Введение

Финес П. Гейдж (1823–1860) – американский строитель железных дорог, прославившийся невероятным выживанием после несчастного случая, в котором огромный железный прут прошел сквозь его голову, разрушив значительную часть левой лобной доли мозга, и последующим влиянием этой травмы на его личность и поведение в течение оставшихся 12 лет жизни. Изменения были настолько глубокими, что друзья сочли его (по крайней мере, на время) "уже не Гейджем". Долгое время известный как "американский случай с ломом", он был однажды назван "делом, которое больше, чем какое-либо другое, вызывает наше удивление, снижает ценность прогнозов и даже подрывает наши доктрины". Финес Гейдж оказал влияние на дискуссии XIX века о разуме и мозге, дебаты о мозговой деятельности и, возможно, был первым случаем, который указал на роль мозга в психической деятельности и на то, что повреждение определенных его частей может вызывать специфические психические изменения. Гейдж – неотъемлемая часть учебных программ по неврологии, психологии и нейронауке, одно из "величайших медицинских диковинок всех времен" и "живая часть медицинского фольклора", часто упоминаемое в книгах и научных статьях; он даже занимает незначительное место в популярной культуре. Несмотря на эту известность, объем установленных фактов о Гейдже и о том, каким он был (до или после травмы), невелик, что позволило "подстроить почти любую желаемую теорию под небольшое количество имеющихся фактов". Гейдж выступал в роли "пятна Роршаха", в котором сторонники различных противоречивых теорий о мозге находили подтверждение своим взглядам. Исторически опубликованные отчеты о Гейдже (включая научные) почти всегда сильно преувеличивали и искажали изменения в его поведении, часто противореча известным фактам. Отчет о физическом и психическом состоянии Гейджа незадолго до его смерти предполагает, что его наиболее серьезные психические изменения были временными, и что в более поздней жизни он был гораздо более функциональным и социально адаптированным, чем в годы, последовавшие сразу за несчастным случаем. Гипотеза социального восстановления предполагает, что его работа кучером дилижанса в Чили способствовала его выздоровлению, обеспечивая ежедневную структуру, которая позволила ему восстановить утраченные социальные и личные навыки.

Предыстория

Гейдж был первым из пяти детей, рожденных Джесси Итоном Гейджем и Ханной Трассел (Швейтленд) Гейдж из графства Графтон, штат Нью-Гемпшир. О его воспитании и образовании известно немного, кроме того, что он умел читать и писать. Врач Джон Мартин Харлоу, знавший Гейджа до несчастного случая, описал его как "совершенно здорового, сильного и активного молодого человека двадцатипяти лет, с нервно-холерическим типом темперамента, ростом пять футов шесть дюймов [около 167 см], весом около ста пятидесяти фунтов, обладающего железной волей и крепким телосложением; мускулатура необычайно хорошо развита, и он почти не болел с детства до момента получения травмы". (В псевдонауке френологии, которая тогда переживала упадок, нервно-холерический тип обозначал необычное сочетание "возбудимости и активности ума" с "энергией и силой духа и тела, позволяющими выдерживать большие умственные и физические нагрузки".) Гейдж, возможно, впервые начал работать со взрывчатыми веществами в юности на фермах или в близлежащих шахтах и карьерах. В июле 1848 года он был принят на работу на строительство железной дороги Гудзон возле города Кортлендт, штат Нью-Йорк, а к сентябрю стал бригадиром по взрывным работам (возможно, независимым подрядчиком) на железнодорожных стройках. Его работодатели считали его "самым эффективным и способным бригадиром – проницательным, умным предпринимателем, очень энергичным и настойчивым в реализации всех своих планов", и он даже заказал изготовление специального трамбовщика – большого железного стержня – для установки взрывчатых зарядов.

Лечение и выздоровление

С помощью Уильямса Харлоу побрил кожу головы вокруг области выхода тампона, затем удалил сгущенную кровь, мелкие фрагменты костей и "один унций или более" выступающего мозга. После зондирования на предмет инородных тел и возвращения на место двух крупных отколотых кусков кости, Харлоу закрыл рану клеевыми полосками, оставив ее частично открытой для дренажа; входная рана в щеке была перевязана лишь слабо, по той же причине. Наложили влажный компресс, затем ночной колпак, а поверх – дополнительную повязку для фиксации. Харлоу также обработал руки и предплечья Гейджа (которые, наряду с лицом, были сильно обожжены) и распорядился держать голову Гейджа приподнятой. Поздним вечером Харлоу отметил: "Сознание ясное. Постоянное подергивание ногами, попеременное сгибание и разгибание. Говорит, что не хочет видеть друзей, так как через несколько дней вернется к работе". Несмотря на собственный оптимизм, выздоровление Гейджа было долгим, трудным и нестабильным. Хотя он узнавал свою мать и дядю, вызванных из Либана, штат Нью-Гэмпшир, находящегося в 50 километрах от места происшествия, на следующее утро после травмы, на второй день он "потерял контроль над разумом и стал явно бредовым". К четвертому дню он снова "рассудительно знал своих друзей", и после недели дальнейшего улучшения Харлоу впервые подумал, что "Гейдж может выздороветь". Однако это улучшение было недолгим. Начиная с 12 дней после травмы, Гейдж находился в полукоматозном состоянии, "редко говорил, если его не спрашивали, и тогда отвечал лишь односложно", а на 13-й день Харлоу отметил: "Ослабевающие силы. Кома углубилась; глобус левого глаза стал более выпяченным, с ["грибком" – ухудшившейся, инфицированной тканью], быстро выталкивающимся из внутреннего угла [а также] из раненого мозга и выходящим через макушку". К 14-му дню "выделения изо рта и головы ужасно зловонные. Коматозный, но отвечает односложно при возбуждении. Отказывается от пищи, если ее не предлагают настойчиво. Друзья и ухажеры с каждым часом ожидают его смерти, гроб и одежда готовы. Один из ухажеров умолял меня не делать больше ничего для него, так как это лишь продлит его страдания – если я только отойду и оставлю его в покое, он умрет". Подстегнутый к действию, Харлоу "удалял грибковые наросты, прорастающие из вершины мозга и заполняющие отверстие, и обильно обрабатывал их каустиком [то есть кристаллическим нитратом серебра]. Скальпелем я вскрыл [раневую полость], и тут же вытекло восемь унций [250 мл] зловонного гноя с кровью". ("Гейджу повезло встретить доктора Харлоу именно тогда", – пишет Баркер. "Мало кто из врачей в 1848 году обладал опытом лечения абсцессов мозга, которым обладал Харлоу, и который, вероятно, спас жизнь Гейджу". См. § Факторы, способствующие выживанию Гейджа, ниже.) На 24-й день Гейдж "успел приподняться и сделать шаг к креслу". Месяц спустя он ходил "вверх и вниз по лестнице, и по дому, на веранду", и пока Харлоу отсутствовал в течение недели, Гейдж был "на улице каждый день, кроме воскресенья", его желание вернуться к своей семье в Нью-Гэмпшире было "неудержимым – друзья не могли его остановить; он выходил без пальто и в тонких сапогах, промочил ноги и простудился". Вскоре у него поднялась температура, но к середине ноября он "чувствовал себя лучше во всех отношениях и снова мог ходить по дому". Прогноз Харлоу в этот момент: Гейдж "кажется, идет на поправку, если его удастся контролировать". К 25 ноября (10 недель после травмы) Гейдж был достаточно силен, чтобы вернуться в дом своих родителей в Либане, штат Нью-Гэмпшир, отправившись туда в "закрытой карете" (закрытом транспортном средстве, используемом для перевозки душевнобольных). Хотя по прибытии он был "достаточно слабым и худым, слабым и детским", к концу декабря он "ездил верхом, улучшаясь как умственно, так и физически", а в следующем феврале он "мог немного поработать с лошадьми и в сарае, кормить скот и т. д. [и] когда пришло время пахоты [то есть примерно в мае или июне], он мог работать полдня и хорошо это переносил". В августе его мать рассказала врачу, что его память, по-видимому, несколько ухудшилась, хотя и настолько незначительно, что посторонний человек не заметил бы этого.

Новая Англия и Нью-Йорк (1849-1852)

В ноябре 1849 года Генри Джейкоб Бигелоу, профессор хирургии в Гарвардской медицинской школе, привез Гейджа в Бостон на несколько недель и, убедившись, что железный стержень действительно прошел сквозь его голову, представил его на собрании Бостонского общества по улучшению медицинского образования и (возможно) студентам медицинской школы. Не сумев вернуться к работе на железной дороге, Гейдж некоторое время был своего рода "живым музейным экспонатом" в Американском музее Барнума в Нью-Йорке. (Это был не более поздний цирк Барнума; нет никаких свидетельств того, что Гейдж когда-либо выступал с труппой или цирком, или на ярмарочных площадках.) Также были найдены объявления о публичных выступлениях Гейджа, которые он, возможно, организовывал и продвигал самостоятельно в Нью-Гэмпшире и Вермонте, что подтверждает заявление Харлоу о том, что Гейдж выступал в "большинстве крупных городов Новой Англии". (Годы спустя Бигелоу написал, что Гейдж был "проницательным и умным человеком, и вполне был готов сделать что угодно, чтобы заработать честный пенни", но отказался от подобных попыток, поскольку "[это] не вызывало особого интереса у широкой публики".) Около восемнадцати месяцев он работал у владельца конюшни и дилижансов в Ганновере, штат Нью-Гэмпшир.

Чили и Калифорния (1852-1860)

В августе 1852 года Гейдж был приглашен в Чили для работы погонщиком дилижансов на дальние расстояния, "ухаживая за лошадьми и часто управляя тяжело загруженной повозкой, запряженной шестью лошадьми" по маршруту Вальпараисо – Сантьяго. После того как его здоровье начало ухудшаться в середине 1859 года, он покинул Чили и отправился в Сан-Франциско, прибыв (по словам матери) "в изнеможденном состоянии, сильно ослабев с тех пор, как он покинул Нью-Гэмпшир. Во время пребывания в Вальпараисо, особенно в последний год, он много раз болел и страдал от лишений и неблагоприятных условий". В Сан-Франциско он поправился под присмотром матери и сестры, которые переехали туда из Нью-Гэмпшира примерно в то же время, когда он уехал в Чили. Затем, "стремясь к работе", он нашел занятие у фермера в Санта-Кларе. В феврале 1860 года у Гейджа начались эпилептические припадки. Он потерял работу, и (как писал Харлоу), с увеличением частоты и тяжести приступов он "продолжал работать на различных работах, хотя и не мог многого добиться".

Психические изменения и повреждение мозга

Гейдж, возможно, был первым случаем, который указал на роль мозга в формировании личности и на то, что повреждение определенных областей мозга может приводить к специфическим изменениям в характере. Однако установить природу, степень и продолжительность этих изменений оказалось затруднительно. Лишь небольшое количество источников содержит прямую информацию о том, каким Гейдж был до и после несчастного случая. Описанные после его смерти психические изменения были гораздо более выраженными, чем те, о которых сообщалось при его жизни, и немногие источники четко указывают, к каким периодам жизни Гейджа относятся их различные описания его состояния (которые значительно различаются по степени предполагаемого нарушения функций).

Поздние наблюдения (18581859)

В 1860 году американский врач, знавший Гейджа в Чили в 1858 и 1859 годах, описал его как все еще "занимающегося управлением дилижансами и наслаждающегося хорошим здоровьем, без малейшего ухудшения умственных способностей". В сочетании с тем фактом, что Гейдж был нанят его работодателем заранее, в Новой Англии, для работы в новом дилижансном предприятии в Чили, это говорит о том, что наиболее серьезные психические изменения Гейджа были временными. Таким образом, "неуравновешенный, дерзкий, своенравный и нерешительный" Гейдж, описанный Харлоу сразу после несчастного случая, со временем стал гораздо более функциональным и лучше адаптировался в обществе. Макмиллан пишет, что этот вывод подтверждается ответственностью и сложностями, связанными с работой кучера, такой как работа Гейджа в Чили, включая требование к водителям быть "надежными, находчивыми и обладать большой выносливостью. Но прежде всего, им необходимо было обладать личностью, позволяющей легко находить общий язык с пассажирами". Рабочий день Гейджа включал в себя "13-часовую поездку по более чем 160 километрам плохих дорог, часто в условиях политической нестабильности или откровенной революции. Все это в стране, язык и обычаи которой были совершенно чужды Финеасу, – все это свидетельствует против стойкого дезингибирования [то есть неспособности планировать и саморегулироваться] в той же степени, что и чрезвычайно сложные сенсомоторные и когнитивные навыки, необходимые кучеру". (Один американский путешественник писал: "Отправление дилижанса всегда было большим событием в Вальпараисо – толпа изумленных чилийцев собиралась каждый день, чтобы увидеть феномен: одного человека, управляющего шестью лошадьми".)

Степень повреждения мозга

Кроме того, Ratiu и др. отметили, что отверстие в основании черепа (образованное при прохождении тампона через сфеноидальную пазуху в мозг) имеет диаметр примерно вдвое меньше диаметра самого тампона; в сочетании с тонким переломом, начинающимся позади области выхода и проходящим вниз по передней части черепа, они пришли к выводу, что череп "открылся как на петлях", когда тампон вошел снизу, а затем закрылся благодаря упругости мягких тканей после того, как тампон вышел через верхнюю часть головы. Van Horn и др. заключили, что повреждение белого вещества Гейджа (оцененное ими детально) было столь же или даже более значимым для психических изменений Гейджа, чем повреждение коры головного мозга (серого вещества). Thiebaut de Schotten и др. оценили повреждение белого вещества у Гейджа и в двух других клинических случаях ("Tan" и "H. M."), заключив, что эти пациенты "показывают, что социальное поведение, язык и память зависят от скоординированной активности различных [областей] мозга, а не от отдельных зон в лобных или височных долях".

Скептицизм

"Выдающийся профессор хирургии из отдалённого города", – продолжал Харлоу, – даже отбросил случай Гейджа как "выдумку янки". Согласно Boston Medical and Surgical Journal (1869), именно отчёт 1850 года о Гейдже, составленный профессором хирургии Бигелоу из Гарварда и "величавой и авторитетной фигурой в медицинской среде того времени", "наконец сумел убедить [сообщество] в подлинности случая, что вряд ли удалось бы кому-либо, чьей проницательности и хирургическим знаниям его коллеги доверяли меньше". Отмечая, что "самая поразительная особенность этого случая заключается в том, что подобное несчастье можно увидеть в театральной пантомиме, но больше нигде", Бигелоу подчеркнул, что, хотя "поначалу я был совершенно скептичен, я лично убедился в реальности произошедшего". Тем не менее (Бигелоу писал незадолго до презентации Харлоу черепа Гейджа в 1868 году), хотя "сущность травмы [Гейджа] и её реальность теперь не вызывают сомнений, я получил письмо в течение последнего месяца, [в котором утверждается], что несчастный случай не мог произойти".

Стандарт для других травм мозга

По мере того, как реальность несчастного случая с Гейджем и его выживания приобретала достоверность, она стала «эталоном, по которому оценивались другие повреждения мозга», и сохранила этот статус, несмотря на конкуренцию со стороны растущего списка других маловероятных случаев травм мозга, включая столкновения с топорами, болтами, низкими мостами, взрывающимся огнестрельным оружием, выстрелом из револьвера в нос, повторным использованием зажимов для трамбовки и падением веток эвкалипта. Например, после того как шахтер пережил прохождение через его череп газовой трубы диаметром (которую извлекли «не без значительных трудностей и усилий, из-за изгиба части стержня внутри черепа»), его врач сослался на Гейджа как на «единственный сопоставимый случай, по степени повреждения мозга, который я видел в опубликованных отчетах». Часто в этих сравнениях чувствовались нотки юмора, соперничества или и того, и другого. Например, в «Бостонском медицинском и хирургическом журнале» упомянули об удивительном выживании Гейджа, назвав его «пациентом, чей мозговой механизм был сравнительно мало потревожен внезапным и наглым вторжением»; а врач из Кентукки, сообщая о выживании пациента после огнестрельного ранения в нос, похвастался: «Если вы, янки, можете пропустить зажим для трамбовки через мозг человека и не убить его, полагаю, немногие смогут выстрелить пулей между ртом и мозгом человека, остановившись в миллиметре от продолговатого мозга и не задев его». Аналогично, когда бригадир лесопилки вскоре после того, как пила прорезала его череп от переносицы до затылка, вернулся к работе, его хирург (который удалил из раны «тридцать два фрагмента кости вместе со значительным количеством опилок») назвал этот случай «вторым по значимости из известных, после знаменитого случая с зажимом для трамбовки доктора Харлоу», хотя и извинился, что «не могу удовлетворить желание своих коллег обладать черепом пациента, пока он сам в нем не перестанет нуждаться». По мере накопления этих и других поразительных случаев выживания после травм мозга, «Бостонский медицинский и хирургический журнал» притворился, что задается вопросом, вообще ли мозг имеет какую-либо функцию: «С тех пор как железные прутья, газовые трубы и тому подобное творят чудеса, скептицизм утих и не смеет высказаться. Кажется, мозг в наши дни не имеет большого значения». «Труды Медицинского общества Вермонта» были столь же ироничны: «Были времена, – говорит Макбет, – когда, когда мозги выпадали, человек умирал. Но теперь они воскресают». Вполне возможно, что мы скоро услышим, как какой-то немецкий профессор проводит его эксекция».

Локализация мозга

В дебатах XIX века о том, локализованы ли различные психические функции в определенных областях мозга, обе стороны сумели использовать случай Гейджа для подтверждения своих теорий. Например, после того как Юджин Дюпюи написал, что Гейдж доказал отсутствие локализации функций мозга (охарактеризовав его как "яркий пример разрушения так называемого центра речи без последующей афазии"), Ферриер ответил, используя Гейджа (вместе с ксилографиями его черепа и тампона, взятыми из статьи Харлоу 1868 года) для обоснования своего тезиса о локализованности функций мозга.

Френология

На протяжении всего 19-го века сторонники френологии утверждали, что психические изменения Гейджа (например, его сквернословие) были вызваны разрушением его психического "органа Доброжелательности", как это понимали френологи, части мозга, ответственной за "доброту, благотворительность, кроткий нрав [и] склонность человека вести себя в соответствии с поддержанием социального порядка" и/или смежного "органа Почтения", связанного с религией и Богом, а также с уважением к равным и вышестоящим. (Френология утверждала, что органы "более грубых и животных страстей расположены у основания мозга; буквально самые низкие и близкие к животному началу [в то время как] высшие и наиболее отдаленные от чувственных – моральные и религиозные чувства, словно ближе всего к небесам". Таким образом, Почтение и Доброжелательность располагались в верхней части черепа – в области, через которую вышел лом, использованный при работе.) Харлоу писал, что во время выздоровления Гейдж не "точно оценивал размеры или стоимость, не согласился бы отдать 1000 долларов за несколько камешков" и не обращал внимания на цены при посещении местного магазина; этими примерами Харлоу, возможно, намекал на повреждение френологического "органа Сравнения".

Психохирургия и лоботомия

Часто утверждается, что произошедшее с Гейджем сыграло роль в последующем развитии различных форм психохирургии, особенно лоботомии, или даже что несчастный случай Гейджа был "первой лоботомией". Отбросив вопрос о том, почему неприятные изменения, обычно (хотя и гиперболически) приписываемые Гейджу, могли бы послужить стимулом для хирургического подражания, Макмиллан утверждает, что такой связи не существует.

Гипотеза соматического маркера

Антонио Дамасио, в поддержку своей гипотезы соматических маркеров (увязывающей процесс принятия решений с эмоциями и их биологическими основами), проводит параллели между поведением, которое он приписывает Гейджу, и поведением современных пациентов с повреждениями орбитофронтальной коры и миндалевидного тела. Однако описание Гейджа, данное Дамасио, подверглось серьезной критике, например, со стороны Котовича. Как выразился Килстром, «многие современные комментаторы преувеличивают степень изменений в личности Гейджа, возможно, занимаясь своего рода ретроспективной реконструкцией, основанной на том, что мы теперь знаем или полагаем, о роли лобной доли в саморегуляции». Макмиллан дает подробную критику различных интерпретаций случая Гейджа, предложенных Антонио Дамасио (некоторые из которых являются результатом совместной работы с Ханной Дамасио и другими исследователями).

Портреты

Два портрета Гейджа, идентифицированные в 2009 и 2010 годах, являются единственными известными изображениями, помимо гипсового слепка головы, сделанного для Бигелоу в конце 1849 года (и сейчас хранящегося в Музее Уоррена вместе с черепом Гейджа и забивным стержнем). Первый портрет изображает "изуродованного, но всё ещё привлекательного" Гейджа с закрытым левым глазом и отчетливо видимыми шрамами, "хорошо одетого, уверенного в себе и даже гордого", держащего в руке свой стержень, на котором можно различить фрагменты надписи. (На протяжении десятилетий владельцы портрета полагали, что на нём изображён раненый китобой с гарпуном.) Второй портрет, копии которого имеются у двух ветвей семьи Гейдж, показывает Гейджа в несколько иной позе, в том же жилете и, возможно, в той же куртке, но в другой рубашке и галстуке. Подлинность портретов была подтверждена путем сопоставления надписи на забивном стержне, видимой на портретах, с надписью на самом стержне, а также соответствия травм субъекта тем, что сохранились на гипсовом слепке головы. Однако ничего не известно о том, когда, где и кем были сделаны эти портреты, за исключением того, что они были созданы не ранее января 1850 года (когда надпись была нанесена на забивной стержень), в разное время и, вероятно, разными фотографами. Портреты подтверждают другие данные о том, что наиболее серьёзные психические изменения Гейджа были временными. "Эти замечательные изображения опровергают представление о том, что [Гейдж] после травмы стал бродягой", – написали Ван Хорн и соавторы. "Даже одна эта фотография", – заметил Кин, ссылаясь на первое обнаруженное изображение, – "разрушила распространённый образ Гейджа как грязного, неряшливого и неприспособленного человека. Этот Финеас был горд, хорошо одет и удивительно красив".