Ресентимент: психология обиды и морали

Введение

Концепция в экзистенциализме

В философии, ресентимент (/r//ə/,/s//ɑ̃//.//t//i/'/m//ɑ̃/; ʁə. sɑ̃. ti. mɑ̃) – одна из форм обиды или враждебности. Эта концепция представляла особый интерес для ряда мыслителей XIX века, в первую очередь для Фридриха Ницше. Согласно их пониманию, ресентимент – это чувство враждебности, направленное на объект, который человек считает причиной своего разочарования, то есть возложение вины за свою фрустрацию. Чувство слабости, комплекса неполноценности и, возможно, даже зависти по отношению к "причине" порождает систему ценностей или мораль, которая атакует или отрицает воспринимаемый источник разочарования. Эта система ценностей затем используется для оправдания собственных слабостей, представляя источник зависти как объективно неполноценный, служа защитным механизмом, препятствующим человеку признать и преодолеть свои неуверенности и недостатки. Эго создает врага, чтобы оградить себя от ответственности.

История

Ресентимент как концепция получил распространение благодаря трудам Фридриха Ницше. Вальтер Кауфманн считает, что его использование термина частично обусловлено отсутствием адекватного эквивалента в немецком языке, утверждая, что одного лишь этого отсутствия "было бы достаточно, чтобы оправдать Ницше", если не переводчика. Термин стал ключевым элементом его идей, касающихся психологии вопроса о "господине и рабе" (развернутого в "По ту сторону добра и зла"), и возникновения морали. Основное развитие концепции ресентимента Ницше представил в книге "К генеалогии морали"; см. особенно §§ 10–11. Ранее его использовал Сёрен Кьеркегор, в частности, в его работе "Два века: литературный обзор". Термин также изучался Максом Шелером в монографии, опубликованной в 1912 году и переработанной спустя несколько лет. В настоящее время ресентимент, как широко используемый термин в психологии и экзистенциализме, рассматривается как влиятельная сила в формировании идентичностей, моральных установок и систем ценностей. Однако существуют дебаты относительно обоснованности этих систем ценностей и степени их дезадаптивности и разрушительности.

Кьеркегор и Ницше

Основная истина человеческой природы заключается в том, что человек не способен постоянно оставаться на высоте, продолжать восхищаться чем-либо. Человеческая природа нуждается в разнообразии. Даже в самые восторженные времена люди всегда любили завистливо шутить о своих начальниках. Это вполне в порядке и вполне оправданно до тех пор, как после смеха над великими они могут еще раз смотреть на них с восхищением, в противном случае игра не стоит свечи. Таким образом, ресентимент находит выход даже в эпоху энтузиазма. И пока эпоха, хотя и менее энтузиастичная, имеет силу придать ресентименту свой характер и определила, что означает его выражение, ресентимент имеет свое, хотя и опасное значение. Чем больше размышления получают верх и тем самым делают людей ленивыми, тем опаснее становится негодование, потому что оно больше не имеет достаточного характера, чтобы осознать его значение. Лишенный этого характера, человек труслив и колеблющся, и в зависимости от обстоятельств интерпретирует одно и то же по-разному. Он пытается рассматривать это как шутку, и если это не удается, как оскорбление, и когда это не удается, отклонять его как ничего; или же он будет рассматривать это как остроумие, и если это не удается, то скажет, что это было сделано как моральная сатира, заслуживающая внимания, и если это не удается, добавит, что это не стоило беспокоиться. Ресентимент становится основополагающим принципом отсутствия характера, который из абсолютной нищеты пытается ускользнуть от себя, все время защищая себя, признавая, что он меньше, чем ничто. Ресентимент, который возникает из-за недостатка характера, никогда не может понять, что выдающееся различие действительно является различием. Он не понимает себя, отрицательно признавая различие (как в случае остракизма), но хочет убрать его, хочет принизить его, чтобы он действительно перестал быть отличительным. И ресентимент не только защищает себя от всех существующих форм различий, но и от того, что еще предстоит. Ресентимент, который устанавливается сам, – это процесс уравнивания, и в то время как страстная эпоха бушует вперед, создавая новые вещи и разрушая старые, поднимая и разрушая по ходу, отражающая и безстрастная эпоха делает точно противоположное; она препятствует и подавляет все действия; она уравнивает. Уравнивание – это тихое, математическое и абстрактное занятие, которое избегает потрясений. В вспышке моментального энтузиазма люди могли бы, в своем унынии, даже долгожданное несчастье, чтобы почувствовать силы жизни, но апатия, которая следует, не больше помогает беспорядку, чем инженер, выравнивающий кусок земли. В самом жестоком случае восстание подобно извержению вулкана и заглушает все остальные звуки. В самом высшем состоянии процесс уравнивания – это смертельная тишина, в которой можно услышать сердцебиение, тишина, которую ничто не может пробить, в которой все поглощено, не в силах сопротивляться. Один человек может возглавить восстание, но никто не может возглавить процесс уравнивания в одиночку, потому что в этом случае он будет лидером и таким образом избежит уравнивания. Каждый человек в своем маленьком кругу может участвовать в уравнивании, но это абстрактная сила, а процесс уравнивания – это победа абстракции над индивидом. Процесс уравнивания в современное время соответствует, в отражении, судьбе в древности. Каждому должно быть очевидно, что глубокое значение процесса уравнивания заключается в том, что он означает преобладание категории «поколение» над категорией «индивидуальность».

"It is a fundamental truth of human nature that man is incapable of remaining permanently on the heights, of continuing to admire anything. Human nature needs variety. Even in the most enthusiastic ages people have always liked to joke enviously about their superiors. That is perfectly in order and is entirely justifiable so long as after having laughed at the great they can once more look upon them with admiration; otherwise the game is not worth the candle. In that way ressentiment finds an outlet even in an enthusiastic age. And as long as an age, even though less enthusiastic, has the strength to give ressentiment its proper character and has made up its mind what its expression signifies, ressentiment has its own, though dangerous importance. the more reflection gets the upper hand and thus makes people indolent, the more dangerous ressentiment becomes, because it no longer has sufficient character to make it conscious of its significance. Bereft of that character reflection is a cowardly and vacillating, and according to circumstances interprets the same thing in a variety of way. It tries to treat it as a joke, and if that fails, to regard it as an insult, and when that fails, to dismiss it as nothing at all; or else it will treat the thing as a witticism, and if that fails then say that it was meant as a moral satire deserving attention, and if that does not succeed, add that it was not worth bothering about. ressentiment becomes the constituent principle of want of character, which from utter wretchedness tries to sneak itself a position, all the time safeguarding itself by conceding that it is less than nothing. The ressentiment which results from want of character can never understand that eminent distinction really is distinction. Neither does it understand itself by recognizing distinction negatively (as in the case of ostracism) but wants to drag it down, wants to belittle it so that it really ceases to be distinguished. And ressentiment not only defends itself against all existing forms of distinction but against that which is still to come. The ressentiment which is establishing itself is the process of leveling, and while a passionate age storms ahead setting up new things and tearing down old, raising and demolishing as it goes, a reflective and passionless age does exactly the contrary; it hinders and stifles all action; it levels. Leveling is a silent, mathematical, and abstract occupation which shuns upheavals. In a burst of momentary enthusiasm people might, in their despondency, even long for a misfortune in order to feel the powers of life, but the apathy which follows is no more helped by a disturbance than an engineer leveling a piece of land. At its most violent a rebellion is like a volcanic eruption and drowns every other sound. At its maximum the leveling process is a deathly silence in which one can hear one’s own heart beat, a silence which nothing can pierce, in which everything is engulfed, powerless to resist. One man can be at the head a rebellion, but no one can be at the head of the leveling process alone, for in that case he would be leader and would thus escape being leveled. Each individual within his own little circle can co operate in the leveling, but it is an abstract power, and the leveling process is the victory of abstraction over the individual. The leveling process in modern times, corresponds, in reflection, to fate in antiquity. It must be obvious to everyone that the profound significance of the leveling process lies in the fact that it means the predominance of the category ‘generation’ over the category ‘individuality’." —Søren Kierkegaard, The Present Age (Alexander Dru tr. ), 1962, pp. 49–52

Проблема с другим происхождением «доброго», с образом хорошего человека, как его обдумал для себя человек, движимый ресентиментом, требует некоторого заключения. Неудивительно, что ягнята испытывают обиду на больших хищных птиц, но это не повод винить хищных птиц за то, что они забирают маленьких ягнят. И когда ягнята говорят друг другу: «Эти хищные птицы злы, и тот, кто меньше всего похож на хищную птицу, кто скорее ее противоположность, – ягненок, разве он не должен быть добрым?» – тогда нет ничего предосудительного в установлении этого идеала, хотя хищные птицы могут рассматривать его немного насмешливо и, возможно, сказать себе: «Мы не испытываем к ним обиды, к этим добрым ягнятам, мы даже любим их: нет ничего вкуснее нежного ягненка».

Ресентимент – это перенаправление боли, сопровождающей чувство собственной неполноценности/неудачи, на внешнего козла отпущения. Эго создает иллюзию врага, причины, в которую можно «обвинить» свою собственную неполноценность/неудачу. Таким образом, человек был остановлен не из-за своей собственной несостоятельности, а из-за внешнего «зла». По мнению Кьеркегора, ресентимент возникает в «рефлексивную, безстрастную эпоху», в которой население подавляет творчество и страсть в страстных людях. Кьеркегор утверждает, что люди, которые не соответствуют массам, становятся козлами отпущения и объектами насмешек со стороны масс, чтобы поддерживать статус-кво и внушить массам собственное чувство превосходства. Ресентимент происходит из реактивности: чем слабее кто-то, тем меньше у него способности подавлять реакцию. По мнению Ницше, чем более активен, волеен и динамичен человек, тем меньше места и времени остается для размышлений о том, что ему сделали, и его реакции (например, воображение, что он на самом деле лучше) становятся менее навязчивыми. Реакция сильного человека («дикого зверя»), когда она происходит, в идеале является кратким действием: это не длительное заполнение его интеллекта. Другой аспект, согласно обсуждению Стивена Малхалла, Кита Анселла Пирсона и Фионы Хьюз, заключается в том, что после того, как слабая (рабская) сторона победила над сильной, в ресентименте возникает общее чувство разочарования в том, что награды победы оказались намного меньше, чем ожидалось рабами. Прежняя долгая обида на то, что был рабом, возможно, усиливается недостаточным результатом, что приводит к ресентименту. Ресентимент, возникающий из-за отсутствия характера, никогда не может понять, что выдающееся отличие действительно является отличием. Он также не понимает себя, отрицательно признавая отличие (как в случае остракизма), но хочет принизить его, чтобы оно действительно перестало быть отличительным. И ресентимент защищает себя не только от всех существующих форм различий, но и от тех, что еще предстоит. Ресентимент, который устанавливается, – это процесс уравнивания, и в то время как страстная эпоха стремительно движется вперед, создавая новое и разрушая старое, поднимая и разрушая по ходу, рефлексивная и безстрастная эпоха делает точно противоположное; она препятствует и подавляет все действия; она уравнивает.