Марсель Янко: Художник, архитектор и теоретик искусства

Введение

Румынский и израильский художник, архитектор и теоретик искусства Марсель Янко (maʁsɛl ʒɑ̃ko; общепринятое написание румынского имени Марсель Герман Янку; 24 мая 1895 – 21 апреля 1984) был румынским и израильским художником, архитектором и теоретиком искусства. Он был одним из создателей дадаизма и ведущим представителем конструктивизма в Восточной Европе. В 1910-х годах он совместно с Ионом Виней и Тристаном Цара редактировал румынский художественный журнал Simbolul. Янко обращался к модерну, футуризму и экспрессионизму, прежде чем внести свой вклад в живопись и сценографию в литературный дадаизм Цары. Он отошел от дадаизма в 1919 году, когда вместе с художником Хансом Арпом основал конструктивистский кружок Das Neue Leben. Воссоединившись с Виней, он основал Contimporanul – влиятельную трибуну румынского авангарда, пропагандировавшую сочетание конструктивизма, футуризма и кубизма. В Contimporanul Янко изложил «революционное» видение городского планирования. Он спроектировал одни из самых новаторских достопримечательностей центра Бухареста. Работал во многих видах искусства, включая иллюстрацию, скульптуру и масляную живопись. Янко был одним из ведущих румынских еврейских интеллектуалов своего поколения. Подвергаясь антисемитским преследованиям до и во время Второй мировой войны, он эмигрировал в Британский мандат Палестины в 1941 году. Он был удостоен премии Дизенгофа и Премии Израиля, а также был одним из основателей Эйн-Хода – утопической художественной колонии.

Ранние годы

Марсель Янко родился 24 мая 1895 года в Бухаресте в еврейской семье из обеспеченного среднего класса. Его отец, Герман Зиу Янку, был торговцем текстилем. Его мать, Рахель Юстер, родом из Молдавии. Семья жила за пределами еврейского квартала Бухареста, на улице Дечебал. Он был старшим из четырех детей. Его братьями были Юлиу (Жюль) и Джордж. Его сестра, Люция, родилась в 1900 году. В 1980 году Янко вспоминал свое детство, написав: «Я родился в прекрасной Румынии, в состоятельной семье, и мне посчастливилось получать образование в атмосфере свободы и духовного просвещения. Моя мать, обладающая истинным музыкальным талантом, и мой отец, строгий и трудолюбивый купец, создали благоприятные условия для развития всех моих способностей. Я был человеком чувствительным и эмоциональным, замкнутым ребенком, склонным к мечтаниям и размышлениям. Я рос, движимый сильным чувством человечности и социальной справедливости. Существование обездоленных, слабых людей, бедных рабочих, нищих, ранило меня и, в сравнении с достойным положением нашей семьи, пробуждало во мне чувство вины». Янко учился в школе имени Георге Шинкая и занимался рисованием у румынского еврейского художника и карикатуриста Иосифа Изерa. В подростковые годы семья много путешествовала – от Австро-Венгрии до Швейцарии, Италии и Нидерландов. В гимназии имени Георге Лазара он познакомился с несколькими учениками, которые стали его художественными соратниками: Цара (тогда известный как С. Самиро), Винеа (Иованаки), писателями Жаком Г. Костином и Полди Шапье. Янко также подружился с пианисткой Кларой Хаскил, которая стала предметом его первого опубликованного рисунка, появившегося в журнале Flacăra в марте 1912 года. Эта группа студентов находилась под влиянием румынских символистских кружков, которые в то время были наиболее радикальным выражением художественного обновления в Румынии. Первый значимый культурный момент для Марселя и Жюля Янко наступил в октябре 1912 года, когда они присоединились к Цара в редактировании символистского издания Simbolul, которому удалось получить работы от ведущих современных румынских поэтов – от Александру Македонского до Иона Минулеску и Адриана Маниу. Однако журнал с трудом искал свой голос, чередуя модернизм с более традиционным символизмом. Янко, вероятно, был главным графическим дизайнером Simbolul и, возможно, даже убедил своих состоятельных родителей поддержать это предприятие (которое закрылось в начале 1913 года). В отличие от Цары, который вспоминал о Simbolul лишь с неловкостью, Янко гордо считал это своим первым участием в художественной революции. После опыта работы над Simbolul, Марсель Янко работал в ежедневной газете Seara, где совершенствовал свои навыки рисования. Газета приняла его в качестве иллюстратора, вероятно, по ходатайству Винеи, ее литературного обозревателя. Янко также посещал встречи литературного и художественного клуба, проходившие в доме противоречивого политика и поэта-символиста Александру Богдана Питешти, который некоторое время был управляющим Seara. Возможно, именно в те годы Цара и Янко впервые услышали и испытали влияние абсурдистской прозы Урмуза, одинокого клерка и писателя-любителя, который впоследствии стал героем румынского модернизма. Спустя годы, в 1923 году, Янко нарисовал чернильный портрет Урмуза. В зрелом возрасте он также отметил, что Урмуз был первым бунтарским персонажем в румынской литературе. В 1910-х годах Янко также интересовался параллельным развитием французской литературы и увлеченно читал таких авторов, как Поль Верлен и Гийом Аполлинер. Еще одним непосредственным источником вдохновения для его мировоззрения стал футуризм – антиэстеблишментское движение, созданное в Италии поэтом Филиппо Томазо Маринетти и его кругом художников.

Marcel Janco was born on 24 May 1895 in Bucharest to an upper middle class Jewish family. His father, Hermann Zui Iancu, was a textile merchant. His mother, Rachel née Iuster, was from Moldavia. The couple lived outside Bucharest's Jewish quarter, on Decebal Street. He was the oldest of four children. His brothers were Iuliu (Jules) and George. His sister, Lucia, was born in 1900. In 1980, Janco revisited his childhood years, writing: "Born as I was in beautiful Romania, into a family of well to do people, I had the fortune of being educated in a climate of freedom and spiritual enlightenment. My mother, [ ] possessing a genuine musical talent, and my father, a stern man and industrious merchant, had created the conditions favorable for developing all of my aptitudes. [ ] I was of a sensitive and emotional nature, a withdrawn child who was predisposed to dreaming and meditating. [ ] I grew up [ ] dominated by a strong sense of humanity and social justice. The existence of disadvantaged, weak, people, of impoverished workers, of beggars, hurt me and, when compared to our family's decent condition, awoke in me a feeling of guilt." Janco attended Gheorghe Șincai School and studied drawing art with the Romanian Jewish painter and cartoonist Iosif Iser. In his teenage years, the family traveled widely, from Austria Hungary to Switzerland, Italy and the Netherlands. At Gheorghe Lazăr High School, he met several students who would become his artistic companions: Tzara (known then as S. Samyro), Vinea (Iovanaki), writers Jacques G. Costin and Poldi Chapier. Janco also became friends with pianist Clara Haskil, the subject of his first published drawing, which appeared in Flacăra magazine in March 1912. As a group, the students were under the influence of Romanian Symbolist clubs, which were at the time the more radical expressions of artistic rejuvenation in Romania. Marcel and Jules Janco's first moment of cultural significance took place in October 1912, when they joined Tzara in editing the Symbolist venue Simbolul, which managed to receive contributions from some of Romania's leading modern poets, from Alexandru Macedonski to Ion Minulescu and Adrian Maniu. The magazine nevertheless struggled to find its voice, alternating modernism with the more conventional Symbolism. Janco was perhaps the main graphic designer of Simbolul, and he may even have persuaded his wealthy parents to support the venture (which closed down in early 1913). Unlike Tzara, who refused to look back on Simbolul with anything but embarrassment, Janco proudly regarded it as his first participation in artistic revolution. After the Simbolul moment, Marcel Janco worked at Seara daily, where he took further training in draftsmanship. The newspaper took him in as illustrator, probably as a result of intercessions from Vinea, its literary columnist. Janco was also a visitor of the literary and art club meeting at the home of controversial politician and Symbolist poet Alexandru Bogdan Pitești, who was for a while the manager of Seara. It is possible that, during those years, Tzara and Janco first came to hear and be influenced by the absurdist prose of Urmuz, the lonesome civil clerk and amateur writer who would later become the hero of Romanian modernism. Years later, in 1923, Janco drew an ink portrait of Urmuz. In maturity, he also remarked that Urmuz was the original rebel figure in Romanian literature. In the 1910s, Janco was also interested in the parallel development of French literature, and read passionately from such authors as Paul Verlaine and Guillaume Apollinaire. Another immediate source of inspiration for his attitude on life was provided by Futurism, an anti establishment movement created in Italy by poet Filippo Tommaso Marinetti and his artists' circle.

Швейцарское путешествие и события Дада

Янко в конце концов решил покинуть Румынию, вероятно, потому, что хотел посетить международные мероприятия, такие как выставка Зондербунда, но также и из-за ссор с отцом или из-за сдержанного пацифистского заявления. Первоначально Янко были зарегистрированы в Цюрихском университете, где Марсель изучал химию, прежде чем подать заявление на обучение архитектуре в Федеральной политехнической школе. Его истинное стремление, как он позже признался, заключалось в продолжении обучения живописи. К двум братьям вскоре присоединился младший Жорж Янко, но все трое остались без финансовой поддержки, когда война начала нарушать торговые пути Европы; до октября 1917 года и Жюль, и Марсель (который обнаружил, что не может продать свои картины) зарабатывали на жизнь в качестве артистов кабаре. Марсель был известен исполнением образцов румынского фольклора и игрой на аккордеоне, а также исполнением шансонов. В этом контексте румыны вступили в контакт с Уго Баллом и другими независимыми художниками, занимавшимися своим делом в здании Malerei, которое вскоре стало известно как Cabaret Voltaire. Позже Балл вспоминал, что четверо "восточных" мужчин представились ему поздно после представления — это описание относится к Цара, старшим Янко и, вероятно, румынскому художнику Артуру Сегалу. Балл нашел молодого художника особенно приятным и был впечатлен тем, что, в отличие от своих сверстников, Янко был скорее меланхоличным, чем ироничным; другие участники помнят его как очень красивого человека в группе, и, по слухам, он имел репутацию "сердцееда". Рассказы о том, что произошло дальше, расходятся, но предполагается, что вскоре после принятия четырех новых участников представления стали более смелыми, и произошел переход от футуризма Балла к яростным антиискусственным выступлениям Цары и Рихарда Хюльсенбека. С помощью Сегала и других Марсель Янко лично участвовал в оформлении Кабаре Вольтера. Он внес значительный вклад в мероприятия кабаре: он вырезал гротескные маски, которые носили акробаты на ходулях, давал "шипящие концерты" и, вместе с Хюльсенбеком и Цара, импровизировал одни из первых (и в основном ономатопоэтических) "одновременных стихотворений", которые звучали на сцене. Его работа с масками оказалась особенно влиятельной, открыв новое поле театральных исследований для дадаистов (как стали называть членов Кабаре Вольтера) и получив особую похвалу от Балла. Вопреки более позднему заявлению Балла об авторстве, Янко также приписывают создание "епископского облачения", еще одного из знаковых продуктов раннего дадаизма. Фактическое рождение "дадаизма" в неизвестную дату позже стало предметом споров между Цара, Баллом и Хюльсенбеком. В этом контексте Янко упоминается как источник истории о том, что изобретение термина "Дада" принадлежало исключительно Цара. Янко также распространял истории о том, что их представления посещали в информационных целях коммунистический теоретик Владимир Ленин и психиатр Карл Юнг. Его маски были популярны за пределами Европы и вдохновили на создание подобных работ мексиканского художника-кукловода Германа Куэто. Усилия по популяризации дадаизма встретили сдержанный отклик в родной стране Янко, где традиционная пресса выразила тревогу, столкнувшись с принципами дадаизма. Сам Винеа был неоднозначен в отношении деятельности своих двух друзей, сохраняя связь с поэтической традицией, что делало невозможным его публикацию в прессе Цары. В письме Янко Винеа рассказал о том, что лично представил один из плакатов Янко модернистскому поэту и художественному критику Тудору Аргези: "[Он] критически заметил, что нельзя судить о таланте человека по одному рисунку. Чепуха". Участвуя в групповых выставках дадаистов, Янко также иллюстрировал рекламу дадаистов, в том числе апрельскую программу 1917 года, в которой представлены его эскизы Балла, Цары и жены Балла, актрисы Эмми Хеннингс. На мероприятии была представлена его постановка фарса Оскара Кокошки "Сфинкс и соломенное чучело", для которого он также был сценографом, и которая стала одной из самых скандальных провокаций дадаистов. Янко был режиссером и дизайнером масок для дадаистской постановки другой пьесы Кокошки, "Иов". Он также вернулся в качестве иллюстратора Цары, создав линогравюры для "Первого небесного приключения господина Антипирина", предварительно создав реквизит для его театральной постановки.

Janco eventually decided to leave Romania, probably because he wanted to attend international events such as the Sonderbund exhibit, but also because of quarrels with his father. or a discreet pacifist statement. Initially, the Jancos were registered with the University of Zurich, where Marcel took Chemistry courses, before applying to study architecture at the Federal Institute of Technology. His real ambition, later confessed, was to pursue more training in painting. The two brothers were soon joined by younger Georges Janco, but all three were left without any financial support when the war began hampering Europe's trade routes; until October 1917, both Jules and Marcel (who found it impossible to sell his paintings) earned a living as cabaret performers. Marcel was noted for performing selections from Romanian folklore and playing the accordion, as well as for his rendition of chansons. In this context, the Romanians came into contact with Hugo Ball and the other independent artists plying their trade at the Malerei building, which soon after became known as Cabaret Voltaire. Ball later recalled that four "Oriental" men introduced themselves to him late after a show—the description refers to Tzara, the older Jancos and, probably, the Romanian painter Arthur Segal. Ball found the young painter especially pleasant, and was impressed that, unlike his peers, Janco was melancholy rather than ironic; other participants remember him as a very handsome presence in the group, and he allegedly had the reputation of a "lady killer". Accounts of what happened next differ, but it is presumed that, shortly after the four new participants were accepted, the performances became more daring, and the transition was made from Ball's Futurism to the virulent anti art performances of Tzara and Richard Huelsenbeck. With help from Segal and others, Marcel Janco was personally involved in decorating the Cabaret Voltaire. He was a major contributor to the cabaret's events: he notably carved the grotesque masks worn by performers on stilts, gave "hissing concerts" and, in unison with Huelsenbeck and Tzara, improvised some of the first (and mostly onomatopoeic) "simultaneous poems" to be read on stage. His work with masks became especially influential, opening up a new field of theatrical exploration for the Dadaists (as the Cabaret Voltaire crew began calling themselves), and earning special praise from Ball. Contrary to Ball's later claim of authorship, Janco is also credited with having tailored the "bishop dress", another one of the iconic products of early Dadaism. The actual birth of "Dadaism", at an unknown date, later formed the basis of disputes between Tzara, Ball, and Huelsenbeck. In this context, Janco is cited as a source for the story according to which the invention of the term "Dada" belonged exclusively to Tzara. Janco also circulated stories according to which their shows were attended for informative purposes by communist theorist Vladimir Lenin and psychiatrist Carl Jung. His mask designs were popular beyond Europe, and inspired similar creations by Mexico's Germán Cueto, the "Stridentist" painter puppeteer. The Dadaist popularization effort received lukewarm responses in Janco's native country, where the traditionalist press expressed alarm at being confronted with Dada precepts. Vinea himself was ambivalent about the activities of his two friends, preserving a link with poetic tradition which made his publication in Tzara's press impossible. In a letter to Janco, Vinea spoke about having personally presented one of Janco's posters to modernist poet and art critic Tudor Arghezi: "[He] said, critically, that you cannot say whether a person is talented or not on the basis of only one drawing. Rubbish." Exhibited at the Dada group shows, Janco also illustrated the Dada advertisements, including an April 1917 program which features his sketches of Ball, Tzara and Ball's actress wife Emmy Hennings. The event featured his production of Oskar Kokoschka's farce Sphinx und Strohmann, for which he was also the stage designer, and which was turned into one of the most notorious among Dada provocations. Janco was the director and mask designer for the Dada production for another one of Kokoschka's plays, Job. He also returned as Tzara's illustrator, producing the linocuts to The First Heavenly Adventure of Mr. Antipyrine, having already created the props for its theatrical production.

"Двухскоростные" Дада и "Новая жизнь"

Уже в 1917 году Марсель Янко начал отдаляться от движения, которое он помог создать. Его работы, как в ксилографии, так и в линогравюре, еще два года использовались в качестве иллюстраций для альманахов Дада, но он все чаще не соглашался с Цара, одновременно пытаясь разнообразить свой стиль. Как отмечают критики, он оказался раздираем между стремлением высмеивать традиционное искусство и убеждением, что на его место должно прийти нечто столь же сложное: в конфликте между нигилизмом Цары и искусством ради искусства Болла, Янко, как правило, поддерживал последнее. В тексте 1966 года он также отметил, что в дадаизме существовали "две скорости", и что фаза "духовного насилия" затмила "лучших дадаистов", включая его коллегу-художника Ханса Арпа. Янко вспоминал: "Мы [Янко и Цара] не могли быть более согласны относительно важности Дада, и недоразумения накапливались". Он отметил, что были "драматические ссоры", спровоцированные склонностью Цары к "плохим шуткам и скандалам". Художник сохранил обиду, и его ретроспективные взгляды на роль Цары в Цюрихе часто саркастичны, представляя его как отличного организатора и мстительного самопрославленца, но не истинного человека культуры; спустя несколько лет после скандала он даже распространил слух о том, что Цара незаконно торговал опиумом. Как отметил в 2007 году румынский литературовед Пол Чернат: "Все усилия Иона Винеа по их примирению [ ] оказались тщетными. Янку и Цара игнорировали (или подшучивали) друг над другом до конца жизни". С этим расколом в дискурсе Марселя Янко наступила определенная классицизация. В феврале 1918 года Янко был даже приглашен прочитать лекцию в своем альма-матер, где он говорил о модернизме и аутентичности в искусстве как о взаимосвязанных явлениях, проводя параллели между искусством Ренессанса и африканским искусством. Однако, решив сосредоточиться на других проектах, Янко почти забросил учебу и провалил выпускной экзамен. В этом контексте он сблизился с кружком пост-дадаистских конструктивистов, выставлявшихся коллективно под названием Neue Kunst ("Новое искусство") – Арп, Фриц Бауманн, Ханс Рихтер, Отто Морах. В результате Янко стал членом фракции Das Neue Leben, которая поддерживала образовательный подход к современному искусству в сочетании с социалистическими идеалами и конструктивистской эстетикой. В своем художественном манифесте группа провозгласила свой идеал "восстановления человеческого сообщества" в преддверии конца капитализма. Янко также был связан с Artistes Radicaux, более политически ориентированным крылом Das Neue Leben, где его коллегами были другие бывшие дадаисты: Арп, Ханс Рихтер, Викинг Эггелинг. Artistes Radicaux поддерживали связь с немецкой революцией, а Рихтер, работавший в недолговечной Баварской Советской Республике, даже предложил Янко и другим виртуальные преподавательские должности в Академии изобразительных искусств при рабочем правительстве.

As early as 1917, Marcel Janco began taking his distance from the movement he had helped to generate. His work, in both woodcut and linocut, continued to be used as the illustration to Dada almanacs for another two years, but he was more often than not in disagreement with Tzara, while also trying to diversify his style. As noted by critics, he found himself split between the urge to mock traditional art and the belief that something just as elaborate needed to take its place: in the conflict between Tzara's nihilism and Ball's art for art's sake, Janco tended to support the latter. In a 1966 text, he further assessed that there were "two speeds" in Dada, and that the "spiritual violence" phase had eclipsed the "best Dadas", including his fellow painter Hans Arp. Janco recalled: "We [Janco and Tzara] couldn't agree any more on the importance of Dada, and the misunderstandings accumulated." There were, he noted, "dramatic fights" sparked by Tzara's taste for "bad jokes and scandal". The artist preserved a grudge, and his retrospective views on Tzara's role in Zürich are often sarcastic, depicting him as an excellent organizer and vindictive self promoter, but not truly a man of culture; a few years into the scandal, he even started a rumor that Tzara was illegally trading in opium. As noted in 2007 by Romanian literary historian Paul Cernat: "All the efforts by Ion Vinea to reunite them [ ] would be in vain. Iancu and Tzara would ignore (or banter) each other for the rest of their lives". With this split, there came a certain classicization in Marcel Janco's discourse. In February 1918, Janco was even invited to lecture at his alma mater, where he spoke about modernism and authenticity in art as related phenomena, drawing comparisons between the Renaissance and African art. However, having decided to focus on his other projects, Janco nearly abandoned his studies, and failed his final exam. In this context, he moved closer to the cell of post Dada Constructivists exhibiting collectively as Neue Kunst ("New Art")—Arp, Fritz Baumann, Hans Richter, Otto Morach. As a result, Janco was made a member of Das Neue Leben faction, which supported an educational approach to modern art, coupled with socialist ideals and Constructivist aesthetics. In its art manifesto, the group declared its ideal of "rebuild[ing] the human community" in preparation for the end of capitalism. Janco was even affiliated with Artistes Radicaux, a more politically inclined section of Das Neue Leben, where his colleagues included other former Dadas: Arp, Hans Richter, Viking Eggeling. The Artistes Radicaux were in touch with the German Revolution, and Richter, who worked for the short lived Bavarian Soviet Republic, even offered Janco and the others virtual teaching positions at the Academy of Fine Arts under a workers' government.

Между Бетуном и Бухарестом

Янко внес свой последний вклад в дадаистское приключение в апреле 1919 года, когда он разработал маски для крупного дадаистского мероприятия, организованного Цара в Saal zur Kaufleutern, которое выродилось в печально известную массовую драку. К маю он получил мандат от Das Neue Leben на создание и публикацию журнала для движения. Хотя этот журнал так и не был издан, подготовка к нему свела Янко с представителями различных модернистских течений: Артуром Сегалом, Вальтером Гропиусом, Алексеем фон Явленским, Оскаром Люти и Энрико Прамполини. В этот период также начались дружеские отношения между Янко и художниками-экспрессионистами, публиковавшимися в журнале Герварта Уолдена Der Sturm. Спустя чуть больше года после окончания войны, в декабре 1919 года, Марсель и Жюль покинули Швейцарию и отправились во Францию. После посещения Парижа художник оказался в Бетюне, где женился на Амели Мишелин "Лили" Аккерманн, что было расценено как вызов его отцу. Девушка была швейцарской католичкой из небогатой семьи, с которой Янко впервые встретился в Das Neue Leben. Янко, вероятно, пробыл в Бетюне некоторое время: его рассматривали как кандидата на помощь в восстановлении французской Фландрии, пострадавшей от войны, он перепроектировал магазин Chevalier Westrelin в Хингесе и, возможно, был совладельцем архитектурного предприятия Ianco & Déquire. Вполне вероятно, что Янко с интересом следил за деятельностью парижской ячейки Дада, которую курировали Цара и его ученик Андре Бретон, и известно, что он произвел на Бретона впечатление своими архитектурными проектами. Он также был объявлен, вместе с Цара, соавтором постдадаистского журнала L'Esprit Nouveau, издаваемого Полом Дерме. Однако Янко получил приглашение выставляться и в других местах, присоединившись к Section d'Or, кубистскому объединению. Янко вскоре примирился с родителями и, хотя все еще не имел лицензии архитектора, начал получать свои первые заказы, в том числе от членов своей семьи. Его первый известный проект, построенный в 1922 году и официально зарегистрированный как работа И. Розенталя, представляет собой группу из семи домов в переулке – три пары и угловой дом – на участке его отца Германна Янку по адресу улица Максимилиана Поппера, 79 (ранее улица Тринитаци, 29); один из этих домов стал его новым жилищем. По сути, традиционные по стилю, они также несколько стилизованы, напоминая простоту английских искусств и ремесел или чешского «кубизма». Вскоре после возвращения Марсель Янко вновь вошел в круг местных авангардных салонов и провел свои первые румынские выставки в клубе Maison d'Art в Бухаресте. Его друзья и коллеги, среди которых актриса Дида Соломон и журналист-режиссер Санду Элиад, описывали его как исключительно харизматичного и эрудированного человека. В декабре 1926 года он присутствовал на художественной выставке Хасефера в Бухаресте. Примерно в это же время Янко начал брать учеников в свою студию в Бухаресте, и, по словам его ученицы, будущей художницы Хедды Стерн, эти занятия носили неформальный характер: «Нам давали мольберты и т. п., но никто не смотрел и не давал советов».

Janco made his final contribution to the Dada adventure in April 1919, when he designed the masks for a major Dada event organized by Tzara at the Saal zur Kaufleutern, and which degenerated into an infamous mass brawl. By May, he was mandated by Das Neue Leben to create and publish a journal for the movement. Although this never saw print, the preparations placed Janco in contact with the representatives of various modernist currents: Arthur Segal, Walter Gropius, Alexej von Jawlensky, Oscar Lüthy and Enrico Prampolini. This period also witnessed the start of a friendly relationship between Janco and the Expressionist artists who published in Herwarth Walden's magazine Der Sturm. A little more than a year after the end of war, in December 1919, Marcel and Jules left Switzerland for France. After passing through Paris, the painter was in Béthune, where he married Amélie Micheline "Lily" Ackermann, in what was described as a gesture of fronde against his father. The girl was a Swiss Catholic of lowly condition, who had first met the Jancos at Das Neue Leben. Janco was probably in Béthune for a longer while: he was listed as one of those considered for helping to rebuild war affected French Flanders, redesigned the Chevalier Westrelin store in Hinges, and was perhaps the co owner of an architectural enterprise, Ianco & Déquire. It is not unlikely that Janco followed with curiosity the activities of Dada's Parisian cell, which were overseen by Tzara and his pupil André Breton, and he is known to have impressed Breton with his own architectural projects. He was also announced, with Tzara, as a contributor to the post Dada magazine L'Esprit Nouveau, published by Paul Dermée. Nevertheless, Janco was invited to exhibit elsewhere, rallying with Section d'Or, a Cubist collective. Janco was soon reconciled with his parents, and, although still unlicensed as an architect, began receiving his first commissions, some of which came from within his own family. His first known design, constructed in 1922 and officially registered as the work of one I. Rosenthal, is a group of seven alley houses, 3 pairs and corner residence, on his father Hermann Iancu's property, at 79 Maximilian Popper Street (prev Trinității Street 29); one of these became his new home. Essentially traditional in style, they are also somewhat stylised, recalling the plainness of the English Arts & Crafts or the Czech 'Cubist' style. Soon after making his comeback, Marcel Janco reconnected himself with the local avant garde salons, and had his first Romanian exhibits, at the Maison d'Art club in Bucharest. His friends and collaborators, among them actress Dida Solomon and journalist director Sandu Eliad, would describe him as exceptionally charismatic and knowledgeable. In December 1926, he was present at the Hasefer Art Show in Bucharest. Around that year, Janco took commissions as an art teacher at his studio in Bucharest—in the words of his pupil, the future painter Hedda Sterne, these were informal: "We were given easels, etc. but nobody looked, nobody advised us."

Со временем началось

С позиции наставника конструктивистов и международного художника, Янко начал налаживать связи между румынскими модернистскими течениями и воссоединился со своим старым коллегой Винеа. В начале 1922 года они основали политический и художественный журнал, влиятельный Contimporanul — исторически, самый долгоживущий румынский авангардный форум. В том же году Янко находился за границей, в качестве гостя на Первом конструктивистском конгрессе, созванном голландским художником Тео ван Дусбургом в Дюссельдорфе. Около 1923 года он был в Цюрихе, где принимал соотечественника, писателя Виктора Эфтимиу, который назвал его трудолюбивым художником, способным примирить современное и традиционное. Contimporanul отражал конструктивистские устремления Янко. Изначально журнал служил площадкой для социалистической сатиры и политических комментариев, выражая резкое неприятие Винеа к правящей Национально-либеральной партии. Однако к 1923 году журнал становился все более культурным и художественным в своем протесте, публикуя переводы ван Дусбурга и Бретона, дань Винеа футуризму, иллюстрации и международные обзоры, которые, возможно, отбирал сам Янко. Некоторые исследователи считают, что это изменение связано исключительно с растущим влиянием художника на редакционную политику. В то время Янко переписывался с Дерме, которой предстояло внести вклад в антологию современной французской поэзии для Contimporanul, и с художником Мишелем Сеуфором, который собирал конструктивистские скульптуры Янко. Он поддерживал связь между Contimporanul и Der Sturm, который переиздавал его рисунки вместе с работами других румынских авангардистов. Взаимное продвижение поддержал венский журнал Ma, трибуна венгерских модернистов, также опубликовавший графику Янко. Из-за обид Янко и опасений Винеа журнал не освещал выпуск новых манифестов дадаизма и критически отреагировал на новые интерпретации истории дадаизма, предложенные Цара. Марсель Янко также отвечал за деловую сторону Contimporanul, проектируя офисы на улице Imprimerie и контролируя выпуск открыток. За годы существования журнала его собственные работы включали около 60 иллюстраций, около 40 статей об искусстве и архитектуре, а также ряд его архитектурных проектов или фотографий построенных зданий. Он руководил одним из первых специальных выпусков, посвященных «Современной архитектуре», и представил свои теоретические работы по архитектуре, а также проект «сельской мастерской» для Винеа. В других выпусках также были опубликованы его эссе о кино и театре, проекты мебели и интервью с французским кубистом Робертом Делоне. Янко также сыграл ключевую роль в выпуске Contimporanul, посвященном сюрреализму, который включал его интервью с писателями, такими как Жозеф Дельтейль, и его запрос об издателе Симоне Кра. Вместе с румынским кубистом М. Х. Макси, Янко лично участвовал в организации Международной художественной выставки 1924 года. Это мероприятие объединило основные направления современного европейского искусства, отражая эклектичную программу и международный профиль Contimporanul. На выставке были представлены работы ведущих модернистов: румын Сегал, Константин Бранкузи, Виктор Браунер, Янош Маттис Тёч, Милица Петрашку, а также Арп, Эггелинг, Клее, Рихтер, Лайош Кашак и Курт Швиттерс. На выставке были представлены работы Янко в области дизайна мебели, а также его вклад в организацию открытия в духе дадаизма, осуществленного совместно с Макси, Винеа и журналистом Эудженом Филотти. Он также участвовал в подготовке театральных мероприятий журнала, в том числе постановки 1925 года «Веселая смерть» Николая Евренова, где Янко был художником-постановщиком и костюмером, а Элиад — режиссером. Необычным откликом на выставку стало появление в 1925 году в Contimporanul фотографии скульптуры «Принцесса X» Бранкузи. Румынская полиция сочла ее сексуально откровенной, и Винеа с Янко были ненадолго задержаны. Янко был преданным поклонником Бранкузи, посещал его в Париже и писал в Contimporanul о теориях «духовности формы» Бранкузи. В своей культурно-просветительской деятельности Винеа и Янко даже сотрудничали с журналом 75 HP, редактируемым поэтом Иларие Воронкой, который формально был анти-Contimporanul и поддерживал дадаизм. Янко также эпизодически появлялся на страницах Punct, дадаистско-конструктивистской газеты, издаваемой социалистом Скарлатом Каллимаки. Именно там он опубликовал статьи об архитектурных стилях и пародию на французском и немецком языках под названием T. S. F. Dialogue entre le bourgeois mort et l'apôtre de la vie nouvelle («Телеграмма. Диалог между мертвым буржуа и апостолом новой жизни»). Кроме того, его графические работы популяризировал другой журнал Воронки, футуристический трибун Integral. Янко также был приглашен авторами Ионом Пиллатом и Перпессиусом для иллюстрации их «Антологии современных поэтов». Его портреты писателей, выполненные в резко модернистском стиле, вызвали у традиционалистской публики удивление. В 1926 году Янко еще больше возмутил традиционалистов, опубликовав чувственные рисунки для книги эротических стихов Камила Балтазара «Strigări trupești lîngă glezne» («Телесные призывы у лодыжек»).

From his position as Constructivist mentor and international artist, Janco proceeded to network between Romanian modernist currents, and joined up with his old colleague Vinea. Early in 1922, the two men founded a political and art magazine, the influential Contimporanul—historically, the longest lived venue of the Romanian avant garde. Janco was abroad that year, as one of guests at the First Constructivist Congress, convened by Dutch artist Theo van Doesburg in Düsseldorf. He was in Zürich around 1923, receiving the visit of a compatriot, writer Victor Eftimiu, who declared him a hard working artist able to reconcile the modern with the traditional. Contimporanul followed Janco's Constructivist affiliation. Initially a venue for socialist satire and political commentary, it reflected Vinea's strong dislike for the ruling National Liberal Party. However, by 1923, the journal became increasingly cultural and artistic in its revolt, headlining with translations from van Doesburg and Breton, publishing Vinea's own homage to Futurism, and featuring illustrations and international notices which Janco may have handpicked himself. Some researchers have attributed the change exclusively to the painter's growing say in editorial policy. Janco was at the time in correspondence with Dermée, who was to contribute the Contimporanul anthology of modern French poetry, and with fellow painter Michel Seuphor, who collected Janco's Constructivist sculptures. He maintained a link between Contimporanul and Der Sturm, which republished his drawings alongside the contributions of various Romanian avant garde writers and artists. The reciprocal popularization was taken up by Ma, the Vienna based tribune of Hungarian modernists, which also published samples of Janco's graphics. Owing to Janco's resentments and Vinea's apprehension, the magazine never covered the issuing of new Dada manifestos, and responded critically to Tzara's new versions of Dada history. Marcel Janco also took charge of Contimporanuls business side, designing its offices on Imprimerie Street and overseeing the publication of postcards. Over the years, his own contributions to Contimporanul came to include some 60 illustrations, some 40 articles on art and architectural topics, and a number of his architectural designs or photographs of buildings erected from them. He oversaw one of the journal's first special issues, dedicated to "Modern Architecture", and notably hosting his own contributions to architectural theory, as well as his design of a "country workshop" for Vinea's use. Other issues also featured his essay on film and theater, his furniture designs, and his interview with the French Cubist Robert Delaunay. Janco was also largely responsible for the Contimporanul issue on Surrealism, which included his interviews with writers such as Joseph Delteil, and his inquiry about the publisher Simon Krà. Together with Romanian Cubist painter M. H. Maxy, Janco was personally involved in curating the Contimporanul International Art Exhibit of 1924. This event reunited the major currents of Europe's modern art, reflecting Contimporanuls eclectic agenda and international profile. It hosted samples of works by leading modernists: the Romanians Segal, Constantin Brâncuși, Victor Brauner, János Mattis Teutsch, Milița Petrașcu, alongside Arp, Eggeling, Klee, Richter, Lajos Kassák and Kurt Schwitters. The exhibit included samples of Janco's work in furniture design, and featured his managerial contribution to a Dada like opening party, co produced by him, Maxy, Vinea and journalist Eugen Filotti. He was also involved in preparing the magazine's theatrical parties, including the 1925 production of A Merry Death, by Nikolai Evreinov; Janco was the set and costume designer, and Eliad the director. An unusual echo of the exhibit came in 1925, when Contimporanul published a photograph of Brâncuși's Princess X sculpture. The Romanian Police saw this as a sexually explicit artwork, and Vinea and Janco were briefly taken into custody. Janco was a dedicated admirer of Brâncuși, visiting him in Paris and writing in Contimporanul about Brâncuși's "spirituality of form" theories. In their work as cultural campaigners, Vinea and Janco even collaborated with 75 HP, a periodical edited by poet Ilarie Voronca, which was nominally anti Contimporanul and pro Dada. Janco was also an occasional presence in the pages of Punct, the Dadaist Constructivist paper put out by the socialist Scarlat Callimachi. It was here that he notably published articles on architectural styles and a lampoon, in French and German, titled T. S. F. Dialogue entre le bourgeois mort et l'apôtre de la vie nouvelle ("Cablegram. The Dialogue between a Dead Bourgeois and the Apostle of New Living"). In addition, his graphic work was popularized by Voronca's other magazine, the Futurist tribune Integral. Janco was also called upon by authors Ion Pillat and Perpessicius to illustrate their Antologia poeților de azi ("The Anthology of Present Day Poets"). His portraits of the writers included, drawn in sharply modernist style, were received with amusement by the traditionalist public. In 1926, Janco further antagonized the traditionalists by publishing sensual drawings for Camil Baltazar's book of erotic poems, Strigări trupești lîngă glezne ("Bodily Exhortations around the Ankles").

Функционалистический прорыв

В конце 1920-х годов Янко основал архитектурную студию Birou de Studii Moderne (Офис современных исследований), партнерство со своим братом Жюлем (Иулием), предприятие, которое часто идентифицировалось как Marcel Iuliu Iancu, объединяя двух братьев в одно целое. В своих статьях для Contimporanul Марсель Янко провозглашал перемену архитектурных вкусов и описывал столицу Румынии как хаотичный, дисгармоничный, отсталый город, где движение затруднялось повозками и трамваями, город, нуждавшийся в модернистской революции. Воспользовавшись строительным бумом в Великой Румынии и растущей популярностью функционализма, студия Янко Birou получала заказы с 1926 года, которые были эпизодическими и небольшими по масштабу. По сравнению с ведущими архитекторами-функционалистами, такими как Хория Креанга, Дюилиу Марку или Жан Монда, Янко сыграли решающую роль в популяризации функционалистических версий конструктивизма или кубизма, спроектировав первые примеры этого нового стилистического подхода, реализованные в Румынии. Первым четким, хотя и непризнанным, выражением модернизма в Румынии стало строительство в 1926 году небольшого жилого дома рядом с его более ранними домами, также построенного для его отца Германа, с квартирой для Германа, квартирой для Марселя и его крышной студией. Здание просто повторяет изогнутую линию углового участка, строгие фасады лишены декора, оживлены лишь треугольным эркером и балконом над ним, а также схемой различных цветов (утраченных сейчас), примененной к трем областям стен, отличающимся незначительными изменениями глубины. Значительным прорывом стала его вилла для Жана Фукса, построенная в 1927 году на улице Негустори. Ее космополитичный владелец предоставил художнику полную свободу в проектировании здания и бюджет в 1 миллион леев, и он создал то, что часто описывается как первая конструктивистская (и, следовательно, модернистская) структура в Бухаресте. Вилла Анри Даниэль (1927, снесена) на улице Черис вернулась к почти неорнаментированному плоскому фасаду, оживленному игрой горизонтальных и вертикальных линий, в то время как вилла Марии Ламбру (1928) на улице Попа Саву была упрощенной версией проекта Фукса. Дом Флорики Чихаеску на шоссе Киселефф (1929) удивительно формален, с центральным крыльцом под ленточными окнами, и также знаменует сотрудничество с Милицей Петрашку с выставки 1924 года, которая предоставила некоторые скульптуры (утраченные сейчас). Вилла Бордеану (1930) на улице Лабиринт играет с симметричной формальностью, в то время как вилла Пола Илута (1931, переделана) использует смелые прямоугольные объемы на трех этажах, как и вилла Пола Векслера (1931) на улицах Сильвестру и Григоре Мора. В 1931 году он спроектировал свой первый доходный дом на улице Кайматей, 20 – небольшой блок из 3 квартир смелой выступающей формы, построенный для своей семьи с другими этажами для сдачи в аренду на имя его жены Клары Янко. Считается, что студии его Birou находились на верхнем этаже, а проект был опубликован в Contimporanul в 1932 году. Еще два последовали в 1933 году на улице Палеологу, стоящие рядом друг с другом, более простые по концепции, один на имя его жены, и один для Жака Костина, с барельефной панелью, изображающей женщин, работающих с шерстью, работы Милицы Петрашку у двери. К этим проектам присоединяется частный санаторий в Предеале, единственный проект Янко за пределами Бухареста. Построенный в 1934 году у подножия лесистого холма, он имеет широкие горизонтали международного обтекаемого модернизма, с инновацией Янко – диагонально расположенными комнатами, создающими эффектный зигзагообразный эффект. Его сестра Клод Симон умерла в младенчестве. К середине 1920-х годов Марсель и Лили Янко отдалились друг от друга: к моменту их развода (1930) она уже жила одна в доме в Брашове, спроектированном Янко, расположенном в Будени-Комане, округе Джурджиу. Он принимал участие в отборе новых молодых авторов, таких как публицист и искусствовед Барбу Брезиану. В этот момент журнал триумфально опубликовал «Письмо Янко», в котором бывший архитектор-традиционалист Джордж Матей Кантакузино рассказал о десятилетнем вкладе своего коллеги в развитие румынского функционализма. Помимо своей принадлежности к Contimporanul, Янко объединился с бухарестским коллективом Arta Nouă («Новое искусство»), к которому также присоединились Макси, Браунер, Маттис Тёч, Петрашку, Нина Арборе, Корнелия Бабич Даниэль, Александру Браташану, Ольга Гречану, Корнелиу Михайлеску, Клаудия Миллиан, Тания Шептиличи и другие. Янко и некоторые другие постоянные авторы Contimporanul также связались с сюрреалистической группировкой в журнале unu – Янко особенно упоминается как «сотрудник» на обложке unu, летнего выпуска 1930 года, где все 8 страниц намеренно остались пустыми. Янко подготовил ксилографии для первого издания романа Винеа «Рай вздохов», изданного Editura Cultura Națională в 1930 году, и для стихов Винеа в их журнальных версиях. Его рисунки были использованы для иллюстрации двух томов интервью с писателями, составленных Феликсом Адеркой, симпатизантом Contimporanul, и единственного тома прозы Костина «Упражнения для правой руки» (1931). Янко посетил воссоединение 1930 года, организованное Contimporanul в честь прибывшего футуриста Филиппо Томмазо Маринетти, и произнес приветственную речь. Маринетти снова был восхвален группой Contimporanul (Винеа, Янко, Петрашку, Костин) в феврале 1934 года в открытом письме, в котором говорилось: «Мы солдаты одной армии». Эти события привели к окончательному расколу в румынском авангардном движении и способствовали падению Contimporanul: сюрреалисты и социалисты из unu осудили Винеа и остальных за установление через Маринетти связи с итальянскими фашистами. После этих инцидентов искусство Янко подверглось открытой критике со стороны авторов unu, таких как Стефан Ролл. Хотя Contimporanul обанкротился, художественная фракция с тем же названием просуществовала до 1936 года. В течение этого периода Янко нашел других спонсоров в специализированных художественных и архитектурных журналах, таких как Orașul, Arta și Orașul, Rampa, Ziarul Științelor și al Călătoriilor. В начале 1930-х годов Янко также участвовал в литературном и художественном обществе Criterion, лидером которого был философ Мирча Элиаде. Группа в основном была площадкой для румынской интеллектуальной молодежи, заинтересованной в переопределении национальной специфики в соответствии с модернистскими ценностями, но также предлагала площадку для диалога между правыми и левыми. Вместе с Макси, Петрашку, Мак Константинеску, Петре Йоргулеску Йор, Маргаретой Стериан и другими Янко представлял художественный коллектив в Criterion, который в 1933 году выставился в зале Даллес в Бухаресте. В том же году Янко построил блокпост для Костина (улица Палеологу, 5), который служил ему также рабочей резиденцией и административным офисом Contimporanul. 1934 год стал годом, когда Янко вернулся в качестве архитектурного теоретика, с эссе «Urbanism, nu romantism» («Урбанизм, а не романтизм») в журнале Orașul. В своем тексте Янко подтвердил необходимость и возможность модернистского городского планирования, особенно в Бухаресте. Середина 1930-х годов была его самым плодотворным периодом в качестве архитектора, он проектировал больше вилл, больше небольших жилых домов и более крупные. Он более сдержан, с длинными ленточными окнами в качестве основной особенности, и еще одной панелью Милицы Петрашку в вестибюле. В число вилл вошли вилла для Флорики Райх (1936) на улице Григоре Мора, простой прямоугольный объем с двойной высотой вырезанного угла, увенчанный изобретательной решетчатой стеклянной крышей, и вилла для Гермины Хасснер (1937), почти квадратная в плане, и с почти противоположным эффектом, балкон на первом этаже, пронзенный сеткой из небольших круглых отверстий. Вместе с Маргаретой Стериан, которая стала его ученицей, Янко работал над художественными проектами, включающими керамику и фрески. В 1936 году некоторые работы Янко, Макси и Петрашку представляли Румынию на футуристической художественной выставке в Нью-Йорке. На протяжении всего этого периода Янко оставался востребованным чертежником.

Some time in the late 1920s, Janco set up an architectural studio Birou de Studii Moderne (Office of Modern Studies), a partnership with his brother Jules (Iulius), a venture often identified by the name Marcel Iuliu Iancu, combining the two brothers as one. Heralding the change of architectural tastes with his articles in Contimporanul, Marcel Janco described Romania's capital as a chaotic, inharmonious, backward town, in which the traffic was hampered by carts and trams, a city in need of Modernist revolution. Profiting from the building boom of Greater Romania, and the rising popularity of functionalism, Janco's Birou received commissions from 1926 onwards that were occasional and small scale. Compared with mainstream functionalist architects like Horia Creangă, Duiliu Marcu or Jean Monda, the Jancos had a decisive role in popularizing the functionalist versions of Constructivism or Cubism, designing the first examples of this new stylistic approach to be built in Romania. The first clear, though unheralded, expression of Modernism in Romania, was the construction in 1926 of a small apartment building near his earlier houses, also built for his father Herman, with an apartment for Herman, one for Marcel as well as his rooftop studio. The structure simply follows the curved line of the corner lot, the severe elevations devoid of decoration, enlivened only by a triangular bay window and balcony above, and a scheme of different colours (now lost) applied to the three wall areas differentiated by slight variations on depth. A major breakthrough was his Villa for Jean Fuchs, built in 1927 on Negustori Street. Its cosmopolitan owner allowed the artist complete freedom in designing the building, and a budget of 1 million lei, and he created what is often described as the first Constructivist (and therefore Modernist) structure in Bucharest. The Villa Henri Daniel (1927, demolished) on Strada Ceres returned to the almost unadorned flat facade, enlivened by a play of horizontal and vertical lines, while the Maria Lambru Villa (1928), on Popa Savu Street, was a simplified version of the Fuchs design. The Florica Chihăescu house on Șoseaua Kiseleff (1929) is surprisingly formal with a central porch below strip windows, and also marks collaboration with Milița Petrașcu from the 1924 exhibition who provided some statuary (now lost). The Villa Bordeanu (1930) on Labirint Street plays with symmetrical formality while the Villa Paul Iluta (1931, altered) employs bold rectangular volumes over three floors, as does the Paul Wexler Villa (1931), on Silvestru and Grigore Mora streets. In 1931 he designed his first tenement/apartment building at Strada Caimatei 20, a small stack of 3 apartments of boldly projecting forms, developed himself for his family with other floors to rent, in the name of his wife Clara Janco. It is thought the studios for his Birou were on the top floor, and the design was published in Contimporanul in 1932. Two more followed in 1933 on Strada Paleologu next to each other, simpler in conception, with a second one in his wife's name, and one for Jaques Costin which features a bas relief panel of women working with wool by Militia Pătraşcu by the door. These projects are joined by a private sanatorium of Predeal, Janco's only design outside of Bucharest. Built in 1934 at the base of a wooded hill, it has the sweeping horizontals of international streamlined Modernism, with Janco's innovation of diagonally placed rooms creating a striking zigzag effect. Her sister Claude Simone had died in infancy. By the mid 1920s, Marcel and Lily Janco were estranged: already by the time of their divorce (1930), she was living by herself in a Brașov home designed by Janco. it was located in Budeni Comana, Giurgiu County. when he took part in selecting new young contributors, such as publicist and art critic Barbu Brezianu. At that junction, the magazine triumphantly published a "Letter to Janco", in which the formerly traditionalist architect George Matei Cantacuzino spoke about his colleague's decade long contribution to the development of Romanian functionalism. Beyond his Contimporanul affiliation, Janco rallied with the Bucharest collective Arta Nouă ("New Art"), also joined by Maxy, Brauner, Mattis Teutsch, Petrașcu, Nina Arbore, Cornelia Babic Daniel, Alexandru Brătășanu, Olga Greceanu, Corneliu Michăilescu, Claudia Millian, Tania Șeptilici and others. Janco and some other regulars of Contimporanul also reached out to the Surrealist faction at unu review—Janco is notably mentioned as a "contributor" on the cover of unu, Summer 1930 issue, where all 8 containing pages were purposefully left blank. Janco prepared woodcuts for the first edition of Vinea's novel Paradisul suspinelor ("The Paradise of Sobs"), printed with Editura Cultura Națională in 1930, and for Vinea's poems in their magazine versions. His drawings were used in illustrating two volumes of interviews with writers, compiled by Contimporanul sympathizer Felix Aderca, and Costin's only volume of prose, the 1931 Exerciții pentru mâna dreaptă ("Right handed Exercises"). Janco attended the 1930 reunion organized by Contimporanul in honor of the visiting Futurist Filippo Tommaso Marinetti, and gave a welcoming speech. Marinetti was again praised by the Contimporanul group (Vinea, Janco, Petrașcu, Costin) in February 1934, in an open letter stating: "We are soldiers of the same army." These developments created a definitive split in Romania's avant garde movement, and contributed to Contimporanuls eventual fall: the Surrealists and socialists at unu condemned Vinea and the rest for having established, through Marinetti, a connection with the Italian fascists. After the incidents, Janco's art was openly questioned by unu contributors such as Stephan Roll. Although Contimporanul went bankrupt, an artistic faction of the same name survived until 1936. During the interval, Janco found other backers in the specialized art and architecture magazines, such as Orașul, Arta și Orașul, Rampa, Ziarul Științelor și al Călătoriilor. The early 1930s also witnessed Janco's participation with the literary and art society Criterion, whose leader was philosopher Mircea Eliade. The group was mostly a venue Romania's intellectual youth, interested in redefining the national specificity around modernist values, but also offered a venue for dialogue between the far right and the far left. With Maxy, Petrașcu, Mac Constantinescu, Petre Iorgulescu Yor, Margareta Sterian and others, Janco represented the art collective at Criterion, which, in 1933, exhibited at Dalles Hall, Bucharest. The same year, Janco erected a blockhouse for Costin (Paleologu Street, 5), which doubled as his own working address and the administrative office of Contimporanul. 1934 was the year when Janco returned as architectural theorist, with Urbanism, nu romantism ("Urbanism, Not Romanticism"), an essay in the review Orașul. Janco's text restated the need and opportunity for modernist urban planning, especially in Bucharest. The mid 1930s was his most prolific period as an architect, designing more villas, more small apartment buildings, and larger ones as well. is more restrained, with long strip windows the main feature, and another panel by Milita Petraşcu in the lobby. Villas included one for Florica Reich (1936) on Grigore Mora, a simple rectangular volume with a double height corner cut out topped by an inventive gridded glass roof, and one for Hermina Hassner (1937), almost square in plan, and with almost the opposite effect, a first floor corner balcony wall pierced by a grid of small circular openings. Together with Margareta Sterian, who became his disciple, Janco was working on artistic projects involving ceramics and fresco. In 1936, some works by Janco, Maxy and Petrașcu represented Romania at the Futurist art show in New York City. Throughout the period, Janco was still on demand as a draftsman: in 1934, his depiction of poet Constantin Nissipeanu opened the first print of Nisspeanu's Metamorfoze; in 1936, he published a posthumous portrait of writer Mateiu Caragiale, to illustrate the Perpessicius edition of Caragiale's poems. His prints also served to illustrate Sadismul adevărului ("The Sadism of Truth"), written by unu founder Sașa Pană.

Преследования и отъезд

К тому времени семья Янко столкнулась с ростом антисемитизма и была встревожена подъемом фашистских движений, таких как Железная гвардия. В 1920-х годах руководство «Контимпоранула» подверглось ксенофобской атаке со стороны традиционалистского журнала «Țara Noastră». В нем греческое происхождение Винеи указывалось как повод для беспокойства, а Янко описывался как «художник цилиндров», чуждый, космополитичный еврей. Это возражение против творчества Янко и «Контимпоранула» в целом в 1926 году поддержал и антимодернистский эссеист И. Е. Торутью. Сам «Критерий» распался в 1934 году, когда часть его членов открыто примкнула к Железной гвардии, а радикальная пресса обвинила оставшихся в пропаганде педерастии через их публичные выступления. В 1935 году Жозин исключили из католической школы, мотивируя это тем, что ее отец – еврей. Для Марселя Янко эти события стали возможностью обсудить собственную ассимиляцию в румынском обществе: на одной из конференций он определил себя как «художника, который является евреем», а не «еврейского художника». Когда к власти пришла антисемитская Национал-христианская партия, Янко начал сближаться с сионистской идеологией, описывая Землю Израиля как «колыбель» и «спасение» для евреев всего мира. В Будени он и Костин принимали у себя членов военизированной организации «Бетар», которые пытались организовать движение еврейской самообороны. Хотя Жюль и его семья вскоре после визита эмигрировали, Марсель вернулся в Бухарест и незадолго до официальной цензуры еврейского искусства организовал там свою последнюю выставку вместе с Милицей Петрашку. В 1939 году кабинет министров Иона Гигурту, ориентированный на нацистов, ввел расовую дискриминацию по всей стране, в результате чего «Джакесмара» была конфискована государством. Янко все еще колебался. Он находился в Румынии, когда Железная гвардия установила свое Национальное легионерское государство. Он принимал и помогал еврейским беженцам из оккупированной нацистами Европы, слушая от них рассказы о системе концентрационных лагерей, но отказывался от предложений эмигрировать в нейтральную или союзную страну. Убийства на скотобойне в Струлешти и рассказы еврейских выживших также вдохновили несколько рисунков Янко. Одной из жертв резни на скотобойне был брат Костина, Майкл Голдшлегер, похищенный из дома гвардейцами.

By that time, the Janco family was faced with the rise of antisemitism, and alarmed by the growth of fascist movements such as the Iron Guard. In the 1920s, the Contimporanul leadership had sustained a xenophobic attack from the traditionalist review Țara Noastră. It cited Vinea's Greek origins as a cause for concern, and described Janco as the "painter of the cylinder", and an alien, cosmopolitan, Jew. That objection to Janco's work, and to Contimporanul in general, was also taken up in 1926 by the anti modernist essayist I. E. Torouțiu. Criterion itself split in 1934, when some of its members openly rallied with the Iron Guard, and the radical press accused the remaining ones of promoting pederasty through their public performances. Josine was expelled from Catholic school in 1935, the reason invoked being that her father was a Jew. For Marcel Janco, the events were an opportunity to discuss his own assimilation into Romanian society: in one of his conferences, he defined himself as "an artist who is a Jew", rather than "a Jewish artist". When the antisemitic National Christian Party took power, Janco was coming to terms with the Zionist ideology, describing the Land of Israel as the "cradle" and "salvation" of Jews the world over. At Budeni, he and Costin hosted Betar paramilitaries, who were attempting to organize a Jewish self defense movement. Although Jules and his family emigrated soon after the visit, Marcel returned to Bucharest and, shortly before Jewish art was officially censored, had his one last exhibit there, together with Milița Petrașcu. In 1939, the Nazi aligned Ion Gigurtu cabinet enforced racial discrimination throughout the land, and, as a consequence, Jaquesmara was confiscated by the state. Janco was still undecided. He was still in Romania when the Iron Guard established its National Legionary State. He was receiving and helping Jewish refugees from Nazi occupied Europe, and hearing from them about the concentration camp system, but refused offers to emigrate into a neutral or Allied country. The Străulești Abattoir murders and the stories of Jewish survivors also inspired several of Janco's drawings. One of the victims of the Abattoir massacre was Costin's brother Michael Goldschlager. He was kidnapped from his house by Guardsmen,

Янко позже заявил, что в течение нескольких дней погром превратил его в убежденного еврея. С тайной помощью из Англии художник получил свою первую работу в качестве архитектора в городском управлении Тель-Авива, разделив офис с выжившим в Холокосте, который рассказал ему о геноциде в оккупированной Польше.

В Британской Палестине и Израиле

В годы пребывания в Британской Палестине Марсель Янко стал заметным участником развития местного еврейского искусства. Он был одним из четырех румынских еврейских художников, определивших развитие сионистского искусства и ремесел до 1950 года, – другими были Жан Дэвид, Рувен Рубин и Якоб Эйзеншер. Давид, друг Янко по Бухаресту, присоединился к нему в Тель-Авиве после приключенческого путешествия и интернирования на Кипре. Янко особенно повлиял на трех сионистских художников, прибывших в Палестину из других регионов: Авигдора Стематского, Иезекииля Стрейхмана и Йозефа Зарицкого. Вскоре он был признан ведущей фигурой в художественном сообществе, получив премию муниципалитета Тель-Авива имени Дизенгофа в 1945 и 1946 годах. Эти связи не прервались во время арабо-израильской войны 1948 года, и Янко оставался видной фигурой в художественной жизни независимого Израиля. Новое государство привлекло его к планированию, и он вошел в команду Арие Шарона, которому было поручено проектировать и сохранять израильские национальные парки. Благодаря его усилиям в 1949 году район Старой Яффы был преобразован в благоприятную для художников общину. Основной израильский проект Марсель Янко начал в мае 1953 года, после того как правительство Израиля поручило ему исследовать гористые районы и определить границы нового национального парка к югу от горы Кармель. По его собственным словам (которые впоследствии были оспорены), его основное место жительства по-прежнему находилось в районе Рамат-Авив. Янко стал первым мэром поселения, реорганизовав его в утопическое общество, художественную колонию и туристическую достопримечательность, и установил строгие требования для поселения в Эйн-Ходе. В 1950-х годах Янко также был одним из основателей группы "Офаким Хадашим" ("Новые горизонты"), объединявшей израильских художников, приверженных абстрактному искусству, и возглавляемой Зарицким. Хотя он разделял художественное видение, Янко, вероятно, не одобрял отказ Зарицкого от всего нарративного искусства и покинул группу в 1956 году. Он продолжал экспериментировать с новыми техниками и вместе с ремесленником Ицхе Мамбушем создал серию рельефов и гобеленов. Янко также рисовал пастелью и иллюстрировал "Дон Кихота" с юмором. В 1967 году он был удостоен Премии Израиля за вклад в живопись. В 1960 году присутствие Янко в Эйн-Ходе было оспорено вернувшимися палестинцами, которые пытались вернуть землю. Он организовал отряд самообороны под руководством скульптора Тувии Юстера, который охранял Эйн-Ход до вмешательства израильской полиции. Янко в целом проявлял терпимость к палестинцам, создавшим небольшую конкурирующую общину Эйн-Хавд, в частности, поддерживая контакты с вождем племени Абу Хилми и арабским пейзажистом Муином Зайданом Абу аль-Хайджей, однако отношения между двумя деревнями оставались отстраненными. Янко также описывали как "безразличного" к судьбе своих арабских соседей. Костин позже покинул Израиль и поселился во Франции. Сам Янко прилагал усилия для поддержания связи с Румынией и отправлял альбомы своим друзьям-художникам за "Железным занавесом". Он встречался с фольклористом и бывшим политическим заключенным Гарри Браунером.

During his years in British Palestine, Marcel Janco became a noted participant in the development of local Jewish art. He was one of the four Romanian Jewish artists who marked the development of Zionist arts and crafts before 1950—the others were Jean David, Reuven Rubin, Jacob Eisenscher; David, who was Janco's friend in Bucharest, joined him in Tel Aviv after an adventurous trip and internment in Cyprus. In particular, Janco was an early influence on three Zionist artists who had arrived to Palestine from other regions: Avigdor Stematsky, Yehezkel Streichman and Joseph Zaritsky. He was soon recognized as a leading presence in the artist community, receiving Tel Aviv Municipality's Dizengoff Prize in 1945, and again in 1946. These contacts were not interrupted by the 1948 Arab–Israeli War, and Janco was a figure of prominence in the art scene of independent Israel. The new nation enlisted his services as planner, and he was assigned to the team of Arieh Sharon, being tasked with designing and preserving the Israeli national parks. As a result of his intervention, in 1949 the area of Old Jaffa was turned into an artist friendly community. Marcel Janco began his main Israeli project in May 1953, after he had been mandated by the Israeli government to prospect the mountainous regions and delimit a new national park south of Mount Carmel. In his own account (since disputed by others), Janco's main residence continued to be in the neighborhood of Ramat Aviv. Janco became the site's first mayor, reorganizing it into a utopian society, art colony and tourist attraction, and instituted the strict code of requirements for one's settlement in Ein Hod. Also in the 1950s, Janco was a founding member of Ofakim Hadashim ("New Horizons") group, comprising Israeli painters committed to abstract art, and headed by Zaritsky. Although he shared the artistic vision, Janco probably did not approve of Zaritsky's rejection of all narrative art and, in 1956, left the group. He continued to explore new media, and, together with artisan Itche Mambush, he created a series of reliefs and tapestries. Janco also drew in pastel, and created humorous illustrations to Don Quixote. he won the Israel Prize of 1967, in recognition of his work as painter. In 1960, Janco's presence in Ein Hod was challenged by the returning Palestinians, who tried to reclaim the land. He organized a community defense force, headed by sculptor Tuvia Iuster, which guarded Ein Hod until Israel Police intervened against the protesters. Janco was generally tolerant of those Palestinians who set up the small rival community of Ein Hawd: he notably maintained contacts with tribal leader Abu Hilmi and with Arab landscape artist Muin Zaydan Abu al Hayja, but the relationship between the two villages was generally distant. Janco has also been described as "disinterested" in the fate of his Arab neighbors. Costin later left Israel, settling in France. Janco himself made efforts to preserve a link with Romania, and sent albums to his artist friends beyond the Iron Curtain. He met with folklorist and former political prisoner Harry Brauner,

В 1981 году был издан альбом "Am Oved" с подборкой рисунков Янко, посвященных преступлениям Холокоста. Среди его последних публичных выступлений – интервью 1984 года на телеканале Schweizer Fernsehen, в котором он вспомнил свою деятельность в "Дада". Лиана Саксоне Городи считает, что манера Изера наиболее заметна в работе Янко 1911 года "Автопортрет в шляпе", хранящейся в музее "Дада-Янко". В эту смесь вошел футуризм, что Янко признал во время встречи с Маринетти в 1930 году: "мы вдохновлялись [футуристическими] идеями и обретали энтузиазм". и позже это было активизировано его контактами в "Der Sturm". Влияние германского постимпрессионизма на искусство Янко проявилось во время учебы в Федеральном технологическом институте. Его наиболее важными учителями были скульптор Иоганн Якоб Граф и архитектор Карл Мозер, особенно последний – за его идеи об архитектурном Gesamtkunstwerk. Сандквист предполагает, что после модернизации идей Мозера Янко первым предположил, что абстрактно-экспрессионистские украшения должны быть неотъемлемой частью базового архитектурного дизайна. На картинах периода "Кабаре Вольтера" фигуративный элемент не отменен, но обычно приглушен: в работах прослеживается смешение влияний, прежде всего кубизма или футуризма, и, по словам коллеги Янко Арпа, они представляют собой "зигзагообразный натурализм". Его серия работ, посвященных танцовщицам, написанная до 1917 года и хранящаяся в Израильском музее, колеблется между атмосферой футуризма, отфильтрованного через "Дада", и первыми экспериментами Янко в чистом абстрактном искусстве. Его усвоение экспрессионизма побудило исследователя Джона Уиллетта рассматривать "Дадаизм" как визуальный подток экспрессионизма, и, оглядываясь назад, сам Янко утверждал, что "Дада" был не столько полностью сформировавшимся новым художественным стилем, сколько "силой, исходящей из физических инстинктов", направленной против "всего дешевого". Однако в его собственных работах также присутствует типичный для "Дада" объектный арт, или повседневные предметы, переосмысленные как искусство, – по сообщениям, он был первым дадаистом, который экспериментировал в этом направлении. Его другие работы, в технике коллажа и рельефа, рецензенты описывают как "личное синтез, который узнаваем и сегодня", и относят к числу "наиболее смелых и оригинальных экспериментов в абстрактном искусстве". Его работа "Бросание костей" – это размышление о трагедии человеческого существования, которое переосмысливает символику знаков зодиака и, вероятно, намекает на темную сторону городской жизни. Экспрессионистская трансформация форм особенно заметна в его рисунках Матейю Караджиале и Штефана Ролла, выполненных резкими и, казалось бы, спонтанными линиями. Утверждение Топырчану противоречит мнению литературного историка Барбу Чокулеску, который находит рисунки "Антологии": "изысканно синтетичными – некоторые из них шедевры; судите сами, тот, кто видел вблизи многих из изображенных писателей".

Also in 1981, a selection of Janco's drawings of Holocaust crimes was issued with the Am Oved album Kav Haketz/On the Edge. Among his final appearances in public was a 1984 interview with Schweizer Fernsehen station, in which he revisited his Dada activities. Liana Saxone Horodi believes that Iser's manner is most evident in Janco's 1911 work, Self portrait with Hat, preserved at the Janco Dada Museum. Futurism was thrown into the mix, a fact acknowledged by Janco during his 1930 encounter with Marinetti: "we were nourished by [Futurist] ideas and empowered to be enthusiastic." and later reactivated by his contacts at Der Sturm. The influence of Germanic Postimpressionism on Janco's art was crystallized during his studies at the Federal Institute of Technology. His more important teachers there, Sandqvist observes, were sculptor Johann Jakob Graf and architect Karl Moser—the latter in particular, for his ideas on the architectural Gesamtkunstwerk. Sandqvist suggests that, after modernizing Moser's ideas, Janco first theorized that Abstract Expressionistic decorations needed to an integral part of the basic architectural design. In paintings from Janco's Cabaret Voltaire period, the figurative element is not canceled, but usually subdued: the works show a mix of influences, primarily from Cubism or Futurism, and have been described by Janco's colleague Arp as "zigzag naturalism". His series on dancers, painted before 1917 and housed by the Israel Museum, moves between the atmospheric qualities of a Futurism filtered through Dada and Janco's first experiments in purely abstract art. His assimilation of Expressionism has led scholar John Willett to discuss Dadaism as visually an Expressionist sub current, and, in retrospect, Janco himself claimed that Dada was not as much a fully fledged new artistic style as "a force coming from the physical instincts", directed against "everything cheap". However, his own work also features the quintessentially Dada found object art, or everyday objects rearranged as art—reportedly, he was the first Dadaist to experiment in such manner. His other studies, in collage and relief, have been described by reviewers as "a personal synthesis which is identifiable as his own to this day", and ranked among "the most courageous and original experiments in abstract art." His Rolling the Dice piece is a meditation on the tragedy of human existence, which reinterprets the symbolism of zodiacs and probably alludes to the seedier side of urban life. The Expressionist transfiguration of shapes was especially noted in his drawings of Mateiu Caragiale and Stephan Roll, created from harsh and seemingly spontaneous lines. Topîrceanu's claim is contradicted by literary historian Barbu Cioculescu, who finds the Antologia drawings: "exquisitely synthetic—some of them masterpieces; take it from someone who has seen from up close many of the writers portrayed".

Примитивное и коллективное искусство

Будучи дадаистом, Янко интересовался сырым и примитивным искусством, порожденным «инстинктивной силой творения», и он полагал, что Поль Клее помог ему «интерпретировать душу примитивного человека». Характерным проявлением дадаизма была его собственная работа с масками, которую Хьюго Болл считал источником очарования их необычной «кинетической силой» и полезной для создания «персонажей и страстей, превосходящих реальные масштабы». Однако, по мнению искусствоведов Марка Антлиффа и Патриции Лайтен, понимание Янко африканских масок, идолов и ритуалов было «глубоко романтизированным» и «упрощенным». В конце периода дадаизма Янко также поднял свой растущий интерес к примитивизму на академический уровень: в своей речи 1918 года в Цюрихском институте он заявил, что африканское, этрусское, византийское и романское искусство были более подлинными и «духовными», чем искусство эпохи Возрождения и его производные, особо выделив современную духовность Дерена, Винсента Ван Гога, Пабло Пикассо и Анри Матисса; в своей лекции он ставил всех кубистов выше импрессионистов. В своем вкладе в теорию Das Neue Leben он говорил о возвращении к ремеслам, прекращая «разрыв» между искусством и жизнью. Искусствовед Гарри Сейверт также отмечает, что искусство Янко отражало его знакомство с различными альтернативными моделями, найденными в древнеегипетском и дальневосточном искусстве, в картинах Чимабуэ и Эль Греко, а также в технике крустинга (cloisonnism). Сейверт и Сандквист предполагают, что работы Янко имели устойчивую связь с визуальными конвенциями хасидизма и темными тонами, часто предпочитаемыми еврейским искусством XX века. Около 1919 года Янко стал рассматривать конструктивизм как необходимый переход от «негативного» дадаизма, идею, которую также развивали его коллеги Курт Швиттерс и Тео ван Дусбург, и которая нашла раннее выражение в гипсовом рельефе Янко «Soleil jardin clair» (1918). В определенной степени постдадаизм Янко был ответом на социалистические идеалы конструктивизма. По словам Сандквиста, его принадлежность к Das Neue Leben и эпизодические контакты с Художественным советом Мюнхена означали, что он пытался «адаптироваться к духу времени». Историк Хьюберт Ф. ван дер Берг также отмечает, что социалистический идеал «новой жизни», неявно принятый Янко, был естественным развитием дискурса дадаизма о «новом человеке» в мирное время. Деятельность в «Contimporanul» укрепила веру Янко в примитивизм и ценности искусства аутсайдеров. В статье 1924 года он утверждал: «Искусство детей, народное искусство, искусство психопатов, примитивных людей – самое живое, самое выразительное, приходящее к нам из органических глубин, без культивированной красоты». Он высмеивал, как и Ион Винеа до него, суть академического традиционализма Румынии, особенно в провокационном рисунке, изображающем пасущегося осла под названием «Традиция». Вместо этого Янко продвигал идею о том, что дадаизм и различные другие направления модернизма были настоящей традицией, поскольку они косвенно были обязаны абсурдной природе румынского фольклора. Вопрос о долге самого Янко перед крестьянским искусством своей страны более спорный. В 1920-х годах Винеа обсуждал кубизм Янко как прямое эхо старого абстрактного искусства, предположительно исконного и уникального для Румынии, – предположение, которое Пол Чернат считает преувеличенным. Сейверт предполагает, что практически ни одна из картин Янко не демонстрирует проверяемого контакта с румынским примитивизмом, но с его мнением не согласен Сандквист: он пишет, что маски и гравюры Янко являются данью уважения традиционным румынским декоративным узорам.

As a Dada, Janco was interested in the raw and primitive art, generated by "the instinctive power of creation", and he credited Paul Klee with having helped him "interpret the soul of primitive man". A distinct application of Dada was his own work with masks, seen by Hugo Ball as having generated fascination with their unusual "kinetic power", and useful for performing "larger than life characters and passions." However, Janco's understanding of African masks, idols and ritual was, according to art historians Mark Antliff and Patricia Leighten, "deeply romanticized" and "reductive". At the end of the Dada episode, Janco also took his growing interest in primitivism to the level of academia: in his 1918 speech at the Zürich Institute, he declared that African, Etruscan, Byzantine and Romanesque arts were more genuine and "spiritual" than the Renaissance and its derivatives, while also issuing special praise for the modern spirituality of Derain, Vincent van Gogh, Pablo Picasso and Henri Matisse; his lecture rated all Cubists above all Impressionists. In his contribution to Das Neue Leben theory, he spoke about a return to the handicrafts, ending the "divorce" between art and life. Art critic Harry Seiwert also notes that Janco's art also reflected his contact with various other alternative models, found in Ancient Egyptian and Far Eastern art, in the paintings of Cimabue and El Greco, and in Cloisonnism. Seiwert and Sandqvist both propose that Janco's work had other enduring connections with the visual conventions of Hassidism and the dark tones often favored by 20th century Jewish art. Around 1919, Janco had come to describe Constructivism as a needed transition from "negative" Dada, an idea also pioneered by his colleagues Kurt Schwitters and Theo van Doesburg, and finding an early expression in Janco's plaster relief Soleil jardin clair (1918). In part, Janco's post Dadaism responded to the socialist ideals of Constructivism. According to Sandqvist, his affiliation to Das Neue Leben and his sporadic contacts with the Art Soviet of Munich meant that he was trying to "adjust to the spirit of the age." Historian Hubert F. van der Berg also notes that the socialist ideal of "a new life", implicitly adopted by Janco, was a natural peacetime development of Dada's discourse about "the new man". The activity at Contimporanul cemented Janco's belief in primitivism and the values of outsider art. In a 1924 piece, he argued: "The art of children, folk art, the art of psychopaths, of primitive people are the liveliest ones, the most expressive ones, coming to us from organic depths, without cultivated beauty." He ridiculed, like Ion Vinea before him, the substance of Romania's academic traditionalism, notably in a provocative drawing which showed a grazing donkey under the title "Tradition". Instead, Janco was publicizing the idea that Dada and various other strands of modernism were the actual tradition, for being indirectly indebted to the absurdist nature of Romanian folklore. The matter of Janco's own debt to his country's peasant art is more controversial. In the 1920s, Vinea discussed Janco's Cubism is a direct echo of an old abstract art that is supposedly native and exclusive to Romania—an assumption considered exaggerated by Paul Cernat. Seiwert suggests that virtually none of Janco's paintings show a verifiable contact with Romanian primitivism, but his opinion is questioned by Sandqvist: he writes that Janco's masks and prints are homages to traditional Romanian decorative patterns.

За пределами конструктивизма

Некоторое время Янко вновь открывал себя в абстрактном и полуабстрактном искусстве, описывая основные геометрические формы как чистые формы, а искусство как попытку организовать эти формы – идеи, схожие с «пиктопоэзией» румынских писателей-авангардистов, таких как Иларие Воронка. После 1930 года, когда конструктивизм утратил лидирующие позиции на художественной сцене Румынии, Янко вернулся к «аналитическому» кубизму, перекликаясь с ранними работами Пикассо в своей картине «Сельская женщина и яйца». В ней выделяется объективация человеческой фигуры. В то же время Янко работал над морскими пейзажами и натюрмортами, в коричневых тонах и кубистических композициях. Однако его параллельная работа в области дизайна костюмов свидетельствовала об ослаблении авангардных тенденций (что вызывало недовольство его коллег в журнале Integral) и растущей увлеченности комедией дель арте. Обсуждая архитектуру, Янко называл себя и других Artistes Radicaux наставниками европейских модернистских градостроителей, включая Бруно Таута и группу Баухаус. Идеалы коллективизма в искусстве, «искусство как жизнь» и «Конструктивистская революция» доминировали в его программных текстах середины 1920-х годов, в качестве примеров которых он приводил активизм De Stijl, Блока и советской конструктивистской архитектуры. Его собственная архитектурная работа была полностью посвящена функционализму: по его словам, цель архитектуры – «гармония форм», с упрощенными конструкциями, напоминающими кристаллы. Его эксперимент на улице Тринитаций с угловатым рисунком и многоцветным фасадом признан одним из самых впечатляющих образцов румынского модернизма, который «не чтит богатство». Тем не менее, Чернат предполагает, что группа Contimporanul была политически незаинтересована и стремилась отделить искусство от политики, позитивно освещая как марксизм, так и итальянский фашизм. В этом контексте более явно марксистская форма конструктивизма, близкая к Proletkult, была независимо воспринята Макси. Янко полагал, что Бухаресту «повезло» еще не быть систематизированным или застроенным, и что его можно легко превратить в город-сад, не повторяя «цепочки ошибок» Запада. Схожий тезис выдвинул Сорин Александреску, отметивший «общее противоречие» в архитектуре Янко – между его собственными желаниями и запросами заказчиков. Скетчи Янко о бухарестском погроме, по мнению историка культуры Дэвида Роскиса, «необыкновенны» и полностью отличаются от «раннего сюрреалистического стиля» Янко; он перефразирует обоснование этого изменения так: «Зачем беспокоиться о сюрреализме, когда сам мир сошел с ума?». Исключением из этого самоограничения был мотив «раненых солдат», который продолжал его волновать после 1948 года и тематически был связан с военными расправами. Во время и после его работы с Ofakim Hadashim Марсель Янко вновь обратился к чистой абстракции, которая, по его мнению, представляла художественный «язык» новой эпохи. Эта идея была выдвинута ранее, как показала его попытка 1925 года создать «алфавит форм», основу для любой абстракционистской композиции. Он оставался эклектичным, выходя за рамки абстракционизма, и часто возвращался к ярко окрашенным, полуфигуративным пейзажам. Позже он работал над циклом картин «Воображаемые животные», вдохновленным рассказами Урмуза. Она также пишет, что пейзажи Янко «романтизируют» его контакт с палестинцами и не дают понять, считал ли он арабов беженцами или согражданами. Журналистка Эстер Занберг описывает Янко как «ориенталиста», движимого «мифологией израильского националистического сионизма». Десять лет спустя одна из выставок Янко вдохновила его на написание прозаического стихотворения Danțul pe frânghie («Танцы на канате»). После конфликта с художником Цара вычеркнул все подобные посвящения из своих собственных стихотворений, а также из стихов неодадаиста Валерия Ойстеану. Портрет Янко написал его коллега Виктор Браунер в 1924 году. Память о Янко в основном сохраняется его музеем в Эйн-Ходе. Здание было повреждено лесным пожаром 2010 года, но восстановлено и расширено, включив постоянную экспозицию искусства Янко. Румынский коммунистический режим, подавлявший модернизм, подтвердил конфискацию вилл, построенных Бюро современных исследований, которые затем сдавались в аренду другим семьям. Режим игнорировал вклад Янко, который не был включен в архитектурный справочник, и стало обычной практикой вообще избегать упоминаний о его еврейской национальности. Его архитектурное наследие пострадало от масштабной программы сноса 1980-х годов. Большинство зданий сохранились, поскольку они разбросаны по жилым районам Бухареста, а также благодаря структурным вмешательствам. В 2008 году, несмотря на призывы из академического сообщества, только три его здания были внесены в Национальный реестр исторических памятников. Эта позиция контрастирует с позицией дизайнера Раду Комши, который утверждает, что похвала Янко часто лишена «объективности». После предложения, сформулированного поэтом и публицистом Николае Цоне на Бухарестской конференции по сюрреализму в 2001 году, эскиз Янко для «сельской мастерской» Винеа был использован при проектировании ICARE в Бухаресте – Института изучения румынского и европейского авангарда. Здание Bazaltin использовалось в качестве офисов телеканала TVR Cultural. Вклад внесла также писательница Магда Кэрнечи. Местный художественный рынок вновь открыл для себя искусство Янко, и в июне 2009 года один из его морских пейзажей был продан на аукционе за 130 000 евро – вторая по величине сумма, когда-либо полученная за картину в Румынии. Общая рыночная стоимость его работ значительно возросла, и он стал интересен фальсификаторам. За пределами Румынии работы Янко были рассмотрены в специализированных монографиях Гарри Зейверта (1993) и Михаэля Илка (2001). Его работы как живописца и скульптора были посвящены специальным выставкам в Берлине, а его полотна и коллажи продавались на Bonhams и Sotheby’s.

For a while, Janco rediscovered himself in abstract and semi abstract art, describing the basic geometrical shapes as pure forms, and art as the effort to organize these forms—ideas akin with the "picto poetry" of Romanian avant garde writers such as Ilarie Voronca. After 1930, when Constructivism lost its position of leadership on Romania's artistic scene, Janco made a return to "analytic" Cubism, echoing the early work of Picasso in his painting Peasant Woman and Eggs. stand out for their objectification of the human figure. Also then, Janco worked on seascape and still life canvasses, in brown tones and Cubist arrangements. However, his parallel work in costume design evidenced a toning down of avant garde tendencies (to the displeasure of his colleagues at Integral magazine), and a growing preoccupation with commedia dell'arte. In discussing architecture, Janco described himself and the other Artistes Radicaux as the mentors of Europe's modernist urban planners, including Bruno Taut and the Bauhaus group. The ideals of collectivism in art, "art as life", and a "Constructivist revolution" dominated his programmatic texts of the mid 1920s, which offered as examples the activism of De Stijl, Blok and Soviet Constructivist architecture. His own architectural work was entirely dedicated to functionalism: in his words, the purpose of architecture was a "harmony of forms", with designs as simplified as to resemble crystals. His experiment on Trinității Street, with its angular pattern and multicolored facade, has been rated one of the most spectacular samples of Romanian modernism, which would "pay no tribute to richness". Cernat nevertheless suggests that the Contimporanul group was politically disengaged and making efforts to separate art from politics, giving positive coverage to both Marxism and Italian fascism. In that context, a more evidently Marxist form of Constructivism, close to Proletkult, was being taken up independently by Maxy. Janco theorized that Bucharest had the "luck" of not yet being systematized or built up, and that it could be easily turned into a garden city, without ever repeating the West's "chain of mistakes". A similar point is made by Sorin Alexandrescu, who attested a "general contradiction" in Janco's architecture, that between Janco's own wishes and those of his patrons. Janco's sketches of the Bucharest Pogrom are, according to cultural historian David G. Roskies, "extraordinary" and in complete break with Janco's "earlier surrealistic style"; he paraphrases the rationale for this change as: "Why bother with surrealism when the world itself has gone crazy?" An exception to this self imposed rule was the motif of "wounded soldiers", which continued to preoccupy him after 1948, and was also thematically linked to the wartime massacres. During and after his Ofakim Hadashim engagement, Marcel Janco again moved into the realm of pure abstraction, which he believed represented the artistic "language" of a new age. This was an older idea, as first illustrated by his 1925 attempt to create an "alphabet of shapes", the basis for any abstractionist composition. He was still eclectic beyond abstractionism, and made frequent returns to brightly colored, semi figurative, landscapes. He later worked on the Imaginary Animals cycle of paintings, inspired by the short stories of Urmuz. She also writes that Janco's landscapes of the place "romanticize" his own contact with the Palestinians, and that they fail to clarify whether he thought of Arabs as refugees or as fellow inhabitants. Journalist Esther Zanberg describes Janco as an "Orientalist" driven by "the mythology surrounding Israeli nationalistic Zionism." a decade later, one of the Janco exhibits inspired him to write the prose poem Danțul pe frânghie ("Dancing on a Wire"). Following his conflict with the painter, Tzara struck out all similar dedications from his own poems. as well as in the verse of neo Dadaist Valery Oisteanu. Janco's portrait was painted by colleague Victor Brauner, in 1924. Janco's memory is principally maintained by his Ein Hod museum. The building was damaged by the 2010 forest fire, but reopened and grew to include a permanent exhibit of Janco's art. The Romanian communist regime, which cracked down on modernism, reconfirmed the confiscation of villas built by the Birou de Studii Moderne, which it then leased to other families. The regime tended to ignore Janco's contributions, which were not listed in the architectural who's who, and it became standard practice to generally omit references to his Jewish ethnicity. His architectural legacy was affected by the large scale demolition program of the 1980s. Most of the buildings were spared, however, because they are scattered throughout residential Bucharest. and structural interventions, In 2008, despite calls from within the academic community, only three of his buildings had been inscribed in the National Register of Historic Monuments. This stance is contrasted by that of designer Radu Comșa, who argues that praise for Janco often lacks "the recoil of objectivity". Following a proposal formulated by poet and publicist Nicolae Tzone at the Bucharest Conference on Surrealism, in 2001, Janco's sketch for Vinea's "country workshop" was used in designing Bucharest's ICARE, the Institute for the Study of the Romanian and European Avant garde. The Bazaltin building was used as the offices of TVR Cultural station. with additional contributions from writer Magda Cârneci. The local art market rediscovered Janco's art, and, in June 2009, one of his seascapes sold in auction for 130,000 Euro, the second largest sum ever fetched by a painting in Romania. There was a noted increase in his overall market value, and he became interesting to art forgers. Outside Romania, Janco's work has been reviewed in specialized monographs by Harry Seiwert (1993) and Michael Ilk (2001). His work as painter and sculptor has been dedicated special exhibits in Berlin, His canvasses and collages went on sale at Bonhams and Sotheby's.