Введение

Родившийся в России пианист (1885–1965)

Лео Григорьевич Сирота (4 мая 1885 – 25 февраля 1965) был русским, австрийским, японским и американским пианистом, педагогом и дирижером. Будучи вундеркиндом, он гастролировал по России и привлек внимание Игнация Яна Падеревского. После окончания Санкт-Петербургской консерватории, с рекомендательным письмом от Александра Глазунова к Ферруччо Бузони, он эмигрировал в Австро-Венгрию. Осев в Вене, Сирота был востребован в высшем обществе. Он также стал одним из любимых учеников Бузони и впоследствии рассматривался им как коллега. Первая мировая война прервала его международную карьеру. В этот период он познакомился и подружился с Яшей Хоренштейном, на сестре которого впоследствии женился. После войны его карьера возобновилась, и он завоевал признание во всей Европе. После второго турне по Советскому Союзу в 1928 году Сирота оказался в Маньчжурии, откуда его уговорили отправиться на гастроли в Империю Японии. Энтузиазм японской публики и прессы был настолько велик, что в 1930 году Сирота решил переехать в Токио с семьей. Он преподавал в Токийской музыкальной школе и стал ключевой фигурой в развитии фортепианного искусства в Японии. С началом Тихоокеанской войны он подвергся дискриминации со стороны японского общества и неоднократно подвергался проверкам со стороны Токко. В 1944 году он был эвакуирован вместе с другими иностранными гражданами в Каруизаву, где они провели войну в тяжелых условиях. После войны он вернулся к музыкальной деятельности и эмигрировал в Соединенные Штаты, которые стали его последним пристанищем. После непродолжительного пребывания в Нью-Йорке он возглавил фортепианный факультет Института музыки Сент-Луиса и поселился с женой в пригороде Клейтон. В конце 1963 года Сирота вернулся в Японию для своих последних концертов, о которых широко сообщала японская пресса. Он умер в Нью-Йорке в 1965 году.

Молодежь

Источники расходятся в том, где родился Сирота в Российской империи. По словам его учеников Джоан Келли Арисон и Алексис Абаза, Сирота родился в Каменец-Подольском, Подольской губернии. Его дочь, Беат, утверждала, что он родился в Киеве, Киевской губернии. (Оба места рождения сегодня находятся на территории Украины.) Сирота был четвёртым из пяти детей в еврейской семье среднего достатка; его отец владел магазином одежды. Все братья и сестры Сироты были музыкально одарены, в том числе его два брата: Виктор стал дирижёром оперетт, а Пётр – музыкальным агентом и промоутером. Сирота начал заниматься фортепиано в 5 лет с пианиста, проживавшего в его семье, Майкла Векслера. Его пианистское мастерство быстро развивалось. Администрация его школы регулярно приглашала его выступать перед важными гостями. В 1893 году Сирота дал свой первый публичный концерт. В том же году он поступил в Императорскую музыкальную школу в Киеве, где среди его одноклассников был Сергей Тарновский. В возрасте 10 лет Сирота отправился в свой первый тур по России, во время которого он играл для Игнаца Яна Падеревского. Падеревский, впечатлённый его талантом, пригласил Сироту учиться у него в Париже, но мать отказалась от предложения, посчитав, что сын слишком молод для учёбы за границей. На следующий год Сирота начал преподавать фортепиано. После окончания школы он поступил в Санкт-Петербургскую консерваторию. Декан консерватории Александр Глазунов написал рекомендательное письмо для него Ферруччо Бузони в Вену. В 1899 году Сирота был назначен репетитором Киевской городской оперы, где он также аккомпанировал приглашённым певцам на концертах, в том числе Фёдору Шаляпину. Рост антисемитского насилия в России в начале XX века убедил Сироту задуматься об эмиграции. Его братья уже переехали в Варшаву и Париж. Сирота эмигрировал в Вену в 1904 году.

Первая мировая война

Хотя как гражданин России Сирота был освобожден от службы в австро-венгерской армии, его карьера все же претерпела срыв с началом Первой мировой войны в июле 1914 года. Ему разрешили выступать на публике во время войны, несмотря на то, что он был гражданином враждебного государства. Во время войны Сирота встретил Яшу Хоренштейна, другого иммигранта из Киева, который также учился в Венском университете. Хоренштейн начал брать уроки у Сироты, которого он приглашал играть в оркестре, который он организовывал по воскресеньям. Они стали друзьями на всю жизнь. Хоренштейн пригласил свою 23-летнюю сестру Августину, которую неформально звали Гизой, послушать Сироту на предстоящем концерте. Она была настолько тронута выступлением и внешностью Сироты, что забыла поаплодировать. Позже ее представили ему ее брат. Она начала брать уроки игры на фортепиано у Сироты. Их отношения переросли в роман, во время которого он сделал ей предложение руки и сердца, но она отказалась, так как была замужем и у нее был сын.

Европейский успех

Конец войны в 1918 году имел значительные личные последствия для Сироты. Хотя он глубоко отождествлял себя с Россией и ее культурой, он был разочарован исходом Октябрьской революции и чувствовал, что у него больше нет родины, в которую можно вернуться. Его также огорчил крах монархии Габсбургов в Австрии. Несмотря на эти и другие послевоенные трудности, Сирота успешно вернулся к международной исполнительской карьере. Летом 1919 года он также использовал свой опыт работы репетитора и владение современной музыкой, когда Лотте Леман попросила его помочь ей подготовить роль жены Красочника в новой опере Рихарда Штрауса "Die Frau ohne Schatten". Я пытался изучать ее самостоятельно, но был рад, когда Лео Сирота, пианист, проявил ко мне сочувствие и пожертвовал многими часами своего отпуска, чтобы обучить меня в чрезвычайно сложной партии, о которой сам Штраус в шутку сказал мне, что едва ли верит, что ее можно будет выучить. На протяжении этих лет Сирота поддерживал периодические контакты с Гизой Хоренштейн, которая все еще отказывалась разводиться со своим тогдашним мужем. Бусони вступился за нее и поговорил с ней, очень положительно отозвавшаяся о личных качествах Сироты. В конце концов она согласилась на развод, оставив сына на попечении мужа. В 1920 году Сирота и Гиза поженились. "Ты вышла замуж за великого художника", – сказал ей Бусони после свадебной церемонии. "Пожалуйста, хорошо заботься о нем". В 1923 году родилась их единственная дочь, Беате Сирота Гордон. К концу 1920-х годов Сироты стали натурализованными гражданами Австрии. В 1921 году Сирота был приглашен в Берлин Сержем Кусевицким для исполнения концертов Антона Рубинштейна и Петра Ильича Чайковского. Его успешные выступления получили положительные отзывы от местных критиков. Один из них писал, что "виртуозность, страстный темперамент и обаятельная личность" Сироты "буквально захватили Берлин штурмом"; другой назвал его "мастером" и в своей рецензии задавался вопросом: "Обладают ли русские монополией на пианизм?" Успех Сироты в Берлине привел к выступлениям по всей Европе, на концертах под управлением Бусони, Кусевицкого, Хоренштейна, Карла Нильсена и Бруно Вальтера. Последовали и другие положительные отзывы, и один из критиков сравнил его игру с игрой "Листа, воскресшего из мертвых". Neue Freie Presse назвала его "славным представителем школы Бусони". Смерть Бусони в 1924 году стала шоком для Сироты. В эссе, опубликованном в 1958 году, Сирота высоко оценил характер и музыкальное мастерство Бусони, а также его поддержку новой музыки: помимо преподавания, игры и сочинения, Бусони внес важный вклад в развитие современной музыки. Он был одним из первых, кто признал важность Шёнберга и Бартока и неизменно включал произведения этих и других современников в свои ежегодные концерты в Берлине. Он проявлял такую ​​живую заинтересованность в молодых художниках, что ежедневно выделял время для консультаций, советов и поддержки. Смерть Ферруччо Бусони в возрасте пятидесяти восьми лет (в 1924 году) стала ударом не только для всех, кто сегодня помнит его с большим уважением и глубокой привязанностью, но и для всего мира музыки, который навсегда будет ему обязан. Сам Сирота исполнял новую музыку и вместе со своим другом Эдуардом Штуерманном регулярно исполнял фортепианные произведения Шёнберга. По мере развития 1920-х годов Сирота начал расширять контакты с советскими дипломатами и музыкантами, включая Адольфа Иоффе. В конце 1926 и начале 1927 года Сирота гастролировал по Советскому Союзу, выступая в Москве, Харькове и Баку. По возвращении Сирота сообщил немецкой газете о своих положительных впечатлениях, добавив, что он "вполне готов совершить второй визит". В 1928 году он вернулся для второго тура, на этот раз выступая с Эгоном Петри. Тур завершился во Владивостоке, откуда Сирота отправился в сольный тур по Маньчжурии.

Первая поездка в Японию

Сирота прибыл в Харбин, где в 1928 году были многочисленные общины белых русских, советских граждан и японцев, и остановился в отеле "Модерн". Там он заявил ожидавшим его журналистам:

"После путешествия через Сибирь Харбин удивительно напоминает Париж. Я наслаждаюсь его культурой и элегантно одетыми людьми." Обстоятельства, при которых Сирота совершил незапланированную поездку в Японию из Маньчжурии, остаются предметом споров. По словам его дочери, после концерта Сироту посетил в его отеле Ямада Косаку и предложил ему серию концертов в Японии на "щедрых условиях". Ямада вспоминал, что по прибытии в Харбин Сирота отправил ему письмо, сообщая о намерении посетить Японию. Впоследствии Сирота уведомил Ямаду о своем маршруте через Кейдзё, Фузан и Симоносеки, пока не будет готов к встрече на станции Токио. В обеих версиях истории поездка Сироты в Японию была незапланированной. Прибытие столь значительной иностранной музыкальной фигуры стало неожиданностью для японского музыкального сообщества, у которого не было времени на предварительную подготовку анонсов. Конноэ Хидемаро вспоминал:

"Все говорили, что Сирота приехал, но я не могла поверить, что знаменитый Сирота действительно находится в Японии, поэтому я была искренне удивлена." Ямада, в сотрудничестве с газетой "Асахи Симбун", организовал концерт Сироты для избранной публики 4 ноября 1928 года. За этим последовала рецензия Усиямы Мицуру, опубликованная в "Асахи Симбун" 12 ноября:

"Для [Сироты] нет никаких технических сложностей; на его клавишах невозможное становится реальностью. Его появление можно суммировать одним словом: "великолепно". Я считаю, что Сирота – это воплощение всех пианистов прошлого, и его существование – это сверхчеловеческое явление, представляющее собой вершину пианистического мастерства в наше время." 15 ноября Сирота дебютировал в Японии, собрав аншлаги в Токийском зале Асахи, несмотря на сильный дождь в тот день. По словам Ямамото Такаси, энтузиазм публики по поводу дебюта Сироты совпал с праздничным настроением в Японии в связи с восшествием на престол императора Сёва, которое состоялось 10 ноября. 17 ноября в "Асахи Симбун" была опубликована рецензия Усиямы:

"Одним махом он буквально покорил музыкальный мир Токио. Ни один пианист до него не достигал этого. Ему действительно повезло получить такой восторженный прием от аудитории, которая по-настоящему понимала музыку." В общей сложности Сирота дал 16 концертов в японской части своего турне, которое завершилось 21 декабря концертом в Nippon Seinenkan. Это было первое выступление, для которого он выбрал инструмент Yamaha, тогда известный как Nippon Gakki. Его выбор, беспрецедентный для приезжающих западных артистов в то время, привел к тому, что Nippon Gakki активно рекламировала его поддержку; считается, что он способствовал популяризации пианино Yamaha. По окончании тура японская пресса назвала Сироту "богом фортепиано". Вернувшись в Вену, Сирота рассказал своей семье, что Япония "пришла в восторг", относилась к нему "как к королю" и что она станет "великой страной однажды". Он также поделился с ними своими впечатлениями от горы Фудзи, которую он впервые увидел из окна поезда и форму которой изобразил руками:

"Вы никогда этого не забудете – это потрясающе. Надеюсь, вы двое когда-нибудь увидите это." Сирота также сообщил своей семье, что Ямада предложил ему преподавательскую должность в Токийской музыкальной школе с достаточной гибкостью для планирования концертов по своему усмотрению. Он начал обсуждать с женой возможность постоянного переезда в Японию. Экономические и политические проблемы дома побудили Гизу предложить Сироте отправиться во второй концертный тур по Дальнему Востоку, на этот раз продолжительностью шесть месяцев. Сироты собрали свои вещи и отправились из Вены в Москву, откуда они сели на Транссибирскую магистраль, направлявшуюся во Владивосток.

Япония и растущая международная напряженность

18 сентября 1931 года произошел Мукденский инцидент, положивший начало цепи событий, которые в конечном итоге привели ко Второй китайско-японской и Тихоокеанской войнам. Сирота и его семья поначалу оставались в стороне от политических событий, но по мере развития 1930-х годов они стали все больше влиять на их жизнь. Дом Сироты находился недалеко от казармы Императорской японской армии; когда в 1936 году произошел инцидент 26 февраля, солдаты несли охрану перед его домом. В Японии раннего периода Сёва к жителям еврейского происхождения относились наравне с другими иностранными резидентами. Сам Сирота заявил европейской прессе, что Япония "щедра" к своим еврейским жителям и что страна "никогда не станет их дискриминировать или ограничивать их свободу". Это начало меняться в марте 1938 года с аншлюсом, в результате которого Сирота лишился австрийского гражданства и стал гражданином Германии. В ноябре того же года было подписано Японско-германское культурное соглашение (日独文化協定), ознаменовавшее Антикоминтерновский пакт 1936 года. После его принятия Германия оказала сильное давление на Японию с требованием уволить всех музыкантов еврейского происхождения с официальных должностей. Немецкий представитель в то время заявил японской прессе, что "вызывает сожаление, что музыка в Японии находится под влиянием евреев". Изменения в политике, последовавшие за соглашением, включали в себя отказ от приглашения в Японию новых людей еврейского происхождения, за исключением тех, кого считали "особенно полезными, таких как капиталисты и технические специалисты". Японские музыкальные учреждения изначально сопротивлялись увольнению еврейских сотрудников или исключению их из концертных программ, в том числе Nippon Columbia, отказавшаяся очистить свой каталог записей Сироты и других музыкантов еврейского происхождения. Они продолжали выступать публично и преподавать в начале 1940-х годов. Несмотря на это и на расположение к себе, которое Сирота завоевал, он и его семья оказались под пристальным вниманием. Его дочь, учившаяся в немецкой школе в Токио, подвергалась преследованиям со стороны персонала из-за своего происхождения. В конце учебного года в 1936 году ей поставили низкие оценки, поскольку она была слышна говорящей о том, что Саарская область должна была остаться под мандатом Лиги Наций, а не быть возвращенной Германии. В следующем учебном году Сирота перевел ее в Американскую школу в Накамегуро. Это также побудило его дочь продолжить учебу в Соединенных Штатах. Сирота с большим трудом получил на это разрешение, ему помогли Хирота и Джозеф Кларк Грю, оба из которых были его личными друзьями. В июле 1941 года Сирота и его жена отплыли на "Татсута Мару", чтобы навестить свою дочь, которая к тому времени училась в колледже Миллс в Окленде, штат Калифорния. Сирота узнал, что на борту находится его бывший ученик, ставший дипломатом Чехословакии. Он попросил Сироту отправить пару писем, адресованных Эдварду Бенешу и Яну Масарику, как только он выйдет на берег. Позже об этом стало известно в Токко, и Сироту задержали по возвращении в Японию в ноябре по обвинению в шпионаже. Обвинения были сняты после того, как отец его ученика Фудзиты, международный юрист, успешно вступился за него. 24 июля, когда "Татсута Мару" приблизился к Сан-Франциско, экипаж узнал, что им не разрешат причалить из-за напряженных дипломатических отношений между Соединенными Штатами и Японией, а также из-за эмбарго на японский шелк, находившийся на борту. Некоторые пассажиры, не спавшие около 23:00 23 июля, заметили, что "Татсута Мару" остановился, а затем изменил курс. На следующее утро пассажиры обнаружили, что вместо залива Сан-Франциско они находятся за пределами видимой береговой линии, а корабль движется в северо-западном направлении, отклоняясь от пункта назначения. Некоторые пассажиры, недовольные объяснениями экипажа, начали паниковать. В ответ Сирота дал несколько импровизированных концертов, о которых сообщалось по всей территории Соединенных Штатов. Позже Сирота рассказал San Francisco Examiner, что он сделал это, чтобы помочь успокоить пассажиров. Он надеялся, что они найдут временное забвение в произведениях великих мастеров. В конце концов, 30 июля пассажирам "Татсута Мару" разрешили сойти на берег в Сан-Франциско. Его дочь сказала, что он отказался это сделать, ссылаясь на то, что слышал от своих связей в высших кругах японского правительства, которые сообщили ему, что война маловероятна. Он также объяснил, что чувствует себя обязанным выполнить свои обязательства перед Токийской школой музыки и своими учениками. В том же месяце он отплыл в Японию со своей женой, но им пришлось сойти на берег в Гонолулу. Его немецкое гражданство привлекло внимание ФБР, которые потребовали от него остаться на Гавайях до получения разрешения. Тем временем Сирота давал концерты, чтобы оплатить их проживание. Его местный дебют в Академии искусств Гонолулу 29 сентября стал первым его публичным выступлением на территории Америки. Он продолжал давать концерты в октябре и начале ноября, посетив сельскую местность Оаху и Мауи. Его концерт 31 октября в аудитории Болдуина в Вайлуку был первым, организованным Филармоническим обществом Мауи. Находясь на Мауи, Сирота и группа его спутников совершили восхождение на вершину Халеакала. Концерты Сироты на Гавайях были хорошо приняты местной публикой и прессой. Джордж Д. Окли, музыкальный критик Honolulu Star Bulletin, написал после гавайского дебюта Сироты:

"Поклонники чистой музыки, посещающие эти концерты, обычно устраиваются в креслах, готовясь насладиться приятным развлечением в воскресенье днем. Но уже с первых тактов Скарлатти знатоки напряглись, поскольку солист сразу дал понять, что присутствующих ждет пианистическое исполнение высочайшего класса. [ ] Представив себя таким образом, этот ученик Бузони [ ] представил пять произведений Шопена примерно так впечатляюще, как может пожелать любой критик. В его интерпретации была поэзия, вокальное качество тона, утонченная сладость в деликатных, интимных пассажах и страстная напористость [ ], свидетельствующая об артистизме высшего уровня. Чувствительность г-на Сироты к мелодической линии, которую часто теряют менее квалифицированные исполнители [ ], держала его аудиторию в плену, увлекая в музыкальный опыт, редко предлагаемый в таких обстоятельствах". Музыкальный критик Honolulu Advertiser, Эдна Б. Лоусон, написала, что пианизм Сироты напоминал пианизм Падеревского "в зените славы" и Артура Рубинштейна. Помимо выступлений, Сирота был удостоен чести гавайскими сановниками, включая Джорджа Берроуза Торри и его жену, у себя дома в Калихи. Последний гавайский концерт Сироты состоялся 3 ноября в аудитории Лейлехуа в Вахиава. Благодаря посредничеству Токийской музыкальной школы и Имперского министерства иностранных дел Сирота получил разрешение от ФБР покинуть Соединенные Штаты. Он отплыл со своей женой в Японию на "Тайё Мару" 5 ноября. Отправление корабля было задержано на один день из-за американских таможенных чиновников, и он стал последним кораблем, отплывшим в Японию с Гавайев перед войной. Перед отъездом он поблагодарил гавайскую публику за их гостеприимство. Затем он обратился к растущей напряженности между Соединенными Штатами и Японией, заявив, что ни один из народов не хочет вести войну друг против друга, и подтвердил свою уверенность в том, что войны не произойдет. Сироты прибыли в Йокогаму 27 ноября. 7 декабря Императорский японский флот атаковал Перл-Харбор.

Военное время

25 ноября 1941 года Германия лишила гражданства всех своих еврейских граждан, проживавших за пределами страны. Сирота, который в то время все еще находился на борту «Тайё Мару», остался лицом без гражданства. 8 декабря Япония начала массовое наблюдение за своими лицами без гражданства. Крайние националисты осуждали классическую музыку из-за враждебности населения к странам антигитлеровской коалиции. Японское правительство продолжало поддерживать классическую музыку; офицер военно-морского флота, 平出英夫, придумал фразу «Музыка – это боеприпасы» (音楽は軍需品なり). Официальная политика в отношении композиторов и исполнителей еврейского происхождения оставалась неясной до конца войны; Японский симфонический оркестр исполнял Симфонию № 4 Густава Малера еще в январе 1945 года. Музыкальная деятельность Сироты усилилась в первые годы Тихоокеанской войны. Помимо концертов и преподавания, он также начал делить обязанности дирижера с Манфредом Гурлиттом в Токийском симфоническом оркестре. Сирота поддерживал насыщенный график выступлений и преподавания, выступая публично до января 1944 года, когда он появился в той же программе Японского симфонического оркестра в качестве клавесиниста Эты Хариха Шнайдера. В октябре 1943 года 日本音楽文化協会, находившаяся под совместным управлением Имперского министерства образования и Министерства внутренних дел, уведомила своих членов о необходимости избегать публичных выступлений с иностранными музыкантами, являющимися гражданами стран антигитлеровской коалиции; к концу войны директива была расширена и на граждан стран Оси. Это привело к увольнению сотрудников еврейского происхождения из Токийской музыкальной школы в том же году. Изменение политики было настолько резким, что когда Фудзите пришлось заменить Сироту в исполнении Фортепианного концерта № 5 Бетховена в Йокогаме, у нее не было времени на репетицию или на то, чтобы достать концертное платье. Когда в июле 1944 года Коисо Куниаки сменил Тодзё Хидэки на посту премьер-министра, его новый кабинет приказал всем иностранным резидентам эвакуироваться в специально отведенные районы Каруизавы, официально – для их защиты. Истинная цель правительства заключалась в ограничении их передвижений для более эффективного наблюдения. Сирота и его жена спокойно восприняли ситуацию и покинули Токио с двумя пианино. Каруизава был популярным летним курортом для иностранцев до войны. У Сироты был там летний дом, но он был недостаточно оборудован для зимы. Сирота объяснил репортеру газеты «Сент-Луис Глоб-Демократ» в 1947 году:

«Летом было неплохо, но зимой – совсем другое дело! Японцы предоставили нам очень мало топлива, и то, что у нас было, мы использовали в гостиной – там стояло пианино». Ухудшающаяся нехватка топлива и продовольствия вынудила Сироту искать съедобное в окрестностях, а также самостоятельно добывать и рубить дрова. Он делал это, несмотря на опасения жены, что может повредить руки. Швейцарская дипломатическая миссия успешно договорилась с японским правительством о выделении пайков, которые будут распределяться европейцам в Каруизаве. Местные японцы неохотно предоставляли еду иностранным резидентам, поскольку многие боялись попасть под подозрение Токко, но некоторые помогали ему тайно. Сирота вспомнил один из таких эпизодов в интервью 1954 года для журнала «Театр Артс»:

«Я вскоре смирился с [регулярными визитами Токко] и лишь слегка раздражался, когда у двери появились два молодых правительственных агента. Я никогда их раньше не видел, поэтому предположил, что они новые в округе. Они вошли, вежливо представились, а затем, вместо обычных вопросов, попросили меня сыграть им «Лунную сонату». Я был ошеломлен, но спорить с [Токко] не стоит, поэтому я сел за пианино и начал играть. Когда я закончил, они с энтузиазмом аплодировали и попросили бис [ ]. Я снова исполнил их просьбу, после чего они поблагодарили меня, молча поднялись и оставили меня в недоумении. На следующее утро я обнаружил на пороге большую коробку, в которой, когда я ее распаковал, оказались бутылка вина, большая курица, фрукты, шоколад и пирог – все это были редкие деликатесы во время войны. К коробке была приложена открытка: «Пожалуйста, простите нас за обман. Понимаете, мы вовсе не [Токко], а студенты, которые только что были призваны на военную службу за границу. Мы так хотели еще раз услышать вашу замечательную игру, прежде чем покинуть страну, и не могли придумать лучшего способа, чем замаскироваться под [Токко]». К началу 1945 года число эвакуированных в Каруизаве, как японцев, так и иностранцев, увеличилось настолько, что жилье стало дефицитным. Сироты поделились своими запасами с друзьями, которые нуждались в них. Они также поделились своим домом с новыми эвакуированными, в том числе с художницей Варварой Бубновой, для которой они позже нашли комнату. Несмотря на запрет на преподавание японским студентам, Сирота продолжал делать это тайно, а также занимался практикой по три часа в день. Его ученики снабжали его всем необходимым на протяжении всей войны. Чтобы заработать больше денег, его жена давала уроки игры на фортепиано семьям испанских и швейцарских дипломатов. 25 мая Нагаока, один из лучших учеников Сироты, погиб во время воздушного налета на Яманате. В ту же ночь его дом в Ногидзаке также был разрушен, но его личные документы жена сохранила в другом месте. 31 июля Сирота получил уведомление от Токко о том, что он должен явиться в местное отделение для допроса 6 августа. Этот день совпал с атомной бомбардировкой Хиросимы; швейцарский дипломат тайно сообщил Сироте эту новость, добавив, что конец войны близок. Сирота решил проигнорировать запрос Токко на допрос. 15 августа Япония приняла условия Потсдамской декларации и безоговорочно капитулировала; позже в тот же день Сирота и его жена отпраздновали это событие вечеринкой в своем доме.

Соединенные Штаты

В январе 1946 года появились сообщения в новостях о том, что Сирота готовится переехать в Соединенные Штаты. После отъезда из Японии он остановился в Сан-Франциско в ноябре, прежде чем обосноваться в Нью-Йорке. Сирота дебютировал в Нью-Йорке в Карнеги-холле 15 апреля 1947 года. Его программа, включавшая «Hammerklavier» Бетховена и «Réminiscences de Don Juan» Листа, напоминала программу его берлинского дебюта в 1910 году. Сирота, у которого еще не было собственной квартиры, несколько часов в день упражнялся на пианино в домах друзей. Другие критики поддержали эти суждения. Генри В. Левингер из Musical Courier предположил, что Сирота, возможно, не полностью адаптировался к акустике Карнеги-холла, что и объясняло его «динамические преувеличения». Критик из Musical America добавил, что Сирота играл в «истинном стиле Бузони» и что он «раскрылся» при исполнении Вариаций Иоганнеса Брамса на тему Паганини:

Он играл их дьявольски, с огромной скоростью и в грандиозном стиле. Детали не всегда были четкими, а чрезмерное использование педали размывало многие пассажи, но, тем не менее, это была впечатляющая демонстрация виртуозности. Несмотря на неоднозначные отзывы, концерт в Карнеги-холле привлек к Сироте всеобщее внимание. С помощью Куссевицкого Сирота был назначен главой фортепианного отделения Института музыки Сент-Луиса; об этом было объявлено 28 сентября 1947 года. 18 ноября в Мемориальном аудитории Шелдона состоялся местный дебютный концерт, бесплатный для публики. Публика неоднократно награждала его овациями, но реакция критиков была сдержанной. Томас Б. Шерман из St. Louis Post-Dispatch критиковал программу Сироты, в которой «не было ничего, что требовало бы последовательной разработки масштабного замысла», но положительно оценил некоторые аспекты его игры:

Большая часть выступления доктора Сироты была исполнена героически. Он обладал мощным тоном, использовал широкий диапазон динамики и свободно применял педали сустейна и демпфера для достижения колористических эффектов. [ ] [Он] покорил ураган звука, вызвав решительное одобрение большой аудитории. Последующие концерты получили больше одобрения от критиков Сент-Луиса. Концерт 1949 года, в котором состоялась местная премьера «Трех движений из Петрушки» Игоря Стравинского, был назван «образцовым» Ридом Хайндсом из St. Louis Star-Times:

«Восхитительное исполнение [Сиротой] трех эпизодов из «Петрушки» Стравинского [ ] стало незабываемым впечатлением». [ ] Сирота исполнил их с чудесной четкостью и блестящей организованностью; ритмы напряженные, но эластичные, острый букет сохранен. Сирота комфортно обосновался в Сент-Луисе, где поддерживал баланс между преподаванием и концертной деятельностью, который его устраивал. В 1949 году он руководил десятью своими продвинутыми учениками на открывающем концерте девятого ежегодного фестиваля города, посвященного музыке Иоганна Себастьяна Баха; струнный ансамбль состоял из студентов Института музыки, а также членов Симфонического оркестра Сент-Луиса. В 1950-х годах он давал серию воскресных радиопередач на KFUO, в которых рассматривались все фортепианные сонаты Бетховена и фортепианные произведения Шопена. В 1955 году он исполнил Konzertstück Вебера вместе со своим зятем Хоренштейном на втором концерте последнего в Сент-Луисе. В свободное время между концертами они ходили на скачки. Сирота, который давно увлекался этим видом спорта, выражал свой энтузиазм страстно; он прыгал и кричал на трибунах, что забавляло Хоренштейна. В конце 1950-х и начале 1960-х годов Сирота был постоянным партнером по камерной музыке Лесли Парнаса. Вместе они исполнили американскую премьеру сонаты для виолончели Дмитрия Кабалевского в 1963 году. В 1964 году Сирота посетил американскую премьеру «Доктора Фауста» Бузони, поставленную Нью-Йоркской оперой под управлением Хоренштейна. В то время Сирота, вместе с Рудольфом Ганцем, был одним из немногих бывших учеников Бузони, которые все еще активно преподавали.

Возвращение и прощание с Японией

Опыт Сироты во время Тихоокеанской войны разочаровал его в Японии, но он продолжал поддерживать связь со своими учениками и расспрашивать их о делах в стране; часть информации он получал благодаря работе своей дочери в Японском обществе. Он также несколько раз в 1950-х и 1960-х годах выражал желание вернуться в Японию, в том числе и Канеко, когда она посетила Сент-Луис в декабре 1961 года. Услышав это, она загорелась идеей действовать. Она предложила японским импресарио идею концерта Сироты, но получила отказ; один из них назвал его "человеком из прошлого". Не сдаваясь, она организовала комитет из 300 человек и заручилась поддержкой газеты Japan Times. 24 ноября Сирота и его жена прибыли в Токио рейсом JAL. В прессе он назвал эту поездку "сентиментальным путешествием". После концертов Сирота встретился с Ямадой у него дома; композитор не мог присутствовать по состоянию здоровья. Вернувшись в Соединенные Штаты, Сирота рассказал прессе, что поездка была похожа на "чудесный сон", и что "каждый час каждого дня" он был чем-то занят. Дочь Сироты полагала, что концерты и поездка позволили ему "примириться с Японией".

Последняя болезнь и смерть

Сирота дал свой последний концерт в Сент-Луисе в июне 1964 года. В течение года он обсуждал с Фуджитой и другими бывшими учениками свои планы по проведению двух концертов в честь своего 80-летия – одного в Японии и другого в Соединенных Штатах. Его здоровье стало стремительно ухудшаться. В феврале 1965 года он оставил должность в Институте музыки Сент-Луиса и переехал в Нью-Йорк, где снял квартиру поблизости от дочери. Он скончался 24 февраля от рака печени и диабета. В часовне Грэхема Вашингтонского университета состоялась церемония памяти. Он похоронен рядом с женой на кладбище Фернклифф.