто народная речь, свидетельствующая о низком уровне образования автора и аудитории. Наиболее репрезентативными византийскими хрониками являются три хроники Иоанна Малалы, Феофана Исповедника и Иоанна Зонары соответственно. Первая – самая ранняя христианская византийская монастырская хроника, составленная в Антиохии в VI веке эллинизированным сирийцем и монофизитским богословом. Изначально это была городская хроника, впоследствии расширенная до всемирной. Это популярный исторический труд, полный исторических и хронологических ошибок, и первый памятник чисто народной эллинистической цивилизации. Являясь главным источником для большинства поздних хронистов, а также для некоторых церковных историков, она также является первой популярной историей, переведенной на древнецерковнославянский язык (ок. начала X века). Превосходящая по содержанию и форме, и более соответствующая историческим стандартам, – «Хроника» Феофана, монаха IX века из Малой Азии, которая, в свою очередь, послужила образцом для более поздних хроник. Она содержит ценную информацию из утраченных источников, а ее значение для западного мира обусловлено тем, что к концу IX века она была переведена на латинский язык. Третьим ориентиром в истории византийских хроник является Всемирная хроника Зонары XII века. Она в некоторой степени отражает атмосферу Комнинского Возрождения; повествование не только лучше, чем у Феофана, но и в текст включены многочисленные отрывки из древних авторов. Она была переведена не только на славянский и латинский, но и на итальянский и французский языки (XVI век).

Unlike the historical works, Byzantine chronicles were intended for the general public; hence the difference in their origin, development, and diffusion, as well as in their character, method, and style. While the roots of the chronicle have not yet been satisfactorily traced, their comparatively late appearance (6th century) and total remove from Hellenistic tradition places their origins as fairly recent. The chronicle literature is originally foreign to Greek civilization, the first of which was composed by uneducated Syrians. Its presumable prototype, the "Chronography" of Sextus Julius Africanus, points to an Oriental Christian source. Unconnected with persons of distinction and out of touch with the great world, it follows models bound within its own narrow sphere. The 9th century saw the zenith of the Byzantine chronicle, during the nadir of historical literature. Afterwards it declines abruptly; the lesser chroniclers, seen as late as the 12th century, draw partly from contemporary and partly, though rarely, from earlier historians. In the Palaeologi period no chroniclers of note appear. Not only important sources for the history of Byzantine civilization, the chronicles themselves contributed to the spread of civilization, passing Byzantine culture to the arriving Slavic, Magyar, and Turkic peoples. Depicting as they did what lay within the popular consciousness—events wonderful and dreadful painted in glaring colours and interpreted in a Christian sense—their influence was considerable. The method of handling materials is primitive—beneath each section lies some older source only slightly modified, so that the whole resembles a patchwork of materials rather than the ingenious mosaic of the historians. They are a rich store for comparative linguistics, as their diction is purely the popular tongue, bespeaking the poor education of author and audience. Representative Byzantine chronicles are the three of Joannes Malalas, Theophanes Confessor, and Joannes Zonaras, respectively. The first is the earliest Christian Byzantine monastic chronicle, composed in the Antioch in the 6th century by a hellenized Syrian and Monophysite theologian. Originally a city chronicle, it was expanded into a world chronicle. It is a popular historical work, full of historical and chronological errors, and the first monument of a purely popular Hellenistic civilization. The chief source for most of the later chroniclers as well as for a few church historians, it is also the earliest popular history translated into Old Church Slavonic (c. early 10th century). Superior in substance and form, and more properly historical, is the Chronicle of Theophanes, a 9th century monk of Asia Minor, and in its turn a model for later chronicles. It contains much valuable information from lost sources, and its importance for the Western world is due to the fact that by the end of the 9th century it had to be translated into Latin. A third guide post in the history of Byzantine chronicles is the 12th century Universal Chronicle of Zonaras. It reflects somewhat the atmosphere of the Comneni renaissance; not only is the narrative better than that of Theophanes, but many passages from ancient writers are worked into the text. It was translated not only into Slavic and Latin, but into Italian and French as well (16th century).

Энциклопедисты и эссеисты

Дух антикварного изучения пробудился в Византии раньше, чем на Западе, но начался он с мирянских теологов, а не с простых мирян. По этой причине он всегда сохранял схоластический оттенок; византийский гуманистический дух в равной мере ценил античность и Средневековье. Преимущественно направленный на систематический сбор и отбор рукописей, выраженный интерес к литературе древней Греции впервые проявился в Константинополе в конце IX века. С XII века начинается период оригинальных произведений, подражающих античным образцам, возрождение александрийского эссе и риторической литературы, ряд писателей демонстрируют живую оригинальность. Относительно обособленно между этими двумя периодами стоит Михаил Пселл (XI век) – универсальный гений, соединяющий эти эпохи. В то время как гуманизм IX и X веков сохранял богословскую окраску и враждебное отношение к Западу, в XII–XIV веках несколько писателей стремились освободиться от ортодоксального классицизма, чтобы достичь истинного гуманизма, став предвестниками итальянского Возрождения. Новый дух впервые нашел выражение в академии, основанной для классических исследований в Константинополе в 863 году. Примерно в то же время широко образованный и энергичный Фотий, патриарх города и величайший государственный деятель греческой церкви (820–897 гг.), с энтузиазмом собирал забытые рукописи, возрождал забытые произведения античности и заново открывал утраченные работы; его внимание было главным образом сосредоточено на прозаических произведениях, что свидетельствует о его прагматизме. Фотий делал отрывки или выписки из всех обнаруженных им работ, формируя начало своей знаменитой «Библиотеки», которая, хотя и сухая и схематичная, остается самым ценным литературным сборником Средневековья, содержащим достоверные резюме многих древних работ, ныне утраченных, а также хорошие характеристики и анализы, такие как работы Лукиана и Гелиодора. Эта энциклопедическая деятельность была более усердно продолжена в X веке, особенно в систематическом сборе материалов, связанных с императором Константином VII Порфирогенитом. Ученые также составляли обширные компиляции, упорядоченные по темам, на основе более ранних источников. Среди них была фрагментарная энциклопедия политической науки, содержащая выдержки из классического, александрийского и римско-византийского периодов. Эти работы, вместе с коллекцией древних эпиграмм, известной как «Антология Палатина», и научным словарем, известным как «Суда», делают X век веком энциклопедий. Типичным представителем этого периода в следующем веке является величайший энциклопедист византийской литературы Михаил Пселл. Он – юрист и светский человек, стоящий на границе между Средневековьем и новым временем, обладающий восприимчивым и продуктивным умом. В отличие от Фотия, который больше интересовался отдельными философскими аргументами, Пселл не недооценивает старых философов и сам склонен к философствованию. Он был первым в своем интеллектуальном кругу, кто возвысил философию Платона над философией Аристотеля и начал преподавать философию как профессор. Превзойдя Фотия по интеллекту и остроумию, ему не хватает достоинства и твердости характера этого ученого. Неутолимый блеск характеризовал его жизнь и литературную деятельность. Сначала юрист, затем профессор, то монах, то придворный чиновник, он закончил свою карьеру в качестве премьер-министра. Он был одинаково искусен и многогранен в своей литературной работе; в гармонии с отполированной, податливой натурой придворного – его элегантный платонический стиль писем и речей. Его обширная переписка предоставляет неисчерпаемый материал, иллюстрирующий его личный и литературный характер. Благородное влияние его аттических образцов заметно в его речах, особенно в погребальных панегириках; произнесенная по случаю смерти матери речь свидетельствует о глубокой чувствительности. Пселл был более поэтичным, чем Фотий, как показывают некоторые его стихотворения, хотя они больше обязаны сатирической фантазии и случаю, чем глубокому поэтическому чувству. Хотя Пселл демонстрирует больше формального мастерства, чем творческой силы, его таланты проявились в эпоху, особенно отсталую в эстетическом отношении. Интеллектуальная свобода великих ученых (полиисторов), как церковных, так и светских, в последующие века была бы немыслима без триумфа Пселла над византийской схоластикой. В то время как среди его последователей – таких как Никифор Блемид и Гиртакен – встречаются натуры столь же испорченные, как и у самого Пселла, большинство из них отмечены прямотой намерений, искренностью чувств и благотворно широкой культурой. Среди этих великих умов и сильных характеров XII века особенно выделяются несколько теологов, например, Евстафий Фессалоникийский, Михаил Италик и Михаил Акоминат; в XIII и XIV веках – несколько светских ученых, таких как Максим Плануд, Феодор Метокхит и, прежде всего, Никифор Григорас. О трех теологах лучше всего судить по их письмам и небольшим случайнам. Евстафий представляется наиболее важным, написав глубокие комментарии к Гомеру и Пиндару наряду с оригинальными работами, которые откровенны, смелы и полемичны, направленные на исправление всякого зла. В одном из своих трудов он нападает на коррупцию и интеллектуальную стагнацию монашеской жизни того времени; в другой полемике он обличает лицемерие и показную святость своего времени; в третьей он осуждает самодовольство и высокомерие византийских священников. Риторик Михаил Италик, впоследствии епископ, нападает на главную слабость византийской литературы – внешнее подражание; он сделал это, получив работу от патриарха, которая была просто беспорядочной коллекцией фрагментов из других писателей, настолько плохо составленной, что источники были сразу узнаваемы. Ученик и друг Евстафия, Михаил Акоминат (XII–XIII века), архиепископ Афинский и брат историка Никиты Акомината. Его вступительная речь, произнесенная на Акрополе, демонстрирует как глубокие классические знания, так и высокий энтузиазм, несмотря на материальный и духовный упадок его времени. Эти жалкие условия побудили его сочинить элегию, знаменитую своей уникальностью, об упадке Афин – своего рода поэтическую и антикварную апелляцию к утраченной величию. Грегорович сравнил вступительную речь с речью Григория Великого к римлянам и с плачем епископа Хильдеберта Турского о разрушении Рима норманнами (1106 г.). Его погребальные речи по Евстафию (1195 г.) и его брату Никите, хотя и многословны и риторичны, все же свидетельствуют о благородном характере и глубоких чувствах. Михаил, как и его брат, оставался ярым противником латинян. Они изгнали его в Кеос, откуда он адресовал множество писем своим друзьям, иллюстрирующих его характер. Стиль Акомината испытал влияние Евстафия, и его в остальном классическая речь звучала церковно. С Феодором Метокхитом и Максимом Планудом мы приходим к универсальным ученым (полиисторам) эпохи Палеологов. Первый демонстрирует свой гуманизм в использовании гекзаметра, второй – в знании латыни; оба этих явления неизвестны в Византии и предвещают более широкое понимание античности. Оба человека проявляют тонкое чувство поэзии, особенно поэзии природы. Метокхит сочинял медитации о красоте моря; Плануд был автором длинной поэтической идиллии, жанра, не культивируемого византийскими учеными. В то время как Метокхит был мыслителем и поэтом, Плануд был главным образом подражателем и компилятором. Метокхит был более спекулятивен, как показывают его сборники философских и исторических извлечений; Плануд был более точен, как показывает его предпочтение математике. Современный прогресс в философии достиг точки, когда Метокхит мог открыто критиковать Аристотеля. Он более откровенно рассматривает политические вопросы, такие как его сравнение демократии, аристократии и монархии. Несмотря на широту своих интересов, Метокхит…

The spirit of antiquarian scholarship awoke in Byzantium earlier than in the West, but begun by lay theologians, not laymen. For this reason it always had a scholastic flavor; the Byzantine humanistic spirit savored of antiquity and the Middle Ages in equal proportion. Primarily directed to the systematic collection and sifting of manuscripts, a pronounced interest in the literature of Greek antiquity first manifested at Constantinople in the late 9th century. With the 12th century begins the period of original works imitating antique models, a revival of the Alexandrian essay and rhetorical literature, a number of writers showing vigorous originality. Quite isolated between the two periods stands Michael Psellus (11th century), a universal genius who bridges the periods. While the humanism of the 9th and 10th centuries retained a theological coloring and a hostile attitude towards the West, the 12th to the 14th century saw several writers seeking to break away from orthodox classicism to attain a true humanism, becoming the forerunners of the Italian Renaissance. The new spirit first found expression in an academy founded for classical studies at Constantinople in 863. About the same time the broadly trained and energetic Photius, patriarch of the city and the greatest statesman of the Greek Church (820–897), enthusiastically collected forgotten manuscripts, revived forgotten works of antiquity, and re discovered lost works; his attention was chiefly directed to prose works, indicative of his pragmatism. Photius made selections or excerpts from all the works he discovered, forming the beginning of his celebrated Bibliotheca ("Library"), which while dry and schematic remains the most valuable literary compendium of the Middle Ages, containing trustworthy summaries of many ancient works now lost, together with good characterizations and analyses such as those of Lucian and Heliodorus. This encyclopedic activity was more assiduously pursued in the 10th century, particularly in the systematic collecting of materials associated with Emperor Constantine VII Porphyrogenitus. Scholars also formed great compilations, arranged by subject, on the basis of older sources. Among these was a now fragmentary encyclopedia of political science containing extracts from the classical, Alexandrian, and Roman Byzantine periods. These, with the collection of ancient epigrams known as the Anthologia Palatina and the scientific dictionary known as the Suda, make the 10th century that of the encyclopedias. A typical representative of the period appears in the following century in the person of the greatest encyclopedist of Byzantine literature, Michael Psellus. Standing between the Middle Ages and modern times, he is a jurist and a man of the world with a mind both receptive and productive. Unlike Photius, who was more concerned with individual philosophic arguments, Psellus does not undervalue the old philosophers, and is himself of a philosophic temperament. He was the first of his intellectual circle to raise the philosophy of Plato above that of Aristotle and to teach philosophy as a professor. Surpassing Photius in intellect and wit, he lacks that scholar's dignity and solidity of character. A restless brilliance characterized his life and literary activity. At first a lawyer, then a professor; now a monk, now a court official; he ended his career the prime minister. He was equally adroit and many sided in his literary work; in harmony with the polished, pliant nature of the courtier is his elegant Platonic style of his letters and speeches. His extensive correspondence furnishes endless material illustrating his personal and literary character. The ennobling influence of his Attic models mark his speeches and especially his funerary orations; that delivered on the death of his mother shows deep sensibility. Psellus had more of a poetic temperament than Photius, as several of his poems show, though they owe more to satirical fancy and occasion than to deep poetic feeling. Though Psellus exhibits more formal skill than creativity, his endowments shone forth in a time particularly backward in aesthetic culture. The intellectual freedom of the great scholars (polyhistores), both ecclesiastical and secular, of the following centuries would be inconceivable without the triumph of Psellus over Byzantine scholasticism. While among his successors—such as Nicephorus Blemmydes and Hyrtakenos—are natures as corrupt as Psellus' own, the majority are marked by their rectitude of intention, sincerity of feeling, and their beneficently broad culture. Among these great intellects and strong characters of the 12th century several theologians are especially conspicuous, for example Eustathius of Thessalonica, Michael Italicus, and Michael Acominatus; in the 13th and 14th centuries several secular scholars, like Maximus Planudes, Theodorus Metochites, and above all, Nicephorus Gregoras. The three theologians may best be judged by their letters and minor occasional writings. Eustathius seems to be the most important, writing learned commentary on Homer and Pindar alongside original works that are candid, courageous, and controversial, intent upon the correction of every evil. In one of his works he attacks the corruption and intellectual stagnation of the monastic life of that day; in another polemic, he assails the hypocrisy and sham holiness of his time; in a third he denounces the conceit and arrogance of the Byzantine priests. The rhetorician Michael Italicus, later a bishop, attacks the chief weakness of Byzantine literature, external imitation; this he did on receiving a work by a patriarch, which was simply a disorderly collection of fragments from other writers, so poorly put together that the sources were immediately recognizable. The pupil and friend of Eustathius, Michael Acominatus (12th and 13th centuries) Archbishop of Athens and brother of the historian Nicetas Acominatus. His inaugural address, delivered on the Acropolis, exhibits both profound classical scholarship and high enthusiasm despite the material and spiritual decay of his times. These pitiful conditions moved him to compose an elegy, famous because unique, on the decay of Athens, a sort of poetical and antiquarian apostrophe to fallen greatness. Gregorovius compared the inaugural address with Gregory the Great's to the Romans, and this with the lament of Bishop Hildebert of Tours on the demolition of Rome by the Normans (1106). His funeral orations over Eustathius (1195) and his brother Nicetas, though wordier and rhetorical, still evinced a noble disposition and deep feeling. Michael, like his brother, remained a fanatical opponent of the Latins. They had driven him into exile at Ceos, whence he addressed many letters to his friends illustrating his character. Stylistically influenced by Eustathius, his otherwise classical diction sounded an ecclesiastical note. With Theodore Metochites and Maximos Planoudes we come to the universal scholars (polyhistores) of the time of the Palaeologi. The former displays his humanism in his use of hexameter, the latter in his knowledge of the Latin; both of which are otherwise unknown in Byzantium, and foreboding a broader grasp of antiquity. Both men show a fine sense of poetry, especially of nature poetry. Metochites composed meditations on the beauty of the sea; Planudes was the author of a long poetic idyll, a genre uncultivated by Byzantine scholars. While Metochites was a thinker and poet, Planudes was chiefly an imitator and compiler. Metochites was more speculative, as his collection of philosophical and historical miscellanies show; Planudes was more precise, as his preference for mathematics proves. Contemporary progress in philosophy was at a point where Metochites could openly attack Aristotle. He deals more frankly with political questions, such as his comparison of democracy, aristocracy, and monarchy. While his breadth of interest was large, Metochites's culture rests wholly on a Greek basis, though Planudes, by his translations from the Latin (Cato, Ovid, Cicero, Caesar, and Boethius), vastly enlarged the Eastern intellectual horizon. This inclination toward the West is most noticeable in Nicephorus Gregoras, the great pupil of Metochites. His project for a reform of the calendar ranks him among the modern intellects of his time, as will be proven if ever his numerous works in every domain of intellectual activity are brought to light. His letters, especially, promise a rich harvest. His method of exposition is based on that of Plato, whom he also imitated in his ecclesiastico political discussions, e. g. in his dialogue "Florentius, or Concerning Wisdom." These disputations with Barlaam dealt with the question of church union, in which Gregoras took the Unionist part. This brought him bitter hostility and the loss of his teaching living; he had been occupied chiefly with the exact sciences, whereby he had already earned the hatred of orthodox Byzantines. While the Byzantine essayists and encyclopedists stood wholly under the influence of ancient rhetoric, still they embodied in the traditional forms their own characteristic knowledge, and thereby lent it a new charm.

Светская поэзия

Поэзия также имела свои прототипы, и каждый жанр прослеживает свои истоки к древнему предшественнику. В отличие от прозы, эти новые жанры не берут начало в классический аттический период, поскольку византийцы не писали ни лирик, ни драм, не подражая ни Пиндару, ни Софоклу. Подражая литературе александрийского периода, они создавали романы, панегирики, эпиграммы, сатиры, а также дидактическую и наставительную поэзию, следуя образцам Гелиодора и Ахилла Татия, Асклепиада и Посидипа, Лукиана и Лонга. Дидактическая поэзия опирается на более ранний прототип – трактат Исократа «К Демонику». Таким образом, поэтический склад ума византийцев сближает с писателями александрийской эпохи. Лишь один новый тип возник самостоятельно у византийцев – просительная поэма. Эти шесть жанров не развивались одновременно: первыми оформились эпиграмма и панегирик (VI и VII века), затем, спустя значительные промежутки времени, сатира, после нее дидактическая и просительная поэзия, и, наконец, роман. Лишь после XII века, периода упадка, они начинают появляться одновременно. Эпиграмма была единственной формой светской поэзии, пережившей независимое возрождение в византийской литературе, причем это произошло в то же время, когда церковная поэзия достигла своего наивысшего расцвета в VI и VII веках. Следовательно, эта эпоха является наиболее плодотворным периодом византийской ученой поэзии; ее упадок в XII веке совпадает с подъемом народной поэзии. Основными видами поэзии в период упадка (XI–XIII века) были сатира и пародия, дидактическая и наставительная поэзия, просительная поэма и эротический роман. Эта литература характеризуется широким использованием разговорных форм речи и стиха, последний из которых – так называемый «политический» стих (др.-греч. ἡμαξευμένοι στίχοι, названный Чарльзом Питером Мейсоном в Словаре Уильяма Смита «этим жалким подобием метра»), – ямбический стих из пятнадцати слогов, который до сих пор является стандартным стихом современной греческой народной поэзии. Однако по содержанию вся эта литература продолжает нести на себе печать византийской эрудиции.

Poetry likewise had its prototypes, each genre tracing its origins to an ancient progenitor. Unlike the prose, these new genres do not follow from the classical Attic period, for the Byzantines wrote neither Iyrics nor dramas, imitating neither Pindar nor Sophocles. Imitating the literature of the Alexandrian period, they wrote romances, panegyrics, epigrams, satires, and didactic and hortatory poetry, following the models of Heliodorus and Achilles Tatius, Asclepiades and Posidippus, Lucian and Longus. Didactic poetry looks to an earlier prototype by Isocrates' Ad Demonicum. The poetic temperament of the Byzantines is thus akin to that of the Alexandrian writers. Only one new type evolved independently by the Byzantines—the begging poem. The six genres are not contemporaneous: the epigram and the panegyric developed first (6th and 7th centuries), then, at long intervals, satire, next didactic and begging poetry, finally the romance. Only after the 12th century, the period of decay, do they appear side by side. The epigram was the only form of secular poetry that had an independent revival in Byzantine literature, and this at the very time when ecclesiastical poetry also reached its highest perfection, in the 6th and 7th centuries. This age is therefore the most flourishing period of Byzantine scholarly poetry; its decline in the 12th century is contemporary with the rise of popular poetry. The chief kinds of poetry during the period of the decline (11th to 13th century) were satire and parody, didactic and hortatory poetry, the begging poem, and the erotic romance. In form this literature is characterized by its extensive use of the popular forms of speech and verse, the latter being the "political" verse (Greek ἡμαξευμένοι στίχοι, called "that abominable make believe of a metre" by Charles Peter Mason in William Smith's Dictionary), an iambic verse of fifteen syllables, still the standard verse of modern Greek popular poetry In content, however, all this literature continues to bear the imprint of Byzantine erudition.

Эпиграмма

Эпиграмма соответствовала византийскому вкусу к орнаментальности и интеллектуальной изобретательности. Она точно отражала представление о малых искусствах, достигших высокого развития в византийский период. Не предъявляя высоких требований к воображению автора, основная сложность заключалась скорее в технике и достижении максимальной выразительности фразы. Среди византийских эпиграмматистов можно выделить две группы: языческую и гуманистическую, и христианскую. Первую представляют главным образом Агафий (VI век) и Христофор из Митилены (XI век), вторую – священники Георгий Писид (VII век) и Феодор Студит (IX век). Между этими двумя группами, как по времени, так и по характеру, стоит Иоанн Геометр (X век). Основные этапы развития византийской эпиграммы наиболее отчетливо проявляются в произведениях этих трех авторов. Агафий, уже упомянутый среди историков, как эпиграмматист, обладает особенностями школы полувизантийского египетского Нонна (ок. 400 г. н.э.). Он писал в вычурном и пышном стиле, в классической форме гекзаметра; однако изобилует блестящими идеями, и в умелом подражании античным авторам, особенно в эротических произведениях, превосходит большинство эпиграмматистов имперского периода. Агафий также подготовил сборник эпиграмм, частично собственных, частично других авторов, некоторые из которых впоследствии вошли в Палатинскую антологию и таким образом сохранились. Аббат Феодор Студит во всех отношениях противоположен Агафию: благочестивый человек глубокой серьезности, с тонким даром наблюдения за природой и жизнью, полный чувства, теплоты и простоты выражения, свободный от слепого подражания античности, хотя и испытавший влияние Нонна. Его эпиграммы, затрагивающие самые разнообразные темы и ситуации, особенно интересны для истории цивилизации благодаря описанию жизни и обитателей его монастыря. Иоанн Геометр сочетает в себе черты двух предыдущих авторов. В течение жизни он занимал как светские, так и церковные должности, а его поэзия отличалась универсальностью; будучи глубоко религиозным человеком, он тем не менее ценил величие древних греков. Наряду с эпиграммами, посвященными античным поэтам, философам, риторам и историкам, существуют и другие, посвященные известным Отцам Церкви, поэтам и святым. Поэтически эпиграммы на современные и светские темы превосходят те, которые посвящены религиозным и классическим сюжетам. Его лучшие произведения изображают исторические события и ситуации, которые он сам пережил, и отражают его собственные духовные настроения (Крумбахер).

The epigram suited the Byzantine taste for the ornamental and for intellectual ingenuity. It corresponded exactly to the concept of the minor arts that attained high development in the Byzantine period. Making no lofty demands on the imagination of the author, its chief difficulty lay rather in technique and the attainment of the utmost possible pregnancy of phrase. Two groups may be distinguished among the Byzantine epigrammatists: one pagan and humanistic, the other Christian. The former is represented chiefly by Agathias (6th century) and Christophorus of Mitylene (11th century), the latter by the ecclesiastics Georgius Pisides (7th century) and Theodorus Studites (9th century). Between the two groups, in point of time as well as in character, stands Joannes Geometres (10th century). The chief phases in the development of the Byzantine epigram are most evident in the works of these three. Agathias, who has already been mentioned among the historians, as an epigrammatist, has the peculiarities of the school of the semi Byzantine Egyptian Nonnus (about AD 400). He wrote in an affected and turgid style, in the classical form of the hexameter; he abounds, however, in brilliant ideas, and in his skillful imitation of the ancients, particularly in his erotic pieces, he surpasses most of the epigrammatists of the imperial period. Agathias also prepared a collection of epigrams, partly his own and partly by other writers, some of which afterwards passed into the Anthologia Palatina and have thus been preserved. The abbot Theodorus Studites is in every respect the opposite of Agathias, a pious man of deep earnestness, with a fine power of observation in nature and life, full of sentiment, warmth, and simplicity of expression, free from servile imitation of the ancients, though influenced by Nonnus. While touching on the most varied things and situations, his epigrams on the life and personnel of his monastery offer special interest for the history of civilization. Joannes Geometres combines aspects of the previous two. During the course of his life he filled both secular and ecclesiastical offices and his poetry had a universal character; of a deeply religious temper, still he appreciated the greatness of the ancient Greeks. Alongside epigrams on ancient poets, philosophers, rhetoricians, and historians stand others on famous Church Fathers, poets, and saints. Poetically, the epigrams on contemporary and secular topics are superior to those on religious and classic subjects. His best works depict historical events and situations he himself experienced, and reflect his own spiritual moods (Krumbacher).

Благословения

Даже лучшие писатели часто не могли избежать сочинения официальных панегириков в честь императоров и их деяний. Типичными образцами этого жанра служат посвященное освящению храма Святой Софии стихотворение Паула Силенциария и поэма Георгия Писида, восхваляющая славу правителя. Не следует делать негативных выводов о личности этих поэтов, ведь подобные хвалебные речи создавались не только при двором, как Псел и Мануил Голоболос (XIII век), но и независимыми мыслителями, такими как Евстафий и Михаил Акоминат. Это стало традицией, переданной из имперского Рима в Византию как часть античной риторики со всей пышностью и нарочитостью упаднической литературы (Ф. Грегоровиус). Это была своего рода вынушенная дань деспотизму; общественное мнение в целом не испытывало по этому поводу неприятия.

Сатирические произведения

Отцом византийской сатиры является Лукиан. Его знаменитый "Диалог с мертвыми" послужил образцом для двух произведений, одно из которых, "Тимарион" (XII век), отличается более грубым юмором, а другое, "Мазарис" (XV век) – острой сатирой. В обоих произведениях описывается путешествие в подземный мир и беседы с умершими современниками; в первом их недостатки высмеиваются добродушной насмешкой, а во втором, под личинами умерших, резко критикуются живые люди и современные условия, особенно при византийском дворе. Первый – это скорее литературная сатира, второй – политический памфлет, с едкими личными выпадами и лишенный литературной ценности, но представляющий большой интерес для истории цивилизации; первый написан в подлинно народном стиле, второй – в вульгарном и грубом [См. Tozer в The Journal of Hellenic Studies (1881), II.233–270; Krumbacher, op. cit., 198–211]. Ниже будут рассмотрены два популярных ответвления от "Тимариона" – "Апокопос" и "Пиккаторос". Другая группа сатирических произведений представлена диалогами между животными, явно развившимися из христианской популярной книги, известной как "Физиолог". Эти сатиры описывают собрания четвероногих, птиц и рыб и их насмешливые замечания о духовенстве, бюрократии, иноземцах в Византийской империи и т.д. См. также "Забавный рассказ о четвероногих".

Сюда же относятся пародии в форме церковных песнопений, в создании которых участвовали сами священнослужители, например, епископ Никита Серрейский (XI век). Одним из примеров этой кощунственной литературы, хотя и не полностью понятой, является "Насмешка над юношей без бороды", написанная в форме непристойной литургии (XIV век).

Дидактический

Дидактическая поэзия нашла свой образец в трактате "К Демонику", приписываемом Исократу. Наиболее ярким примером этого типа литературы в Византии является "Спанеас" (XII век) – увещательное стихотворение, обращенное императором к своему племяннику, своего рода "Зеркало для государей". Некоторые производные от него встречаются в популярной литературе Крита XV и XVI веков, сохранившиеся под именами Сахликиса и Дефарана. Сюда же относятся и страстные богословские поучения, напоминающие проповеди капуцина в "Валленштейне" Шиллера. К ним, например, относится произведение Геогилласа, написанное после Великой чумы на Родосе (1498 год), и пророчества о конце Византийской империи, распространявшиеся под именем императора Льва (886–911 гг.). (Крумбахер, 332, 336, 343, 352, 366.)

Поэма просьбы

Поздневизантийским вариантом похвальной поэзии является просительная поэма – поэтическое стенание голодных авторов и приживальщиков при дворе. Главными её представителями являются Феодор Продром и откровенно льстивый Мануил Фил, первый из которых жил во времена Комнинов (XII век), а второй – при Палеологах (XIII век). Для историков подобные поэтические вопли отчаяния, как, например, обращения Продрома к императору, представляют ценность, поскольку они дают интересные сведения об уличной и коммерческой жизни столицы. (См. Крумбахер, 324, 333.)

Романтический роман

Древнегреческий роман был подражан четырьмя писателями XII века: Евстафием Макремболитом, Феодором Продромом, Никитой Евгенианом и Константином Манассией.

Критская народная поэзия

Как богатая народная поэзия расцвела в течение последнего упомянутого периода на островах у побережья Малой Азии, так и теперь подобная литература развилась на острове Крит. Наиболее значимыми ее творениями являются романтический эпос «Эротокритос» и драмы «Ерофила» и «Жертвоприношение Авраама», а также несколько небольших зарисовок обычаев и нравов. Эти произведения хронологически выходят за рамки византийской литературы; тем не менее, как необходимое дополнение и продолжение предшествующего периода, их следует рассмотреть здесь. «Эротокритос» – это длинная романтическая поэма о рыцарстве, лиричная по характеру и дидактическая по замыслу, созданная Витсенцосом Корнаросом, эллинизированным венецианцем XVI века. Она изобилует темами и идеями, заимствованными из народной поэзии того времени. В истории об Эротокрите и Аретузе поэт воспевает любовь и дружбу, рыцарскую доблесть, верность и самопожертвование. Хотя иностранные влияния не бросаются в глаза, и поэма в целом обладает ярко выраженным национальным греческим колоритом, она раскрывает различные культурные элементы – византийские, романские и восточные, – не создавая, однако, впечатление эклектики. Лирическая любовная трагедия «Ерофила» скорее напоминает мозаику, представляя собой комбинацию двух итальянских трагедий с добавлением лирических интермедий из «Иерусалимского освобождения» Торквато Тассо и хоровых песен из его «Аминты». Тем не менее, материал обработан самостоятельно и расположен более гармонично, чем в оригиналах; отец, убивший возлюбленного своей дочери, погибает не от ее руки, а от рук женщин его дворца. Благодаря лирическому подтексту некоторых частей поэмы они сохранились в народной традиции до наших дней. Мистерия «Жертвоприношение Авраама», по-видимому, является самостоятельным произведением. Знакомые и тривиальные библейские сюжеты перенесены в патриархальную обстановку греческой семейной жизни. Поэт акцентирует внимание на душевных терзаниях Сары, смирении Авраама перед Божьей волей, тревожных предчувствиях Исаака и сочувствии слуг, иными словами, на психологическом анализе персонажей. Движущей силой действия является предвидение Сарой грядущих событий, очевидно, придуманное поэтом, чтобы продемонстрировать силу материнской любви. Язык отличается высокой поэтической красотой и безупречным владением стихотворным мастерством. Другие произведения критской литературы включают несколько адаптаций итальянских пасторалей, несколько эротических и идиллических стихотворений, таких как так называемая «Повесть о соблазнении» (эхо родосских любовных песен), а также прекрасную, но чрезмерно сентиментальную пасторальную идиллию о Прекрасной Пастушке.

As a rich popular poetry sprang up during the last mentioned period on the islands off the coast of Asia Minor, so now a similar literature developed on the island of Crete. Its most important creations are the romantic epic Erotokritos and the dramas Erophile and The Sacrifice of Abraham with a few minor pictures of customs and manners. These works fall chronologically outside the limits of Byzantine literature; nevertheless, as a necessary complement and continuation of the preceding period, they should be discussed here. The Erotokritos is a long romantic poem of chivalry, lyric in characters and didactic in purpose, the work of Vitsentzos Kornaros, a hellenized Venetian of the 16th century. It abounds in themes and ideas drawn from the folk poetry of the time. In the story of Erotokritos and Arethusa the poet glorifies love and friendship, chivalric courage, constancy, and self sacrifice. Although foreign influences do not obtrude themselves, and the poem, as a whole, has a national Greek flavour, it reveals the various cultural elements, Byzantine, Romance, and Oriental, without giving, however, the character of a composite. The lyrical love tragedy Erophile is more of a mosaic, being a combination of two Italian tragedies, with the addition of lyrical intermezzos from Torquato Tasso's Jerusalem Delivered, and choral songs from his Aminta. Nevertheless, the materials are handled with independence, and more harmoniously arranged than in the original; the father who has killed his daughter's lover is slain not by his daughter's hand, but by the women of his palace. Owing to the lyric undertone of the works some parts of it have survived in popular tradition until the present time. The mystery play of The Sacrifice of Abraham is apparently an independent work. The familiar and trite Biblical incidents are reset in the patriarchal environment of Greek family life. The poet emphasizes the mental struggles of Sarah, the resignation of Abraham to the Divine will, the anxious forebodings of Isaac, and the affectionate sympathy of the servants, in other words, a psychological analysis of the characters. The mainspring of the action is Sarah's fore knowledge of what is to happen, evidently the invention of the poet to display the power of maternal love. The diction is distinguished by high poetic beauty and by a thorough mastery of versification. Other products of Cretan literature are a few adaptations of Italian pastorals, a few erotic and idyllic poems, like the so called "Seduction Tale" (an echo of the Rhodian Love Songs), and the lovely, but ultra sentimental, pastoral idyll of the Beautiful Shepherdess.

Наследие

Римское господство в государственной жизни не исчезло. Подчинение Церкви власти государства привело к государственному церковному устройству, что вызывало трения с Римско-католической церковью, которая оставалась относительно независимой. В конечном итоге греческий язык вытеснил латынь в качестве официального языка правительства, а "Новеллы" Юстиниана I стали последним латинским памятником. Уже в VII веке греческий язык достиг значительного прогресса, а к XI веку стал доминирующим, хотя и не вытеснил многочисленные другие языки империи. Восточная Римская империя разделила европейскую цивилизацию на две части: романскую и германскую, и греческую и славянскую. Эти культуры различались этнографически, лингвистически, церковно и исторически. Имперская Россия, Балканы и Османская империя были прямыми наследниками византийской цивилизации; первые два – особенно в церковном, политическом и культурном отношении (через перевод и адаптацию священной, исторической и народной литературы); третья – в отношении гражданского управления. Косвенно, империя на протяжении веков защищала западную Европу от войн, отражая набеги различных захватчиков и мигрирующих народов. Византия также являлась сокровищницей древнегреческой литературы. В Средние века, до падения Константинополя, на Западе была известна лишь римская литература. Древнегреческая культура впервые была завезена в Италию благодаря сокровищам, принесённым бежавшими греческими гуманистами, многие из которых были делегатами Флорентийского собора в 1431–1449 годах. Византийская культура оказала непосредственное влияние на южную и центральную Европу в области церковной музыки и церковной поэзии, хотя это происходило лишь в ранний период (до VII века). "Диген Акритас" (Διγενῆς Ἀκρίτας) – самая известная из акритических песен и часто считается единственной сохранившейся эпической поэмой Византийской империи. Некоторые считают, что она знаменует начало современной греческой литературы. Византийская культура оказала заметное влияние на Ближний Восток, особенно на персов и арабов.

The Roman supremacy in governmental life did not disappear. The subjection of the Church to the power of the State led to a governmental ecclesiasticism, causing friction with Roman Catholic Church, which had remained relatively independent. Greek eventually overtook Latin as the official language of the government, the "Novellae" of Justinian I being the last Latin monument. As early as the 7th century Greek language had made great progress, and by the 11th Greek was supreme, though it never supplanted the numerous other languages of the empire. The Eastern Roman Empire divided European civilization into two parts: one Romance and Germanic, the other Greek and Slavic. These cultures differed ethnographically, linguistically, ecclesiastically, and historically. Imperial Russia, the Balkans, and Ottoman Empire were the direct heirs of Byzantine civilization; the first two particularly in ecclesiastical, political, and cultural respects (through the translation and adaptation of sacred, historical, and popular literature); the third in respect to civil government. Indirectly, the Empire protected western Europe for centuries from war, fighting off various invaders and migratory populations. Byzantium was also a treasury of ancient Greek literature. During the Middle Ages, until the capture of the Constantinople, the West was acquainted only with Roman literature. Greek antiquity was first carried to Italy by the treasures brought by fugitive Greek humanists, many of whom were delegates at the Council of Florence from 1431 to 1449. Byzantine culture had a direct influence upon southern and central Europe in church music and church poetry, though this was only in the very early period (until the 7th century). Digenes Akritas (Διγενῆς Ἀκρίτας) is the most famous of the Acritic songs and is often regarded as the only surviving epic poem from the Byzantine Empire. It is considered by some to signal the beginnings of modern Greek literature. Byzantine culture had a definite impact upon the Near East, especially upon the Persians, and the Arabs.