Мировая торговля пушниной: история и современность

Торговля мехом: история, современное состояние и этические вопросы. Закупка и продажа меха, пушнина, фермы, охота, критика зоозащитников.

32 мин чтения

100%

Источник: Fur trade — Wikipedia

Сравнивайте с английским: нажмите на абзац — оригинал откроется в окне. Кнопка EN под абзацем показывает его прямо в тексте.

Содержание

Введение

Мировая отрасль, занимающаяся приобретением и продажей меха животных.

Торговля мехом – это мировая отрасль, специализирующаяся на приобретении и продаже меха животных. С момента формирования мирового рынка меха в ранний новый период наибольшую ценность представлял мех млекопитающих, обитающих в бореальных, полярных и холодных умеренных широтах. Исторически эта торговля стимулировала исследование и колонизацию Сибири, северной части Северной Америки, а также Южных Шетландских и Южных Сандвичевых островов. В настоящее время значение торговли мехом снизилось; она базируется на шкурках, производимых на зверофермах и полученных в результате регулируемого промысла пушных зверей, но вызывает споры. Организации по защите прав животных выступают против торговли мехом, утверждая, что животные подвергаются жестокому обращению и иногда сдираются с кожи заживо. В некоторых видах одежды мех заменяется синтетическими имитациями, например, в оторочках капюшонов парки.

Российская торговля мехом

До европейской колонизации Америки Россия была основным поставщиком меховых шкур в Западную Европу и части Азии. Её торговля развивалась в раннем Средневековье (500–1000 гг. н.э.), сначала посредством обмена на торговых постах вокруг Балтийского и Черного морей. Основным рынком сбыта был немецкий город Лейпциг. Киевская Русь стала первым поставщиком русского мехового промысла. Первоначально Россия экспортировала сырые меха, состоявшие в большинстве случаев из шкур куниц, бобров, волков, лисиц, белок и зайцев. Между XVI и XVIII веками русские начали заселять Сибирь, регион, богатый множеством видов пушных зверей, таких как песец, рысь, соболь, морская выдра и горностай. В поисках ценных шкур морской выдры, которые впервые использовались в Китае, а затем и северного морского котика, Российская империя расширилась в Северную Америку, в частности на Аляску. С XVII по вторую половину XIX века Россия была крупнейшим в мире поставщиком меха. Торговля мехом сыграла жизненно важную роль в развитии Сибири, Дальнего Востока России и русской колонизации Америки. В знак признания важности этой торговли для сибирской экономики, соболь является региональным символом Свердловской области на Урале, а также Новосибирской, Тюменской и Иркутской областей в Сибири. Установление европейцами контактов с Северной Америкой, с её обширными лесами и дикой природой, особенно бобрами, привело к тому, что в XVII веке континент стал крупным поставщиком меховых шкур для производства меховых шляп, а также для выделки меха и пошива одежды в Европе. Мех использовался для изготовления тёплой одежды, что было критически важно до организации централизованного снабжения углем для отопления. Португалия и Испания играли важную роль в торговле мехом после XV века, особенно в торговле меховыми шляпами.

Сибирская торговля мехом

Еще в X веке купцы и бояре Новгородского государства использовали пушные ресурсы "за волоком", водоразделом у Белого озера, открывавшим путь во всю северо-западную часть Евразии. Они начали с основания торговых постов вдоль рек Волги и Вычегды, требуя от коми уплату дани мехами. Новгород, главный центр пушной торговли, процветал как восточный торговый пункт Ганзейского союза. Новгородцы продвигались дальше на восток и север, вступая в контакт с печорами Печорской долины и юграми, обитавшими вблизи Уральских гор. Оба этих коренных племени оказывали больше сопротивления, чем коми, убив многих русских сборщиков дани в X и XI веках. По мере усиления Московского великого княжества в течение XV века и проведения политики "собирания русских земель", Московское государство начало соперничать с новгородцами на севере за пушную торговлю; в конечном итоге Новгород утратил свою автономию и был присоединен к Москве вместе со своими обширными землями. Одновременно Москва начала подчинять многие коренные племена. Одной из стратегий было использование вражды между племенами, особенно между коми и юграми, путем вербовки воинов из одного племени для борьбы против другого. Походы против коренных племен в Сибири оставались незначительными до 1483 и 1499 годов, когда они начались в гораздо большем масштабе. Помимо новгородцев и коренных народов, москвичам пришлось считаться с различными мусульманскими татарскими ханствами на востоке. В 1552 году Иван IV, царь всея Руси, предпринял важный шаг к обеспечению российской гегемонии в Сибири, отправив большую армию для нападения на Казанское ханство и получив территорию от Волги до Уральских гор. В этот момент фраза "государь Обдорский, Кондинский и всех сибирских земель" вошла в царский титул московского государя. Однако проблемы возникли после 1558 года, когда Иван IV направил Строганова, Григория Аникеевича (ок. 1533–1577 гг.), для колонизации земель на Каме и подчинения и закрепощения коми, проживавших там. В 1573 году Строгановы вступили в конфликт с сибирским ханом, на чьи земли они посягали. Иван IV приказал Строгановым нанять казачьих наемников для защиты нового поселения от татар. С 1581 года отряд казаков во главе с Ермаком Тимофеевичем вел многочисленные сражения, которые в конечном итоге завершились поражением татар в 1584 году и временным прекращением русской оккупации. В 1584 году сын Ивана Федор отправил воевод и солдат для возвращения завоеваний Ермака и официальной аннексии земель Сибирского ханства. Подобные стычки с татарами происходили по всей Сибири по мере продолжения русской экспансии. Русские завоеватели относились к коренным жителям Сибири как к легко эксплуатируемым и низшим существам. По мере продвижения вглубь Сибири торговцы строили опорные пункты или зимовья, где жили и собирали пушную дань с местных племен. К 1620 году Россия доминировала на землях от Урала на восток до долины Енисея и до Алтайских гор на юге, занимая около 1,25 миллиона квадратных миль. Мех стал крупнейшим источником богатства России в XVI и XVII веках. Для поддержания уровня развития Западной Европы требовался значительный капитал, и у России не было золота и серебра, но у нее был мех, который получил название "мягкого золота" и обеспечивал страну твердой валютой. Российское правительство получало доходы от пушной торговли за счет двух налогов: ясака с коренных народов и 10% "суверенной десятинной подати", взимавшейся как с добычи, так и с продажи мехов. В Западной Европе был высокий спрос на мех, особенно на соболя и куницу, поскольку европейские лесные ресурсы были истощены, а мех стал крайне дефицитным. Пушная торговля позволяла России приобретать в Европе товары, которых ей не хватало, такие как свинец, олово, драгоценные металлы, текстиль, огнестрельное оружие и сера. Россия также торговала мехами с Османской Турцией и другими странами Ближнего Востока в обмен на шелк, текстиль, специи и сухофрукты. Высокие цены на соболиный, черный лисий и куничный мех на международных рынках вызвали "пушную лихорадку", в результате которой многие русские переехали в Сибирь в качестве независимых охотников. С 1585 по 1680 год в Сибири ежегодно добывалось десятки тысяч соболиных и других ценных шкур. Основным способом получения меха для российского государства был сбор пушной дани с сибирских коренных народов – ясак. Ясак обычно представлял собой фиксированное количество соболиных шкур, которое каждый мужчина племени старше пятнадцати лет должен был сдавать русским властям. Власти обеспечивали сбор ясака принуждением и взятием заложников, обычно вождей племен или членов их семей. Поначалу русские довольствовались торговлей с коренными жителями, обменивая товары, такие как котлы, топоры и бусы, на ценного соболя, которого коренные жители не ценили, но растущий спрос на мех привел к тому, что насилие и принуждение стали основными средствами его добычи. Главной проблемой ясачной системы была склонность русских воевод к коррупции, поскольку они не получали жалованья. Они прибегали к незаконным способам добычи меха для себя, включая подкуп таможенных чиновников для личного сбора ясака, вымогательство у коренных жителей путем повторного взыскания ясака или требование дани с независимых охотников. Русские охотники за пушниной, называемые промысленниками, охотились в составе двух типов отрядов по 10–15 человек – ватаг. Первый – это независимый отряд родственников или неродственных людей, которые вносили равный вклад в расходы на охотничью экспедицию; второй – это отряд наемных охотников, участвовавших в экспедициях, полностью финансируемых торговыми компаниями, которые их нанимали. Члены независимой ватаги сотрудничали и разделяли всю необходимую работу, связанную с охотой на пушного зверя, включая изготовление и установку ловушек, строительство укреплений и лагерей, складирование дров и зерна, а также рыбную ловлю. Все шкуры поступали в общий котел, который ватага делила поровну после уплаты десятины русским властям. С другой стороны, торговая компания обеспечивала наемных промысленников деньгами на транспорт, питание и снабжение, и после завершения охоты работодатель получал две трети шкур, а остальные продавались, а вырученные средства делились поровну между наемными рабочими. Летом промысленники разбивали летний лагерь для складирования зерна и рыбы, и многие занимались сельским хозяйством для заработка. В конце лета или начале осени ватаги покидали свои охотничьи угодья, осматривали местность и разбивали зимний лагерь. Каждый член группы устанавливал не менее 10 ловушек, и ватаги делились на небольшие группы по два-три человека, которые совместно обслуживали определенные ловушки. Промысленники ежедневно проверяли ловушки, переустанавливая их или заменяя приманку при необходимости. Промысленники использовали как пассивные, так и активные методы охоты. Пассивный подход заключался в установке ловушек, а активный – в использовании охотничьих собак и луков и стрел. Иногда охотники также выслеживали соболиные тропы до нор, вокруг которых они устанавливали сети и ждали, пока соболь выйдет. Сезон охоты начинался с первыми снегами в октябре или ноябре и продолжался до ранней весны. Охотничьи экспедиции длились в среднем два-три года, но иногда и дольше. Из-за длительного охотничьего сезона и трудностей и дороговизны возвращения в Россию, начиная с 1650–1660-х годов, многие промысленники предпочитали оставаться и селиться в Сибири. С 1620 по 1680 год в Сибири работало в общей сложности 15 983 охотника за пушнину.

From as early as the 10th century, merchants and boyars of the city state of Novgorod had exploited the fur resources "beyond the portage", a watershed at the White Lake that represents the door to the entire northwestern part of Eurasia. They began by establishing trading posts along the Volga and Vychegda river networks and requiring the Komi people to give them furs as tribute. Novgorod, the chief fur trade center prospered as the easternmost trading post of the Hanseatic League. Novgorodians expanded farther east and north, coming into contact with the Pechora people of the Pechora River valley and the Yugra people residing near the Urals. Both of these native tribes offered more resistance than the Komi, killing many Russian tribute collectors throughout the tenth and eleventh centuries. As the Grand Principality of Moscow increased in power over the course of the 15th century and proceeded with the "gathering of the Russian lands", the Muscovite state began to rival the Novgorodians in the north for the Russian fur trade; ultimately, Novgorod would lose its autonomy and be absorbed by the authorities in Moscow along with its vast hinterland. At the same time, Moscow began subjugating many native tribes. One strategy involved exploiting antagonisms between tribes, notably the Komi and Yugra, by recruiting men of one tribe to fight in an army against the other tribe. Campaigns against native tribes in Siberia remained insignificant until they began on a much larger scale in 1483 and 1499. Besides the Novgorodians and the indigenes, the Muscovites also had to contend with the various Muslim Tatar khanates to their east. In 1552, Ivan IV, the tsar of all Russia, took a significant step towards securing Russian hegemony in Siberia when he sent a large army to attack the Khanate of Kazan and ended up obtaining the territory from the Volga to the Ural Mountains. At this point the phrase, "ruler of Obdor, Konda, and all Siberian lands" became part of the title of the tsar in Moscow. Even so, problems ensued after 1558 when Ivan IV sent Строганов, Григорий Аникеевич (c. 1533–1577) to colonize land on the Kama and to subjugate and enserf the Komi living there. The Stroganov family soon came into conflict in 1573 with the khan of Sibir whose land they encroached on. Ivan told the Stroganovs to hire Cossack mercenaries to protect the new settlement from the Tatars. From c. 1581 the band of Cossacks led by Yermak Timofeyevich fought many battles that eventually culminated in a Tartar victory in 1584 and the temporary end to Russian occupation in the area. In 1584, Ivan's son Feodor sent military governors (voivodas) and soldiers to reclaim Yermak conquests and officially to annex the land held by the Khanate of Sibir. Similar skirmishes with Tartars took place across Siberia as Russian expansion continued. Russian conquerors treated the natives of Siberia as easily exploited subjects who were inferior to them. As they penetrated deeper into Siberia, traders built outposts or winter lodges called Зимовье where they lived and collected fur tribute from native tribes. By 1620 Russia dominated the land from the Urals eastward to the Yenisey valley and to the Altai Mountains in the south, comprising about 1.25 million square miles of land. Furs would become Russia's largest source of wealth during the sixteenth and seventeenth centuries. Keeping up with the advances of Western Europe required significant capital and Russia did not have sources of gold and silver, but it did have furs, which became known as "soft gold" and provided Russia with hard currency. The Russian government received income from the fur trade through two taxes, the yasak (or iasak) tax on natives and the 10% "Sovereign Tithing Tax" imposed on both the catch and sale of fur pelts. Fur was in great demand in Western Europe, especially sable and marten, since European forest resources had been over hunted and furs had become extremely scarce. Fur trading allowed Russia to purchase from Europe goods that it lacked, like lead, tin, precious metals, textiles, firearms, and sulphur. Russia also traded furs with Ottoman Turkey and other countries in the Middle East in exchange for silk, textiles, spices, and dried fruit. The high prices that sable, black fox, and marten furs could generate in international markets spurred a "fur fever" in which many Russians moved to Siberia as independent trappers. From 1585 to 1680, tens of thousands of sable and other valuable pelts were obtained in Siberia each year. The primary way for the Russian state to obtain furs was by exacting a fur tribute from the Siberian natives, called a yasak. Yasak was usually a fixed number of sable pelts which every male tribe member who was at least fifteen years old had to supply to Russian officials. Officials enforced yasak through coercion and by taking hostages, usually the tribe chiefs or members of the chief's family. At first, Russians were content to trade with the natives, exchanging goods like pots, axes, and beads for the prized sables that the natives did not value, but greater demand for furs led to violence and force becoming the primary means of obtaining the furs. The largest problem with the yasak system was that Russian governors were prone to corruption because they received no salary. They resorted to illegal means of getting furs for themselves, including bribing customs officials to allow them to personally collect yasak, extorting natives by exacting yasak multiple times over, or requiring tribute from independent trappers. Russian fur trappers, called promyshlenniki, hunted in one of two types of bands of 10–15 men, called Ватага. The first was an independent band of blood relatives or unrelated people who contributed an equal share of the hunting expedition expenses; the second was a band of hired hunters who participated in expeditions fully funded by the trading companies which employed them. Members of an independent vataga cooperated and shared all necessary work associated with fur trapping, including making and setting traps, building forts and camps, stockpiling firewood and grain, and fishing. All fur pelts went into a common pool that the band divided equally among themselves after Russian officials exacted the tithing tax. On the other hand, a trading company provided hired fur trappers with the money needed for transportation, food, and supplies, and once the hunt was finished, the employer received two thirds of the pelts and the remaining ones were sold and the proceeds divided evenly among the hired laborers. During the summer, promyshlenniki would set up a summer camp to stockpile grain and fish, and many engaged in agricultural work for extra money. During late summer or early fall the vatagi left their hunting grounds, surveyed the area, and set up a winter camp. Each member of the group set at least 10 traps and the vatagi divided into smaller groups of two to three men who cooperated to maintain certain traps. Promyshlenniki checked traps daily, resetting them or replacing bait whenever necessary. The promyshlenniki employed both passive and active hunting strategies. The passive approach involved setting traps, while the active approach involved the use of hunting dogs and of bows and arrows. Occasionally, hunters also followed sable tracks to their burrows, around which they placed nets, and waited for the sable to emerge. The hunting season began around the time of the first snow in October or November and continued until early spring. Hunting expeditions lasted two to three years on average but occasionally longer. Because of the long hunting season and the fact that passage back to Russia was difficult and costly, beginning around the 1650s–1660s, many promyshlenniki chose to stay and settle in Siberia. From 1620 to 1680, a total of 15,983 trappers operated in Siberia.

Североамериканская торговля мехами

Североамериканская торговля мехом началась еще в 1500-х годах между европейцами и коренными народами (см.: Ранняя французская торговля мехом) и была центральной частью ранней истории контактов между европейцами и коренными жителями нынешних Соединенных Штатов и Канады. В 1578 году у Ньюфаундленда находилось 350 европейских рыболовных судов. Моряки начали обменивать металлические инструменты (особенно ножи) на изношенные шкуры у местных жителей. Первыми востребованными шкурами были бобр и морская выдра, а также иногда олень, медведь, горностай и скунс. Меховые робы представляли собой одеяла, сшитые из выделанных коренными народами бобровых шкур. На французском шкуры назывались *castor gras*, а на английском – «coat beaver» (бобровый мех для одежды), и вскоре развивающаяся промышленность по производству войлочных шляп признала их особенно полезными для валяния. Некоторые историки, пытаясь объяснить термин *castor gras*, предположили, что «coat beaver» был богат человеческими жирами из-за длительного ношения (значительная часть остевого волоса стиралась в процессе использования, обнажая ценный подшерсток), и именно это делало его привлекательным для шляпников. Однако это маловероятно, поскольку жир препятствует валянию шерсти, а не улучшает его. К 1580-м годам бобровая «шерсть» стала основным сырьем для французских шляпников, изготавливающих войлочные шляпы. Вскоре после этого ее начали использовать и в Англии, особенно после того, как беженцы-гугеноты привезли свои навыки и предпочтения из Франции.

Ранняя организация

Капитан Шовин предпринял первую организованную попытку установить контроль над торговлей мехом в Новой Франции. В 1599 году он получил монополию от Генриха IV и попытался основать колонию вблизи устья реки Сагуэне в Тадусаке. Французские исследователи, такие как Самуэль де Шамплен, вояжеры и куреры де буа, такие как Этьен Брюле, Радиссон, Ла Салль и Ле Сёр, в поисках путей через континент, устанавливали отношения с коренными американцами и продолжали расширять торговлю меховыми шкурами в обмен на предметы, которые европейцы считали «обыденными». Зимние шкуры млекопитающих ценились за тепло, особенно шкуры бобра для изготовления войлочных шляп, которые были дорогим символом статуса в Европе. Спрос на войлочные шляпы из бобровой шерсти был настолько велик, что популяция бобров в Европе и европейской России значительно сократилась из-за истребления. В 1613 году Даллас Карит и Адриан Блок возглавили экспедиции для установления торговых отношений с могавками и мохиканами. К 1614 году голландцы отправляли суда для получения значительной прибыли от торговли мехом. Торговля мехом в Новой Нидерландии через порт Нью-Амстердам во многом зависела от торгового поста Форт-Оранж (ныне Олбани) на реке Гудзон. Считается, что большая часть меха поступала из Канады, контрабандой перевозимая на юг предпринимателями, стремившимися избежать монополии, установленной колониальным правительством. Англия вступила в американскую торговлю мехом позже, чем Франция и Голландская республика, но как только английские колонии были основаны, компании-застройщики узнали, что мех является лучшим способом для колонистов переводить средства на родину. Мех отправлялся из Вирджинии вскоре после 1610 года, а колония Плимут отправляла значительное количество бобра своим лондонским агентам в 1620-х и 1630-х годах. Лондонские купцы пытались захватить французскую торговлю мехом в долине реки Святого Лаврентия. Воспользовавшись одной из войн Англии с Францией, сэр Дэвид Кирк захватил Квебек в 1629 году и доставил в Лондон собранный в этом году мех. Другие английские купцы также торговали мехом в районе реки Святого Лаврентия в 1630-х годах, но это было официально не одобрялось. Эти усилия прекратились, когда Франция укрепила свое присутствие в Канаде. Большая часть торговли мехом в Северной Америке в XVII и XVIII веках находилась под контролем канадской сети судоходства мехом, которая развивалась в Новой Франции под монополией, сначала у Компании Сто Ассоциированных, а затем, в 1664 году, у Французской Вест-Индской компании, неуклонно расширяя охоту и доставку меха через сеть пограничных фортов, простиравшуюся дальше на запад и в конечном итоге до современного Виннипега в Западной Канаде к середине 1700-х годов, вступая в прямой контакт и конфликт с английскими охотниками, размещенными на фабрике Йорка в Гудзоновом заливе. Тем временем торговля мехом в Новой Англии также расширилась, не только вглубь страны, но и на север вдоль побережья в район залива Фанди. Доступ Лондона к высококачественному меху значительно увеличился после захвата Нового Амстердама, после чего торговля мехом в этой колонии (ныне называемой Нью-Йорком) перешла в английские руки в соответствии с Брединским договором 1667 года. В 1668 году английская торговля мехом вступила в новую фазу. Два французских гражданина, Пьер Эсприт Радиссон и Медар де Грозелье, успешно торговали к западу от озера Верхнего в 1659–60 годах, но по возвращении в Канаду большинство их меха было конфисковано властями. Их торговые путешествия убедили их, что лучшие меховые земли находятся далеко на севере и западе, и до них лучше всего добраться по кораблям, идущим в Гудзонов залив. Их обращение в Канаде заставило их предположить, что они не получат поддержки от Франции для своей схемы. Пара отправилась в Новую Англию, где они нашли местную финансовую поддержку для по крайней мере двух попыток достичь Гудзоновского залива, обе из которых оказались неудачными. Однако их идеи дошли до сведения английских властей, и в 1665 году Радиссон и Грозелье были убеждены отправиться в Лондон. После некоторых неудач было найдено несколько английских инвесторов, которые поддержали еще одну попытку в Гудзонов залив. В 1668 году было отправлено два корабля. Один, с Радиссоном на борту, должен был вернуться, но другой, «Нонсач» с Грозелье, проник в залив. Там он смог торговать с коренными жителями, собрав прекрасный груз бобровых шкур, прежде чем экспедиция вернулась в Лондон в октябре 1669 года. Восторженные инвесторы запросили королевскую хартию, которую они получили в следующем году. Эта хартия учредила Компания Гудзонова залива и предоставила ей монополию на торговлю по всем рекам, впадающим в Гудзонов залив. С 1670 года Компания Гудзонова залива отправляла в залив два или три торговых судна каждый год. Они привозили мех (в основном бобра) и продавали его, иногда по частному договору, но чаще всего на публичном аукционе. Бобр покупался в основном для английского шляпного производства, а ценный мех отправлялся в Нидерланды и Германию. Тем временем в южных колониях около 1670 года была налажена торговля оленьими шкурами, центром которой был экспортный узел Чарльстон, Южная Каролина. Слух распространился среди коренных охотников, что европейцы будут обменивать шкуры на европейские промышленные товары, которые пользовались большим спросом в коренных общинах. Торговцы из Каролины запасались топорами, ножами, шилами, рыболовными крючками, тканью различных типов и цветов, шерстяными одеялами, льняными рубашками, котлами, украшениями, стеклянными бусинами, мушкетами, боеприпасами и порохом для обмена «за шкуру». Колониальные торговые посты в южных колониях также ввозили различные виды алкоголя (особенно бренди и ром) для торговли. Европейские торговцы стекались на североамериканский континент и получали огромную прибыль от обмена. Например, железный топор обменивался на одну бобровую шкуру (также называемую «бобровым одеялом»). За ту же шкуру можно было купить десятки топоров в Англии, что делало торговлю мехом чрезвычайно прибыльной для европейцев. Коренные жители использовали железные топоры вместо каменных, которые они делали вручную в трудоемком процессе, поэтому они также извлекали значительную выгоду из торговли. Колонисты начали видеть негативное влияние алкоголя на коренных жителей, и вожди возражали против его продажи и торговли. Королевская прокламация 1763 года запретила европейским поселенцам продавать алкоголь индейцам в Канаде после того, как британцы победили Францию в Семилетней войне (известной как Франко-индейская война в Северной Америке). После того, как Британия захватила Канаду у Франции, контроль над торговлей мехом в Северной Америке на некоторое время был консолидирован под британским правительством, пока не были созданы Соединенные Штаты, которые также стали крупным источником меха, отправляемого в Европу в девятнадцатом веке, наряду с малонаселенной территорией Русской Америки, которая также стала значительным источником меха в этот период. Торговля мехом начала значительно сокращаться, начиная с 1830-х годов, в связи с изменением отношения и моды в Европе и Америке, которые больше не были сосредоточены вокруг определенных предметов одежды, таких как шляпы из бобровой шкуры, которые стимулировали растущий спрос на мех, что привело к созданию и расширению торговли мехом в XVII и XVIII веках, хотя новые тенденции, а также периодическое возрождение прежней моды приводили к тому, что торговля мехом то поднималась, то опускалась вплоть до наших дней.

Captain Chauvin made the first organized attempt to control the fur trade in New France. In 1599 he acquired a monopoly from Henry IV and tried to establish a colony near the mouth of the Saguenay River at Tadoussac. French explorers, like Samuel de Champlain, voyageurs, and Coureur des bois, such as Étienne Brûlé, Radisson, La Salle, and Le Sueur, while seeking routes through the continent, established relationships with Amerindians and continued to expand the trade of fur pelts for items considered 'common' by the Europeans. Mammal winter pelts were prized for warmth, particularly animal pelts for beaver wool felt hats, which were an expensive status symbol in Europe. The demand for beaver wool felt hats was such that the beaver in Europe and European Russia had largely disappeared through exploitation. In 1613 Dallas Carite and Adriaen Block headed expeditions to establish fur trade relationships with the Mohawk and Mohican. By 1614 the Dutch were sending vessels to secure large economic returns from fur trading. The fur trade of New Netherland, through the port of New Amsterdam, depended largely on the trading depot at Fort Orange (now Albany) on the upper Hudson River. Much of the fur is believed to have originated in Canada, smuggled south by entrepreneurs who wished to avoid the colony's government imposed monopoly there. England was slower to enter the American fur trade than France and the Dutch Republic, but as soon as English colonies were established, development companies learned that furs provided the best way for the colonists to remit value back to the mother country. Furs were being dispatched from Virginia soon after 1610, and the Plymouth Colony was sending substantial amounts of beaver to its London agents through the 1620s and 1630s. London merchants tried to take over France's fur trade in the St Lawrence River valley. Taking advantage of one of England's wars with France, Sir David Kirke captured Quebec in 1629 and brought the year's produce of furs back to London. Other English merchants also traded for furs around the Saint Lawrence River region in the 1630s, but these were officially discouraged. Such efforts ceased as France strengthened its presence in Canada. Much of the fur trade in North America during the 17th and 18th centuries was dominated by the Canadian fur shipping network that developed in New France under the fur monopoly held first by the Company of One Hundred Associates, then followed in 1664 by the French West India Company, steadily expanding fur trapping and shipping across a network of frontier forts further west that eventually went all the way to modern day Winnipeg in Western Canada by the mid 1700s, coming into direct contact and opposition with the English fur trappers stationed out of York Factory at Hudson Bay. Meanwhile, the New England fur trade expanded as well, not only inland, but northward along the coast into the Bay of Fundy region. London's access to high quality furs was greatly increased with the takeover of New Amsterdam, whereupon the fur trade of that colony (now called New York) fell into English hands with the 1667 Treaty of Breda. In 1668 the English fur trade entered a new phase. Two French citizens, Pierre Esprit Radisson and Médard des Groseilliers, had traded with great success west of Lake Superior in 1659–60, but upon their return to Canada, most of their furs were seized by the authorities. Their trading voyage had convinced them that the best fur country was far to the north and west, and could best be reached by ships sailing into Hudson Bay. Their treatment in Canada suggested that they would not find support from France for their scheme. The pair went to New England, where they found local financial support for at least two attempts to reach Hudson Bay, both unsuccessful. Their ideas had reached the ears of English authorities, however, and in 1665 Radisson and Groseilliers were persuaded to go to London. After some setbacks, a number of English investors were found to back another attempt for Hudson Bay. Two ships were sent out in 1668. One, with Radisson aboard, had to turn back, but the other, the Nonsuch, with Groseilliers, did penetrate the bay. There she was able to trade with the indigenes, collecting a fine cargo of beaver skins before the expedition returned to London in October 1669. The delighted investors sought a royal charter, which they obtained the next year. This charter established the Hudson's Bay Company and granted it a monopoly to trade into all the rivers that emptied into Hudson Bay. From 1670 onwards, the Hudson's Bay Company sent two or three trading ships into the bay every year. They brought back furs (mainly beaver) and sold them, sometimes by private treaty but usually by public auction. The beaver was bought mainly for the English hat making trade, while the fine furs went to the Netherlands and Germany. Meanwhile, in the Southern colonies, a deerskin trade was established around 1670, based at the export hub of Charleston, South Carolina. Word spread among Native hunters that the Europeans would exchange pelts for the European manufactured goods that were highly desired in native communities. Carolinan traders stocked axe heads, knives, awls, fish hooks, cloth of various type and color, woolen blankets, linen shirts, kettles, jewelry, glass beads, muskets, ammunition and powder to exchange on a 'per pelt' basis. Colonial trading posts in the southern colonies also introduced many types of alcohol (especially brandy and rum) for trade. European traders flocked to the North American continent and made huge profits from the exchange. A metal axe head, for example, was exchanged for one beaver pelt (also called a 'beaver blanket'). The same pelt could fetch enough to buy dozens of axe heads in England, making the fur trade extremely profitable for the Europeans. The Natives used the iron axe heads to replace stone axe heads which they had made by hand in a labor intensive process, so they derived substantial benefits from the trade as well. The colonists began to see the ill effects of alcohol on Natives, and the chiefs objected to its sale and trade. The Royal Proclamation of 1763 prohibited sale by European settlers of alcohol to the Indians in Canada, following the British takeover of the territory after it defeated France in the Seven Years' War (known as the French and Indian War in North America). Following the British take over of Canada from France, the control of the fur trade in North America became consolidated under the British government for a time, until the United States was created and became a major source for furs being shipped to Europe as well in the nineteenth century, along with the largely unsettled territory of Russian America, which became a significant source of furs also during that period. The fur trade began to significantly decline starting in the 1830s, following changing attitudes and fashions in Europe and America which no longer centered around certain articles of clothing as much such as beaver skin hats, which had fueled the growing demand for furs, driving the creation and expansion of the fur trade in the 17th and 18th centuries, although new trends as well as occasional revivals of prior fashions would cause the fur trade to ebb and flow right up to the present.

Социально-экономические связи

Часто политические выгоды от торговли мехом становились важнее экономических аспектов. Торговля была способом заключения союзов и поддержания хороших отношений между различными культурами. Торговцы мехом были людьми с капиталом и социальным положением. Зачастую молодые мужчины отправлялись в Северную Америку, чтобы заняться торговлей мехом, будучи холостяками; они вступали в браки или сожительствовали с влиятельными женщинами из числа коренных народов, имевшими сопоставимый статус в своих культурах. У охотников за пушниной и других рабочих обычно были отношения с женщинами более низкого ранга. Многие из их потомков смешанной расы развили собственную культуру, известную сегодня как метисы в Канаде, основанную на охоте за пушниной и другой деятельности на границе. В некоторых случаях как коренные американцы, так и европейские американцы исключали потомков смешанной расы. Если коренные американцы принадлежали к племени с патрилинейной системой родства, они считали детей, рожденных от белого отца, белыми, используя своего рода классификацию по принципу гиподесцента, хотя мать и племя коренных народов могли заботиться о них. Европейцы, как правило, относили детей коренных женщин к коренным народам, независимо от отца, подобно гиподесценту, используемому при классификации детей рабов. В канадском регионе Красной реки метисов было так много, что они разработали креольский язык и культуру. С конца XX века метисы признаны в Канаде этнической группой коренных народов. Межрасовые отношения привели к формированию двухступенчатого класса смешанного происхождения, в котором потомки торговцев мехом и вождей добились известности в некоторых канадских социальных, политических и экономических кругах. Потомки низшего класса составляли большинство отдельной культуры метисов, основанной на охоте, ловле и земледелии. Из-за значительной выгоды различные европейские американские правительства конкурировали с различными коренными обществами за контроль над торговлей мехом. Коренные американцы иногда принимали решения о том, какую сторону поддержать во время войны, исходя из того, кто предоставлял им лучшие торговые товары честным путем. Поскольку торговля имела такое политическое значение, европейцы пытались ее регулировать в надежде (часто безуспешной) предотвратить злоупотребления. Недобросовестные торговцы иногда обманывали коренных жителей, угощая их алкоголем во время сделки, что впоследствии вызывало возмущение и часто приводило к насилию. В 1834 году Джон Джейкоб Астор, создавший огромную монополию Американской меховой компании, вышел из торговли мехом. Он предвидел сокращение численности пушных зверей и понял, что рынок меняется, поскольку шляпы из бобра вышли из моды. Расширение европейских поселений вытесняло коренные общины с лучших охотничьих угодий. Европейский спрос на мех снизился с изменением модных тенденций. Образ жизни коренных американцев изменился из-за торговли. Чтобы продолжать получать европейские товары, от которых они стали зависеть, и выплачивать свои долги, они часто прибегали к продаже земли европейским поселенцам. Их возмущение принудительными продажами способствовало будущим войнам. После обретения независимости Соединенные Штаты регулировали торговлю с коренными американцами посредством Закона об индейских сношениях, впервые принятого 22 июля 1790 года. Бюро по делам индейцев выдавало лицензии на торговлю на индейских территориях. В 1834 году таковыми считались большая часть Соединенных Штатов к западу от реки Миссисипи, где свободно действовали трапперы и торговцы из Мексики. Ранние исследовательские группы часто были экспедициями по торговле мехом, многие из которых ознаменовали первые задокументированные случаи достижения европейцами определенных регионов Северной Америки. Например, Абрахам Вуд отправлял торговые группы за пушниной в исследовательские экспедиции в южные Аппалачи, в ходе которых была открыта река Нью. Саймон Фрейзер был торговцем мехом, исследовавшим большую часть реки Фрейзер в Британской Колумбии.

Often, the political benefits of the fur trade became more important than the economic aspects. Trade was a way to forge alliances and maintain good relations between different cultures. The fur traders were men with capital and social standing. Often younger men were single when they went to North America to enter the fur trade; they made marriages or cohabited with high ranking Indian women of similar status in their own cultures. Fur trappers and other workers usually had relationships with lower ranking women. Many of their mixed race descendants developed their own culture, now called Métis in Canada, based then on fur trapping and other activities on the frontier. In some cases both Native American and European American cultures excluded the mixed race descendants. If the Native Americans were a tribe with a patrilineal kinship system, they considered children born to a white father to be white, in a type of hypodescent classification, although the Native mother and tribe might care for them. The Europeans tended to classify children of Native women as Native, regardless of the father, similar to the hypodescent of their classification of the children of slaves. The Métis in the Canadian Red River region were so numerous that they developed a creole language and culture. Since the late 20th century, the Métis have been recognized in Canada as a First Nations ethnic group. The interracial relationships resulted in a two tier mixed race class, in which descendants of fur traders and chiefs achieved prominence in some Canadian social, political, and economic circles. Lower class descendants formed the majority of the separate Métis culture based on hunting, trapping and farming. Because of the wealth at stake, different European American governments competed with various native societies for control of the fur trade. Native Americans sometimes based decisions of which side to support in times of war in relation to which people had provided them with the best trade goods in an honest manner. Because trade was so politically important, the Europeans tried to regulate it in hopes (often futile) of preventing abuse. Unscrupulous traders sometimes cheated natives by plying them with alcohol during the transaction, which subsequently aroused resentment and often resulted in violence. In 1834 John Jacob Astor, who had created the huge monopoly of the American Fur Company, withdrew from the fur trade. He could see the decline in fur animals and realized the market was changing, as beaver hats went out of style. Expanding European settlement displaced native communities from the best hunting grounds. European demand for furs subsided as fashion trends shifted. The Native Americans' lifestyles were altered by the trade. To continue obtaining European goods on which they had become dependent and to pay off their debts, they often resorted to selling land to the European settlers. Their resentment of the forced sales contributed to future wars. After the United States became independent, it regulated trading with Native Americans by the Indian Intercourse Act, first passed on July 22, 1790. The Bureau of Indian Affairs issued licenses to trade in the Indian Territory. In 1834 this was defined as most of the United States west of the Mississippi River, where mountain men and traders from Mexico freely operated. Early exploration parties were often fur trading expeditions, many of which marked the first recorded instances of Europeans' reaching particular regions of North America. For example, Abraham Wood sent fur trading parties on exploring expeditions into the southern Appalachian Mountains, discovering the New River in the process. Simon Fraser was a fur trader who explored much of the Fraser River in British Columbia.

Роль в экономической антропологии

Экономические историки и антропологи изучали важную роль торговли мехом в ранних североамериканских экономиках, но не смогли прийти к согласию относительно теоретической основы для описания экономических моделей коренных народов. Джон К. Филлипс и Дж. У. Смурр связали торговлю мехом с имперской борьбой за власть, полагая, что она служила одновременно стимулом для расширения и способом поддержания господства. Отвергая индивидуальный опыт, авторы искали взаимосвязи на глобальном уровне, чтобы выявить ее "высокую политическую и экономическую значимость". Э. Э. Рич сузил экономический фокус, сосредоточившись на роли торговых компаний и их служащих как тех, кто "открыл" значительную часть территории Канады, а не на роли национального государства в освоении континента. Другая работа Рича затрагивает суть формалистско-субстантивистских дебатов, которые доминировали в этой области или, по мнению некоторых, ее затуманивали. Историки, такие как Гарольд Иннис, долгое время придерживались формалистской позиции, особенно в канадской истории, полагая, что неоклассические экономические принципы действуют в не западных обществах так же, как и в западных. Однако, начиная с 1950-х годов, субстантивисты, такие как Карл Поланьи, бросили вызов этим идеям, утверждая, что примитивные общества могут практиковать альтернативы традиционной западной рыночной торговле, а именно – обмен дарами и регулируемую торговлю. Рич развил эти аргументы в влиятельной статье, в которой утверждал, что у индейцев было "устойчивое нежелание принимать европейские представления или базовые ценности европейского подхода" и что "английские экономические правила не применялись к торговле с индейцами". Индейцы были умелыми торговцами, но у них было принципиально иное представление о собственности, которое ставило в тупик их европейских торговых партнеров. Авраам Ротштейн впоследствии встроил эти аргументы в теоретическую рамку Поланьи, утверждая, что "регулируемая торговля осуществлялась в заливе, а рыночная – в Лондоне". Артур Дж. Рэй коренным образом изменил направление экономических исследований торговли мехом, опубликовав две влиятельные работы, представившие модифицированную формалистскую позицию, занимающую промежуточное положение между крайностями Инниса и Ротштейна. "Эту торговую систему, – объяснил Рэй, – невозможно однозначно отнести к "торговле дарами", "регулируемой торговле" или "рыночной торговле", поскольку она включает в себя элементы всех этих форм". Индейцы занимались торговлей по разным причинам. Сведение их к простым экономическим или культурным дихотомиям, как это делали формалисты и субстантивисты, было бесплодным упрощением, которое скрывало больше, чем раскрывало. Более того, Рэй использовал торговые отчеты и бухгалтерские книги из архивов Компании Гудзонова залива для проведения мастерского качественного анализа и расширил границы методологии в этой области. Следуя позиции Рэя, Брюс М. Уайт также помог создать более нюансированную картину сложных способов, которыми коренные народы интегрировали новые экономические отношения в существующие культурные модели. Ричард Уайт, признавая, что формалистско-субстантивистские дебаты были "старыми и уже изжившими себя", попытался возродить субстантивистскую позицию. Поддерживая умеренную позицию Рэя, предостерегающую от упрощений, Уайт выдвинул простой аргумент против формализма: "Жизнь – это не бизнес, и подобные упрощения лишь искажают прошлое". Уайт утверждал, что торговля мехом занимала часть "промежуточной зоны", где европейцы и индейцы стремились примирить свои культурные различия. В случае торговли мехом это означало, что французам пришлось учиться политическим и культурным значениям, которые индейцы вкладывали в торговлю мехом. Преобладало сотрудничество, а не господство.

Economic historians and anthropologists have studied the fur trade's important role in early North American economies, but they have been unable to agree on a theoretical framework to describe native economic patterns. John C. Phillips and J. W. Smurr tied the fur trade to an imperial struggle for power, positing that the fur trade served both as an incentive for expanding and as a method for maintaining dominance. Dismissing the experience of individuals, the authors searched for connections on a global stage that revealed its "high political and economic importance." E. E. Rich brought the economic purview down a level, focusing on the role of trading companies and their men as the ones who "opened up" much of Canada's territories, instead of on the role of the nation state in opening up the continent. Rich's other work gets to the heart of the formalist/substantivist debate that dominated the field or, as some came to believe, muddied it. Historians such as Harold Innis had long taken the formalist position, especially in Canadian history, believing that neoclassical economic principles affect non Western societies just as they do Western ones. Starting in the 1950s, however, substantivists such as Karl Polanyi challenged these ideas, arguing instead that primitive societies could engage in alternatives to traditional Western market trade; namely, gift trade and administered trade. Rich picked up these arguments in an influential article in which he contended that Indians had "a persistent reluctance to accept European notions or the basic values of the European approach" and that "English economic rules did not apply to the Indian trade." Indians were savvy traders, but they had a fundamentally different conception of property, which confounded their European trade partners. Abraham Rotstein subsequently fit these arguments explicitly into Polanyi's theoretical framework, claiming that "administered trade was in operation at the Bay and market trade in London." Arthur J. Ray permanently changed the direction of economic studies of the fur trade with two influential works that presented a modified formalist position in between the extremes of Innis and Rotstein. "This trading system," Ray explained, "is impossible to label neatly as ‘gift trade', or ‘administered trade', or ‘market trade', since it embodies elements of all these forms." Indians engaged in trade for a variety of reasons. Reducing them to simple economic or cultural dichotomies, as the formalists and substantivists had done, was a fruitless simplification that obscured more than it revealed. Moreover, Ray used trade accounts and account books in the Hudson's Bay Company's archives for masterful qualitative analyses and pushed the boundaries of the field's methodology. Following Ray's position, Bruce M. White also helped to create a more nuanced picture of the complex ways in which native populations fit new economic relationships into existing cultural patterns. Richard White, while admitting that the formalist/substantivist debate was "old, and now tired," attempted to reinvigorate the substantivist position. Echoing Ray's moderate position that cautioned against easy simplifications, White advanced a simple argument against formalism: "Life was not a business, and such simplifications only distort the past." White argued instead that the fur trade occupied part of a "middle ground" in which Europeans and Indians sought to accommodate their cultural differences. In the case of the fur trade, this meant that the French were forced to learn from the political and cultural meanings with which Indians imbued the fur trade. Cooperation, not domination, prevailed.

Настоящее

По данным Канадского института меха, в Канаде насчитывается около 60 000 активных охотников-промысловиков (на основании лицензий на отлов), из которых около 25 000 – представители коренных народов. Пушно-фермерское хозяйство развито во многих регионах Канады. Крупнейшим производителем норки и лис является провинция Новая Шотландия, которая в 2012 году получила доход почти в 150 миллионов долларов США и обеспечила четверть всего сельскохозяйственного производства провинции. В 2000 году в США насчитывалось 351 норковых ферм. По состоянию на 2015 год в США насчитывалось 176 573 охотника-промысловика, большинство из которых проживало на Среднем Западе. Калифорния стала первым (и единственным) штатом, запретившим промысел с помощью ловушек в коммерческих и рекреационных целях в 2015 году. Североамериканский аукцион меха (NAFA) проводится четыре раза в год и привлекает покупателей со всего мира. По данным Северо-Восточной ассоциации рыбного и дикого хозяйства, в настоящее время около 270 000 семей в Соединенных Штатах и Канаде получают часть своего дохода от промысла меха.

Торговля морскими мехами

Морская торговля мехом представляла собой систему торговли мехом с использованием судов, ориентированную на приобретение шкур морских выдр и других животных у коренных народов северо-западного побережья Тихого океана и жителей Аляски. Шкуры в основном обменивались в Китае на чай, шелк, фарфор и другие китайские товары, которые затем продавались в Европе и Соединенных Штатах. Первопроходцами морской торговли мехом были русские, продвигавшиеся с Камчатки на восток вдоль Алеутских островов к южному побережью Аляски. Британцы и американцы включились в торговлю в 1780-х годах, сосредоточившись на территории, которая сейчас является побережьем Британской Колумбии. Торговля переживала расцвет в начале XIX века, а период упадка начался в 1810-х годах. По мере сокращения популяции морских выдр морская торговля мехом диверсифицировалась и трансформировалась, осваивая новые рынки и товары, но продолжая фокусироваться на Северо-Западном побережье и Китае. Она продолжалась до середины и конца XIX века. На протяжении всей этой эпохи русские контролировали большую часть побережья современной Аляски. Южнее Аляски наблюдалась ожесточенная конкуренция между британскими и американскими торговыми судами. Британцы первыми начали действовать в южном секторе, но не смогли конкурировать с американцами, которые доминировали с 1790-х по 1830-е годы. Британская компания Гудзонова залива включилась в прибрежную торговлю в 1820-х годах с целью вытеснить американцев, что было достигнуто примерно к 1840 году. В поздний период морская торговля мехом в основном велась британской компанией Гудзонова залива и Русско-американской компанией. Термин «морская торговля мехом» был введен историками для отличия прибрежной торговли мехом с использованием судов от континентальной, сухопутной торговли мехом, например, Северо-Западной компании и Американской меховой компании. Исторически морская торговля мехом не была известна под этим названием, а обычно называлась «торговлей Северо-Западным побережьем» или «Северо-Западной торговлей». Термин «Северо-Запад» редко писался как одно слово «Северо-Запад», как это принято сегодня. Морская торговля мехом вовлекла побережье Северо-Западного Тихого океана в обширную новую международную торговую сеть, центрированную на северной части Тихого океана, глобальную по масштабу и основанную на капитализме, но в основном не на колониализме. Сформировалась треугольная торговая сеть, соединяющая северо-западное побережье Тихого океана, Китай, Гавайские острова (недавно открытые европейцами), Европу и Соединенные Штаты (особенно Новую Англию). Торговля оказала значительное влияние на коренные народы северо-западного побережья Тихого океана, особенно на алеутов, тлинкитов, хайда, нуу-ча-нульт и чинуков. Среди коренных жителей Северо-Западного побережья наблюдался быстрый рост благосостояния, наряду с увеличением военных действий, поталуками, работорговлей, сокращением численности населения из-за эпидемических заболеваний и повышением значимости тотемов и традиционных знаков знатности. Однако культура коренных народов не была подавлена, а процветала, одновременно претерпевая быстрые изменения. В эпоху морской торговли мехом возник чинукский жаргон, который и сегодня является отличительной чертой культуры Тихоокеанского Северо-Запада. На гавайское общество также оказал влияние внезапный приток западного богатства и технологий, а также эпидемические заболевания. Влияние торговли на Китай и Европу было незначительным. Для Новой Англии морская торговля мехом и значительная прибыль, которую она приносила, помогли оживить регион, способствуя преобразованию Новой Англии из аграрного в промышленное общество. Богатство, созданное морской торговлей мехом, было инвестировано в промышленное развитие, особенно в текстильное производство. Текстильная промышленность Новой Англии, в свою очередь, оказала значительное влияние на рабство в Соединенных Штатах, увеличив спрос на хлопок и способствуя быстрому расширению системы хлопковых плантаций на всем юге. Наиболее прибыльными были шкуры морских выдр, особенно северной морской выдры (Enhydra lutris kenyoni), обитавшей в прибрежных водах между рекой Колумбия на юге и заливом Кука на севере. Шкура калифорнийской морской выдры (E. l. nereis) ценилась меньше и, следовательно, была менее прибыльной. После того как популяция северной морской выдры была практически истреблена, торговцы морской шкурой переместились в Калифорнию, пока и южная морская выдра не оказалась на грани исчезновения. Британские и американские торговцы морской шкурой доставляли свои шкуры в китайский порт Гуанчжоу (Кантон), где они работали в рамках установленной Кантонской системы. Шкуры из Русской Америки в основном продавались в Китае через монгольский торговый город Кяхта, который был открыт для русской торговли Кяхтинским договором 1727 года.

The maritime fur trade was a ship based fur trade system that focused on acquiring furs of sea otters and other animals from the indigenous peoples of the Pacific Northwest Coast and natives of Alaska. The furs were mostly traded in China for tea, silks, porcelain, and other Chinese goods, which were then sold in Europe and the United States. The maritime fur trade was pioneered by the Russians, working east from Kamchatka along the Aleutian Islands to the southern coast of Alaska. British and Americans entered during the 1780s, focusing on what is now the coast of British Columbia. The trade boomed around the turn of the 19th century. A long period of decline began in the 1810s. As the sea otter population was depleted, the maritime fur trade diversified and was transformed, tapping new markets and commodities while continuing to focus on the Northwest Coast and China. It lasted until the middle to late 19th century. Russians controlled most of the coast of what is now Alaska during the entire era. The coast south of Alaska saw fierce competition between, and among, British and American trading vessels. The British were the first to operate in the southern sector, but were unable to compete against the Americans who dominated from the 1790s to the 1830s. The British Hudson's Bay Company entered the coast trade in the 1820s with the intention of driving the Americans away. This was accomplished by about 1840. In its late period the maritime fur trade was largely conducted by the British Hudson's Bay Company and the Russian American Company. The term "maritime fur trade" was coined by historians to distinguish the coastal, ship based fur trade from the continental, land based fur trade of, for example, the North West Company and the American Fur Company. Historically, the maritime fur trade was not known by that name, rather it was usually called the "North West Coast trade" or "North West Trade". The term "North West" was rarely spelled as the single word "Northwest", as is common today. The maritime fur trade brought the Pacific Northwest coast into a vast, new international trade network, centered on the north Pacific Ocean, global in scope, and based on capitalism but not, for the most part, on colonialism. A triangular trade network emerged linking the Pacific Northwest coast, China, the Hawaiian Islands (only recently discovered by the Western world), Europe, and the United States (especially New England). The trade had a major effect on the indigenous people of the Pacific Northwest coast, especially the Aleut, Tlingit, Haida, Nuu chah nulth, and Chinook peoples. There was a rapid increase of wealth among the Northwest Coast natives, along with increased warfare, potlatching, slaving, depopulation due to epidemic disease, and enhanced importance of totems and traditional nobility crests. The indigenous culture was not however overwhelmed, it rather flourished, while simultaneously undergoing rapid change. The use of Chinook Jargon arose during the maritime fur trading era and remains a distinctive aspect of Pacific Northwest culture. Native Hawaiian society was similarly affected by the sudden influx of Western wealth and technology, as well as epidemic diseases. The trade's effect on China and Europe was minimal. For New England, the maritime fur trade and the significant profits it made helped revitalize the region, contributing to the transformation of New England from an agrarian to an industrial society. The wealth generated by the maritime fur trade was invested in industrial development, especially textile manufacturing. The New England textile industry in turn had a large effect on slavery in the United States, increasing the demand for cotton and helping make possible the rapid expansion of the cotton plantation system across the Deep South. The most profitable furs were those of sea otters, especially the northern sea otter, Enhydra lutris kenyoni, which inhabited the coastal waters between the Columbia River to the south and Cook Inlet to the north. The fur of the Californian southern sea otter, E. l. nereis, was less highly prized and thus less profitable. After the northern sea otter was hunted to local extinction, maritime fur traders shifted to California until the southern sea otter was likewise nearly extinct. The British and American maritime fur traders took their furs to the Chinese port of Guangzhou (Canton), where they worked within the established Canton System. Furs from Russian America were mostly sold to China via the Mongolian trading town of Kyakhta, which had been opened to Russian trade by the 1727 Treaty of Kyakhta.

Общие обследования

Читтенден, Хайрам Мартин. Американская пушнина Дальнего Запада: история первых торговых постов и ранних меховых компаний долины Миссури и Скалистых гор, а также сухопутной торговли с Санта-Фе. 2 тома. (1902). Полный текст онлайн.

Ворхис, Эрнест. Исторические форты и торговые посты французского периода и английских меховых компаний. 1930 (электронная книга с картами).

Биографии

Берри, Дон. Большинство негодяев: Неофициальная история компании Rocky Mountain Fur Company. Нью-Йорк: Harper, 1961. Хафен, Лерой, ред. Горные люди и торговля пушниной на Дальнем Западе. 10 томов. Глендейл, Калифорния: A. H. Clark Co., 1965–72. Лавендер, Дэвид. Форт Бента. Гарден-Сити, Нью-Йорк: Doubleday, 1954. Лавендер, Дэвид. Кулак в дикой природе. Гарден-Сити, Нью-Йорк: Doubleday, 1964. Оглсби, Ричард. Мануэль Лиса и открытие торговли пушниной на реке Миссури. Норман, Оклахома: Издательство Оклахомского университета, 1963. Утли, Роберт. Дикая и опасная жизнь: горные трапперы и пути к Тихому океану. Нью-Йорк: Henry Holt and Company, 1997.

Экономические исследования

Аллер, Бернард. *Pelleteries, manchons et chapeaux de castor: les fourrures nord américaines à Paris 1500–1632*, Квебек, Éditions du Septentrion, 1999, 295 с.
Блэк, Лидия. *Русские на Аляске, 1732–1867* (2004)
Кронон, Уильям. *Изменения в земле: индейцы, колонисты и экология Новой Англии*. Нью-Йорк: Hill and Wang, 1983.
Гибсон, Джеймс Р. *Утерскин, бостонские корабли и китайские товары: морговая торговля мехом северо-западного побережья, 1785–1841*. Сиэтл: University of Washington Press, 1992.
Рэй, Артур Дж. *Канадская торговля мехом в индустриальную эпоху* (1990)
Рэй, Артур Дж., и Дональд Б. Фриман. *"Дайте нам хорошую меру": экономический анализ отношений между индейцами и компанией Гудзонова залива до 1763 года*. Торонто: University of Toronto Press, 1978.
Ротштейн, Абрахам. *"Концепция нерыночной торговли Карла Поланьи"*. *The Journal of Economic History* 30:1 (март 1970): 117–126.
Винковецкий, Илья. *Русская Америка: заморская колония континентальной империи, 1804–1867* (2011)
Уайт, Ричард. *Средняя земля: индейцы, империи и республики в регионе Великих озер, 1650–1815*. Кембридж; Нью-Йорк: Cambridge University Press, 1991.
Уайт, Ричард. *Корни зависимости: средства к существованию, окружающая среда и социальные изменения среди чоктау, пауни и навахо*. Линкольн, Небраска: University of Nebraska Press, 1983.

Социальные истории: коренные американцы

Браун, Дженнифер С. Х. и Элизабет Виберт, ред. Чтение между строк: контексты для истории коренных народов. Питерборо, Онтарио; Орчард-Парк, Нью-Йорк: Broadview Press, 1996. Фрэнсис, Дэниел и Тоби Моранц. Партнеры по меху: история торговли мехом в восточной части залива Джеймса, 1600–1870. Кингстон; Монреаль: Издательство Макгилл-Куинс, 1983. Холм, Билл и Томас Воган, ред. Мягкое золото: торговля мехом и культурный обмен на северо-западном побережье Америки. Портленд, Орегон: Издательство исторического общества Орегона, 1990. Крек, Шепард III. Экологический индеец: миф и реальность. Нью-Йорк; Лондон: W. W. Norton & Company, 1999. Креч, Шепард III, ред. Индейцы, животные и торговля мехом: критика концепции «Хранителей игры». Афины: Издательство Университета Джорджии, 1981. Мартин, Кэлвин. Хранители игры: взаимоотношения индейцев с животными и торговля мехом. Беркли; Лос-Анджелес; Лондон: Издательство Калифорнийского университета, 1978. Маллой, Мэри. Памятные вещи торговли мехом: искусство и артефакты индейцев северо-западного побережья, собранные американскими моряками, 1788–1844. Кембридж, Массачусетс: Издательство музея Пибоди, 2000. Рэй, Артур Дж. Индейцы в торговле мехом: их роль как охотников, ловцов и посредников в землях к юго-западу от залива Гудзона, 1660–1870. Торонто; Буффало; Лондон: Издательство Университета Торонто, 1974. Виберт, Элизабет. Рассказы торговцев: повествования о культурных контактах на Колумбийском плато, 1807–1846. Норман: Издательство Университета Оклахомы, 1997.

Социальные истории: женщины, метисы, путешественники

Браун, Дженнифер С. Х. Незнакомцы по крови: семьи компаний по торговле пушниной в землях индейцев. Ванкувер; Лондон: Издательство Университета Британской Колумбии, 1980. Браун, Дженнифер С. Х. и Жаклин Петерсон, редакторы. Новые люди: становление и самоопределение метисов в Северной Америке. Виннипег: Издательство Университета Манитобы, 1985. Жиро, Марсель. Метисы на западе Канады. Перевод Джорджа Вудкока. Эдмонтон: Издательство Университета Альберты, 1986. Гитлин, Джей. Буржуазный фронтир: французские города, французские торговцы и американская экспансия. Yale University Press, 2010. Никс, Джон. «Оркнейцы на службе Компании Гудзонова залива, 1780–1821». В «Старые тропы и новые направления: материалы Третьей Североамериканской конференции по торговле пушниной». Под редакцией Кэрол М. Джадд и Артура Дж. Рэя, 102–126. Торонто: Издательство Университета Торонто, 1980. Подручная, Кэролин. Создание мира вояжеров: путешественники и торговцы в североамериканской торговле пушниной. Линкольн: Издательство Университета Небраски, 2006. Подручная, Кэролин. «Оборотни и Виндиго: рассказы о людоедских монстрах в устной традиции французских канадских вояжеров». Ethnohistory 51:4 (2004): 677–700. Слипер-Смит, Сьюзан. Индианки и французские мужчины: переосмысление культурного контакта в районе Великих озёр. Амхерст: Издательство Массачусетского университета, 2001. Ван Кирк, Сильвия. Много нежных уз: женщины в обществе торговли пушниной, 1670–1870. Виннипег: Watson & Dwywer, 1999.

Региональные истории

Аллен, Джон Л. "Изобретение американского Запада". В книге "Понимание континента", под редакцией Джона Л. Аллена. Т. 3 из серии "Исследование Северной Америки", под редакцией Джона Л. Аллена, 132–189. Линкольн: Издательство Университета Небраски, 1997. Браунд, Кэтрин Э. Холланд. Оленьи шкуры и тюки ткани: торговля индейцев крик с англо-американцами, 1685–1815. Линкольн: Издательство Университета Небраски, 2008. Фарагер, Джон Мак. "Американцы, мексиканцы, метисы: социологический подход к сравнительному изучению североамериканских рубежей". В книге "Под открытым небом: переосмысление истории американского Запада", под редакцией Уильяма Кронона, Джорджа Майлза и Джея Гитлина, 90–109. Нью-Йорк; Лондон: W. W. Norton & Company, 1992. Гибсон, Джеймс Р. Выдры, бостонские корабли и китайские товары: морская торговля мехом на северо-западном побережье, 1785–1841. Сиэтл: Издательство Университета Вашингтона, 1992. Гибсон, Морган Аррелл. "Янки на райских островах": рубеж Тихоокеанского бассейна. Альбукерке: Издательство Университета Нью-Мексико, 1993. Кит, Ллойд и Джон С. Джексон. "Рискованная торговля мехом": Северо-Западная компания на тихоокеанском склоне, 1800–1820 (Пуллман: Издательство Вашингтонского государственного университета, 2016). XIV, 336 с. Маллой, Мэри. "Бостонцы" на северо-западном побережье: американская морская торговля мехом, 1788–1844. Кингстон, Онтарио; Фэрбанкс, Аляска: The Limestone Press, 1998. Панагопулос, Дженни Линн. "Торговцы во времени". Издательство "Ривер Роуд", 1993. Ронда, Джеймс П. Астория и империя. Линкольн; Лондон: Издательство Университета Небраски, 1990. Вебер, Дэвид. Охотники за выдрами из Таоса: торговля мехом на Дальнем Юго-Западе, 1540–1846. Норман: Издательство Университета Оклахомы, 1971. Уисхарт, Дэвид Джей. Торговля мехом на американском Западе, 1807–1840: географический синтез. Линкольн: Издательство Университета Небраски, 1979.

Документы североамериканских конференций по торговле мехом

Документы североамериканских конференций по торговле пушниной, которые проводятся примерно каждые пять лет, не только содержат множество статей о различных аспектах торговли пушниной, но и в совокупности представляют собой историографический обзор с 1965 года. Ниже они перечислены в хронологическом порядке. Третья конференция, состоявшаяся в 1978 году, заслуживает особого внимания; материалы девятой конференции, проходившей в Сент-Луисе в 2006 году, еще не опубликованы. Морган, Дейл Лоуэлл, ред. Аспекты торговли пушниной: Избранные статьи Первой североамериканской конференции по торговле пушниной 1965 года. Сент-Пол: Историческое общество Миннесоты, 1967. Болус, Малвина. Люди и меха: Избранные статьи. Виннипег: Peguis Publishers, 1972. Джадд, Кэрол М. и Артур Дж. Рэй, ред. Старые тропы и новые направления: Материалы Третьей североамериканской конференции по торговле пушниной. Торонто: Издательство Университета Торонто, 1980. Триггер, Брюс Г., Моранц, Тоби Элейн и Луиза Дешене. Le Castor Fait Tout: Избранные статьи Пятой североамериканской конференции по торговле пушниной, 1985. Монреаль: The Society, 1987. Браун, Дженнифер С. Х., Эклз, У. Дж. и Дональд П. Хелдман. Торговля пушниной: новый взгляд: Избранные статьи Шестой североамериканской конференции по торговле пушниной, остров Маккинак, штат Мичиган, 1991. Ист-Лансинг: Издательство Мичиганского государственного университета, 1994. Фиске, Джо Энн, Слипер Смит, Сьюзан и Уильям Уикен, ред. Новые лица торговли пушниной: Избранные статьи Седьмой североамериканской конференции по торговле пушниной, Галифакс, Новая Шотландия, 1995. Ист-Лансинг: Издательство Мичиганского государственного университета, 1998. Джонстон, Луиза, ред. Коренные народы и торговля пушниной: Материалы Восьмой североамериканской конференции по торговле пушниной, Аквесасне. Корнуолл, Онтарио: Akwesasne Notes Pub., 2001.