История сексуальности: Исследование Мишеля Фуко

Введение

Четырехтомная книга Мишеля Фуко «История сексуальности» – это четырехтомное исследование сексуальности в западном мире, выполненное французским историком и философом Мишелем Фуко, в котором автор рассматривает возникновение «сексуальности» как дискурсивного объекта и отдельной сферы жизни, и утверждает, что представление о том, что каждый человек обладает сексуальностью, является относительно недавним развитием в западных обществах. Первый том, «Воля к знанию» (La volonté de savoir), был впервые опубликован в 1976 году, а английский перевод – в 1978 году. «Использование удовольствий» (L'usage des plaisirs) и «Забота о себе» (Le souci de soi) были опубликованы в 1984 году. Четвертый том, «Исповедь плоти» (Les aveux de la chair), был опубликован посмертно в 2018 году. В первом томе Фуко критикует «репрессивный тезис» – идею о том, что западное общество подавляло сексуальность с XVII по середину XX века в связи с развитием капитализма и буржуазного общества. Фуко утверждает, что дискурс о сексуальности, напротив, активно развивался в этот период, когда эксперты начали изучать сексуальность с научной точки зрения, поощряя людей к признанию в своих сексуальных чувствах и действиях. По мнению Фуко, в XVIII и XIX веках общество проявляло все больший интерес к сексуальности, выходящей за рамки брака – к «миру извращений», включающему сексуальность детей, психически больных, преступников и гомосексуалистов, а к XIX веку сексуальность стала активно исследоваться как посредством исповеди, так и посредством научных изысканий. Во втором и третьем томах Фуко рассматривает роль секса в античности – в Древней Греции и Риме. Книга вызвала неоднозначную реакцию: одни рецензенты высоко оценили ее, другие – подвергли критике научную работу Фуко.

Часть I: Мы - "другие победители"

В первой части Фуко обсуждает "репрессивную гипотезу" – широко распространенное убеждение среди западных людей конца XX века в том, что сексуальность и открытое обсуждение секса подвергались социальному подавлению в конце XVII, XVIII, XIX и начале XX веков, являясь побочным продуктом подъема капитализма и буржуазного общества, до частичной либерализации сексуальности в современную эпоху. Опровергая представление о том, что сексуальность когда-либо была действительно подавлена, Фуко задается вопросом, почему современная западная культура верит в эту гипотезу, отмечая, что изображение сексуальности прошлого как подавленной создает основу для идеи о том, что, отвергая прежние моральные нормы, будущая сексуальность может стать свободной и безграничной – своеобразным "садом земных наслаждений". Название раздела вдохновлено книгой Стивена Маркуса "Другие викторианцы: исследование сексуальности и порнографии в Англии середины XIX века".

Часть II: Репрессивная гипотеза

Во второй части Фуко отмечает, что с XVII века до 1970-х годов в дискуссии о сексе произошел настоящий «дискурсивный взрыв», хотя и с использованием «авторизованного словаря», который определял, где, когда и с кем можно говорить на эту тему. Он утверждает, что это стремление так активно обсуждать секс в западном мире берет начало в эпоху Контрреформации, когда Римско-католическая церковь призвала своих последователей исповедовать не только греховные действия, но и желания. В качестве свидетельства одержимости разговорами о сексе он приводит публикацию книги «Моя тайная жизнь», анонимно написанной в конце XIX века и подробно описывающей сексуальную жизнь викторианского джентльмена. Действительно, Фуко утверждает, что в начале XVIII века возникло «политическое, экономическое и техническое побуждение к обсуждению секса», при этом самопровозглашенные эксперты рассуждали о сексе как с моральной, так и с рациональной точки зрения, последние же пытались его классифицировать. Он отмечает, что в этом столетии правительства все больше осознавали, что им приходится управлять не просто «подданными» или «народом», а «населением», и в связи с этим им необходимо было уделять внимание таким вопросам, как рождаемость и смертность, брак и контрацепция, тем самым усиливая свой интерес и меняя дискурс о сексуальности. Фуко утверждает, что до XVIII века дискурс о сексуальности был сосредоточен на репродуктивной роли супружеской пары, которая контролировалась как каноническим, так и гражданским правом. В XVIII и XIX веках, по его словам, общество перестало обсуждать сексуальную жизнь супругов, вместо этого проявляя все больший интерес к сексуальности, не вписывающейся в рамки брачного союза – к «миру извращений», включающему сексуальность детей, психически больных, преступников и гомосексуалистов. Он отмечает, что это повлекло за собой три основных последствия для общества. Во-первых, усилилась категоризация этих «извращенцев»: если раньше мужчину, вступающего в однополые отношения, называли человеком, поддавшимся греху содомии, то теперь его причисляли к новому «виду» – гомосексуалистам. Во-вторых, Фуко утверждает, что навешивание ярлыков на извращенцев давало ощущение «удовольствия и власти» как тем, кто изучал сексуальность, так и самим извращенцам. В-третьих, он утверждает, что буржуазное общество демонстрировало «явную и фрагментированную извращенность», легко поддаваясь ей, но при этом регулируя места, где она могла проявляться.

In Part Two, Foucault notes that from the 17th century to the 1970s, there had actually been a " veritable discursive explosion" in the discussion of sex, albeit using an " authorized vocabulary" that codified where one could talk about it, when one could talk about it, and with whom. He argues that this desire to talk so enthusiastically about sex in the western world stems from the Counter Reformation, when the Roman Catholic Church called for its followers to confess their sinful desires as well as their actions. As evidence for the obsession of talking about sex, he highlights the publication of the book My Secret Life, anonymously written in the late 19th century and detailing the sex life of a Victorian gentleman. Indeed, Foucault states that at the start of the 18th century, there was an emergence of " a political, economic, and technical incitement to talk about sex," with self appointed experts speaking both moralistically and rationally on sex, the latter sort trying to categorize it. He notes that in that century, governments became increasingly aware that they were not merely having to manage "subjects" or "a people" but a "population", and that because of this they had to concern themselves with such topics as birth and death rates, marriage, and contraception, thereby increasing their interest and changing their discourse on sexuality. Foucault argues that prior to the 18th century, discourse on sexuality focuses on the productive role of the married couple, which is monitored by both canonical and civil law. In the 18th and 19th centuries, he argues, society ceases discussing the sex lives of married couples, instead taking an increasing interest in sexualities that did not fit within this union; the "world of perversion" that includes the sexuality of children, the mentally ill, the criminal and the homosexual. He notes that this had three major effects on society. Firstly, there was increasing categorization of these "perverts"; where previously a man who engaged in same sex activities would be labeled as an individual who succumbed to the sin of sodomy, now they would be categorised into a new "species," that of homosexual. Secondly, Foucault argues that the labeling of perverts conveyed a sense of "pleasure and power" on to both those studying sexuality and the perverts themselves. Thirdly, he argues that bourgeois society exhibited "blatant and fragmented perversion," readily engaging in perversity but regulating where it could take place.

Часть III: Scientia Sexualis

В третьей части Фуко исследует развитие научного изучения секса, попытку раскрыть "истину" секса – явление, которое, по мнению Фуко, характерно именно для Запада. В противовес западной сексуальной науке, Фуко представляет ars erotica, которая, согласно его утверждению, существовала лишь в древних и восточных обществах. Более того, он доказывает, что эта scientia sexualis неоднократно использовалась в политических целях, применяясь под предлогом "общественной гигиены" для оправдания государственного расизма. Возвращаясь к влиянию католической исповеди, он анализирует взаимоотношения между исповедующимся и авторитетной фигурой, перед которой он исповедуется, утверждая, что после Реформации, когда влияние Римско-католической церкви ослабло в большей части Западной и Северной Европы, сама концепция исповеди не только сохранилась, но и распространилась, проникнув в отношения между родителем и ребенком, пациентом и психиатром, учеником и преподавателем. К XIX веку, как он утверждает, "истина" сексуальности активно исследовалась как посредством исповеди, так и посредством научных изысканий. Фуко продолжает рассматривать, как признание в сексуальности затем обретает "научное оформление", доказывая, что ученые начинают выводить причины всех аспектов человеческой психологии и общества к сексуальным факторам.

Часть IV: Развертывание сексуальности

В четвертой части Фуко исследует вопрос о том, почему западное общество стремится к поиску "истины" сексуальности. Фуко утверждает о необходимости разработки "аналитики" власти, посредством которой можно понять секс. Подчеркивая, что власть контролирует секс, устанавливая правила для других, он обсуждает, как власть требует послушания через доминирование, подчинение и порабощение, а также как власть маскирует свои истинные намерения, выдавая себя за благотворную. В качестве примера он приводит то, как феодальные абсолютные монархии исторической Европы, сами по себе являющиеся формой власти, маскировали свои намерения, заявляя о необходимости поддержания закона, порядка и мира. Фуко утверждает, что как пережиток феодализма, западные люди по-прежнему склонны рассматривать власть как исходящую из закона, но он отвергает это, подчеркивая необходимость "построить аналитику власти, которая больше не принимает закон в качестве модели и кодекса", и заявляет о существовании иной формы власти, управляющей сексуальностью. "Мы должны, – утверждает Фуко, – одновременно представить себе сексуальность вне закона и власть вне короля". Фуко поясняет, что он не имеет в виду власть как доминирование или порабощение, осуществляемое правительством или государством над обществом. Скорее, власть следует понимать "как множественность отношений силы, имманентных сфере их действия". Таким образом, он утверждает: "Власть везде… потому что она исходит отовсюду", проистекая из всех социальных отношений и навязываясь обществу снизу вверх, а не сверху вниз. Фуко критикует Вильгельма Райха, отмечая, что вокруг Райха сформиковалась важная "историко-политическая" критика сексуальных репрессий, однако "сама возможность ее успеха была обусловлена тем, что она всегда разворачивалась в рамках развертывания сексуальности, а не вне или против него". По мнению Фуко, тот факт, что сексуальное поведение в западных обществах смогло измениться во многих отношениях "без реализации каких-либо обещаний или политических условий, предсказанных Райхом", демонстрирует, что "антирепрессивная" борьба является "тактическим сдвигом и переворотом в масштабном развертывании сексуальности".

In part four, Foucault explores the question as to why western society wishes to seek for the "truth" of sex. Foucault argues for the need to develop an "analytics" of power through which to understand sex. Highlighting that power controls sex by laying down rules for others to follow, he discusses how power demands obedience through domination, submission, and subjugation, and also how power masks its true intentions by disguising itself as beneficial. As an example, he highlights the manner in which the feudal absolute monarchies of historical Europe, themselves a form of power, disguised their intentions by claiming that they were necessary to maintain law, order, and peace. As a leftover concept from the days of feudalism, Foucault argues that westerners still view power as emanating from law, but he rejects this, stressing the need to "construct an analytics of power that no longer takes law as a model and a code," and announcing that a different form of power governs sexuality. "We must," Foucault states, "at the same time conceive of sex without the law, and power without the king." Foucault explains that he does not mean power as the domination or subjugation exerted on society by the government or the state. Rather, power should be understood "as the multiplicity of force relations immanent in the sphere in which they operate." In this way, he argues, "Power is everywhere . because it comes from everywhere," emanating from all social relationships and being imposed throughout society bottom up rather than top down. Foucault criticizes Wilhelm Reich, writing that while an important "historico political" critique of sexual repression formed around Reich, "the very possibility of its success was tied to the fact that it always unfolded within the deployment of sexuality, and not outside or against it." According to Foucault, that sexual behavior in western societies was able to change in many ways "without any of the promises or political conditions predicted by Reich being realized" demonstrates that the "antirepressive" struggle is "a tactical shift and reversal in the great deployment of sexuality."

Часть V: Право на смерть и власть над жизнью

В пятой части Фуко утверждает, что мотивация власти над жизнью и смертью претерпела изменения. Как и в феодальную эпоху, "право на жизнь" было в значительной степени тождественно "праву на смерть", поскольку суверенные власти определяли, когда человек должен умереть. Теперь это трансформировалось в "право жить", поскольку суверенные государства больше заботятся о власти, определяющей образ жизни людей. Власть становится вопросом содействия жизни. Например, государство прибегает к смертной казни как к гарантии безопасности общества, а не как к оправданному возмездию, как это было ранее. Этот новый акцент на власти над жизнью называется биовластью и проявляется в двух формах. Во-первых, по словам Фуко, она "ориентирована на тело как на машину: его дисциплинирование, оптимизацию его способностей, извлечение его сил, одновременное повышение его полезности и покорности, его интеграцию в системы эффективного и экономического контроля". Вторая форма, как утверждает Фуко, возникла позднее и фокусируется на "теле вида, теле, пронизанном механизмами жизни и служащем основой для биологических процессов: размножения, рождаемости и смертности, уровня здоровья, продолжительности жизни и долголетия, а также всех условий, влияющих на эти показатели". Исследуя труды греческих философов, таких как Сенека, Ксенофонт, Платон и многих других, Фуко объясняет цель данного труда – раскрыть процесс структурирования сексуальности как этической практики в греческой культуре. Для этого в книге анализируются четыре греческие практики: диетология для понимания взаимосвязи личности и тела, экономика как управление браком и домом, эротика для изучения кодексов поведения между мужчинами и юношами и, наконец, понимание истинной любви в философии. Для Фуко это исследование греческих практик иллюстрирует "историю субъекта желания", что имеет решающее значение для понимания современного конструирования сексуальности.

III том: "Забота о себе"

В этом томе Фуко обсуждает такие тексты, как «Онейрокритика» (Толкование сновидений) Артемидора. Среди других авторов, чьи работы рассматриваются, – Гален, Плутарх и Псевдо-Лукиан. Фуко описывает «Онейрокритику» как «отправную точку» для своей работы, являющуюся примером распространенного способа мышления.

IV том: "Исповедь плоти"

В этом черновом варианте четвертого тома, опубликованном и переведенном после его смерти, Фуко прослеживает, как ранние христианские общества восприняли и адаптировали более ранние, дохристианские представления о наслаждении. Он рассуждает о Святом Августине Гиппонском.

История публикаций

Три тома "Истории сексуальности" были опубликованы до смерти Фуко в 1984 году. Первый том, "Воля к знанию" (ранее известный как "Введение" на английском языке – *Histoire de la sexualité, 1: la volonté de savoir* на французском языке) был опубликован во Франции в 1976 году и переведен в 1977 году, фокусируясь преимущественно на последних двух столетиях и функционировании сексуальности как аналитики власти, связанной с возникновением науки о сексуальности и появлением биовласти на Западе. Эта работа стала дальнейшим развитием анализа взаимодействия знания и власти, предложенного Фуко в "Надзирать и наказывать" (1975). По словам Арнольда Дэвидсона, на задней обложке первого тома было объявлено о готовящихся пяти томах: том 2, "Плоть и тело", должен был "рассмотреть предысторию нашего современного опыта сексуальности, сосредоточившись на проблематизации секса в раннем христианстве"; том 3, "Детский крестовый поход", должен был посвятиться "сексуальности детей, особенно проблеме детской мастурбации"; том 4, "Женщина, мать, истеричка", должен был исследовать "конкретные способы, которыми сексуальность была вписана в женское тело"; том 5, "Извращенцы", был "запланирован для исследования именно того, что отражено в названии"; и том 6, "Население и расы", должен был изучить "связь между трактатами, как теоретическими, так и практическими, по вопросам населения и расы и историей" "биополитики". Впоследствии Фуко отказался от этого плана, и лишь второй том первоначальной задумки вышел в свет как посмертный четвертый том. Вторые два тома, "Использование удовольствий" (*Histoire de la sexualité, II: l'usage des plaisirs*) и "Забота о себе" (*Histoire de la sexualité, III: le souci de soi*) были посвящены роли секса в греческой и римской античности. В последнем томе подробно рассматривается древнее технологическое развитие гипомнемы, которая использовалась для установления устойчивой связи с самим собой. Оба тома были опубликованы в 1984 году, в год смерти Фуко, второй том был переведен в 1985 году, а третий – в 1986 году. Четвертый том, "Исповедь плоти", был опубликован посмертно в 2018 году. Тема этой книги, возникшая из запланированного второго тома его первоначального замысла для "Истории", была разработана в его лекционном курсе 1979–1980 годов, где Фуко расширил свой анализ управления и биополитики до их "более широкого понимания как техник и процедур, предназначенных для направления поведения людей", что включало в себя новое осмысление "испытания совести" и исповеди в раннехристианской литературе. Эти темы раннехристианской литературы, наряду с изучением греческой и римской литературы, доминировали в работе Фуко до конца его жизни. Планировавшийся четвертый том "Истории сексуальности" получил название "Исповедь плоти" (*Les aveux de la chair*) и был посвящен христианству. Смерть Фуко в 1984 году оставила работу незавершенной, и публикация была отложена из-за ограничений, установленных наследниками Фуко. К моменту смерти Фуко том был почти закончен, и экземпляр хранился в архиве Фуко. Работа впервые стала доступна исследователям, когда Даниэль Деферт, партнер Фуко, продал Национальной библиотеке Франции рукописные и машинописные версии "Исповеди плоти" в 2013 году как часть архива Фуко. Семья Фуко решила, что, поскольку материал уже был частично доступен, его следует опубликовать для широкого круга читателей. Книга была отредактирована и, наконец, опубликована в феврале 2018 года, несмотря на то, что Фуко категорически запрещал посмертную публикацию своих работ, и впервые на английском языке издана Penguin в феврале 2021 года в переводе Роберта Херли, который ранее переводил другие тома серии для Penguin, и сразу же выпущена в серии Penguin Classics.

Three volumes of The History of Sexuality were published before Foucault's death in 1984. The first volume, The Will to Knowledge (previously known as An Introduction in English—Histoire de la sexualité, 1: la volonté de savoir in French) was published in France in 1976, and translated in 1977, focusing primarily on the last two centuries, and the functioning of sexuality as an analytics of power related to the emergence of a science of sexuality, and the emergence of biopower in the West. The work was a further development of the account of the interaction of knowledge and power Foucault provided in Discipline and Punish (1975). According to Arnold Davidson, the back cover of the first volume announced that there would be five forthcoming volumes: Volume 2, The Flesh and the Body, would "concern the prehistory of our modern experience of sexuality, concentrating on the problematization of sex in early Christianity"; Volume 3, The Children's Crusade, would discuss "the sexuality of children, especially the problem of childhood masturbation"; Volume 4, Woman, Mother, Hysteric, would discuss "the specific ways in which sexuality had been invested in the female body"; Volume 5, Perverts, was "planned to investigate exactly what the title named"; and Volume 6, Population and Races, was to examine "the way in which treatises, both theoretical and practical, on the topics of population and race were linked to the history" of "biopolitics." Foucault subsequently abandoned this plan, with only the second volume of this original plan emerging as posthumous volume four. The second two volumes, The Use of Pleasure (Histoire de la sexualité, II: l'usage des plaisirs) and The Care of the Self (Histoire de la sexualité, III: le souci de soi) dealt with the role of sex in Greek and Roman antiquity. The latter volume deals considerably with the ancient technological development of the hypomnema which was used to establish a permanent relationship to oneself. Both were published in 1984, the year of Foucault's death, the second volume being translated in 1985, and the third in 1986. The fourth volume, Confessions of the Flesh was published posthumously in 2018. Emerging from the planned second volume of his original scheme for the Histoire, the theme of the book were developed in his lecture series from 1979 to 1980 where Foucault extended his analysis of government and biopolitics to its " wider sense of techniques and procedures designed to direct the behaviour of men", which involved a new consideration of the " examination of conscience" and confession in early Christian literature. These themes of early Christian literature seemed to dominate Foucault's work, alongside his study of Greek and Roman literature, until the end of his life. The planned fourth volume of The History of Sexuality was accordingly entitled Confessions of the Flesh (Les aveux de la chair), addressing Christianity. Foucault's death in 1984 left the work incomplete, and the publication was delayed due to the restrictions of Foucault's estate. The volume was almost finished at the time of his death, and a copy was held in the Foucault archive. The work first became available to researchers when both handwritten and typed manuscripts of Confessions of the Flesh were sold by Daniel Defert, Foucault's partner, to the National Library of France in 2013 as part of the Foucault archive. Foucault's family decided that as the material was already partially accessible, it should be published for everyone to read. It was edited and finally published in February 2018, despite Foucault explicitly disallowing posthumous publication of his works, and was published in English for the first time by Penguin in Feb 2021, translated by Robert Hurley who had translated Penguin's earlier volumes in the series, and was released straight into their Penguin Classics imprint.

Прием

Прием работы "История сексуальности" среди ученых и исследователей был неоднозначным.

Научные и академические журналы

Культурный антрополог и социолог Стивен О. Мюррей писал в "Архивах сексуального поведения", что фрагмент из "Истории сексуальности", в котором Фуко рассматривал, как европейский медицинский дискурс конца XIX века классифицировал гомосексуалов, "затуманил сознание" многих социально-исторических теоретиков и исследователей, породив "обширный дискурс", игнорировавший то, как гомосексуалов классифицировали до конца XIX века или в неевропейских культурах. Философ Алан Собл писал в журнале Journal of Sex Research, что "История сексуальности" "вызвала настоящий фурор среди философов, историков и других теоретиков сексуальности". Он отметил, что Фуко вдохновил "генеалогические" исследования, "основанные на эвристической идее о том, что не только модели сексуального желания и поведения социально сконструированы, но и сами концепции нашего сексуального дискурса в равной степени являются социальными конструкциями", а также оказал влияние на "гендерные исследования, феминизм, квир-теорию и дебаты о сходстве и преемственности, или ее отсутствии, между античным и современным гомоэротизмом". Он также отметил, что Симона де Бовуар предвосхитила точку зрения Фуко о том, что модели сексуального желания и поведения социально обусловлены.

Оценки в книгах, 1976-1989 гг.

Историк Джейн Каплан назвала "Историю сексуальности" "безусловно самой амбициозной и интересной недавней попыткой проанализировать взаимосвязь между формированием концепций и историей общества в области сексуальности", но критиковала Фуко за использование "недифференцированного понятия" речи и нечеткое представление о "власти". Активист ЛГБТ-движения Деннис Альтман описал работу Фуко как отражение позиции, согласно которой гомосексуалисты сформировались как социальная категория в западноевропейских странах XVIII и XIX веков, в книге "Гомосексуализация Америки" (1982). Феминистка Гермейн Грир написала, что Фуко справедливо утверждает, что "то, что мы всегда воспринимали как преодоление молчания и долгожданное признание важности человеческой сексуальности, на самом деле было продвижением человеческой сексуальности и даже созданием внутреннего фокуса для личных переживаний". Историк Питер Гей отметил, что Фуко по праву ставит под сомнение "репрессивный тезис", но что "его подход анекдотичен и почти лишен фактической основы; используя свой привычный прием (напоминающий принцип, лежащий в основе юмора Оскара Уайльда) – переворачивать устоявшиеся представления с ног на голову, он оказывается прав лишь отчасти, и то по своим личным соображениям". Философ Жозе Гильерме Меркьор в книге "Фуко" (1985) предположил, что взгляды Фуко на сексуальные репрессии предпочтительнее, чем у Рейха, Герберта Маркузе и их последователей, поскольку они дают более точные описания и подкрепляются "новейшими историографическими исследованиями буржуазной сексуальности". Меркьор считал, что второй и третий тома "Истории сексуальности" отличаются более высоким научным качеством, чем первый, и находил Фуко "оригинальным и проницательным" в его рассуждениях о римском императоре Марке Аврелии и других стоиках в книге "Забота о себе". Однако он полагал, что детали взглядов Фуко вызывают вопросы, и предположил, что анализ Фуко греческой педерастии менее проницателен, чем у Кеннета Довера, несмотря на ссылки Фуко на работу Довера "Греческая гомосексуальность" (1978). Философ Роджер Скрутон отверг утверждение Фуко о культурной относительности сексуальной морали в книге "Сексуальное желание" (1986). Он также критиковал Фуко за предположение о возможности существования обществ, в которых не происходило бы "проблематизации" сексуальности. Скрутон заключил, что "ни одна история мысли не может показать, что "проблематизация" сексуального опыта является свойственной лишь определенным социальным формациям: она характерна для личного опыта в целом и, следовательно, для любого подлинного социального порядка". Философ Питер Дьюс в "Логике распада" утверждал, что отказ Фуко от репрессивного тезиса скорее кажущийся, чем реальный, и что этот тезис не "отменен, а лишь смещен" в "Истории сексуальности", что проявляется, например, в постоянных ссылках Фуко на "тело и его удовольствия" и на "арс эротику". Классицист Пейдж Дюбуа назвала "Использование удовольствия" "одной из самых интересных новых книг" в области классических исследований и "важным вкладом в историю сексуальности", но добавила, что Фуко "безоговорочно принимает и тем самым "узаконивает" именно то, что необходимо объяснить: философское обоснование автономии мужского субъекта". Историк Патриция О'Брайен отметила, что Фуко "не обладал достаточной квалификацией" для работы с античностью, и что в "Истории сексуальности" отсутствует "методологическая строгость", свойственная более ранним работам Фуко, особенно "Надзирать и наказывать".

The historian Jane Caplan called The History of Sexuality "certainly the most ambitious and interesting recent attempt to analyse the relations between the production of concepts and the history of society in the field of sexuality", but criticized Foucault for using an "undifferentiated concept" of speech and an imprecise notion of "power". The gay rights activist Dennis Altman described Foucault's work as representative of the position that homosexuals emerged as a social category in 18th and 19th century western Europe in The Homosexualization of America (1982). The feminist Germaine Greer wrote that Foucault rightly argues that, "what we have all along taken as the breaking through of a silence and the long delayed giving of due attention to human sexuality was in fact the promotion of human sexuality, indeed, the creation of an internal focus for the individual's preoccupations." The historian Peter Gay wrote that Foucault is right to raise questions about the "repressive hypothesis", but that "his procedure is anecdotal and almost wholly unencumbered by facts; using his accustomed technique (reminiscent of the principle underlying Oscar Wilde's humor) of turning accepted ideas upside down, he turns out to be right in part for his private reasons." The philosopher José Guilherme Merquior suggested in Foucault (1985) that Foucault's views about sexual repression are preferable to those of Reich, Herbert Marcuse, and their followers in that they have provide more accurate descriptions and that Foucault is supported by "the latest historiographic research on bourgeois sex". Merquior considered the second two volumes of The History of Sexuality to be of higher scholarly quality than the first, and found Foucault to be "original and insightful" in his discussion of the Roman Emperor Marcus Aurelius and other Stoics in The Care of the Self. However, he found the details of Foucault's views open to question, and suggested that Foucault's discussion of Greek pederasty is less illuminating than that of Kenneth Dover, despite Foucault's references to Dover's Greek Homosexuality (1978). The philosopher Roger Scruton rejected Foucault's claim that sexual morality is culturally relative in Sexual Desire (1986). He also criticized Foucault for assuming that there could be societies in which a "problematisation" of the sexual did not occur. Scruton concluded that, "No history of thought could show the 'problematisation' of sexual experience to be peculiar to certain specific social formations: it is characteristic of personal experience generally, and therefore of every genuine social order." The philosopher Peter Dews argued in Logics of Disintegration that Foucault's rejection of the repressive hypothesis is more apparent than real, and that the hypothesis is not "abolished, but simply displaced" in The History of Sexuality, as shown for example by Foucault's persistent references to "the body and its pleasures" and to ars erotica. The classicist Page duBois called The Use of Pleasure "one of the most exciting new books" in classical studies and "an important contribution to the history of sexuality", but added that Foucault "takes for granted, and thus 'authorizes,' exactly what needs to be explained: the philosophical establishment of the autonomous male subject". The historian Patricia O'Brien wrote that Foucault was "without expertise" in dealing with antiquity, and that The History of Sexuality lacks the "methodological rigor" of Foucault's earlier works, especially Discipline and Punish.

Оценки в книгах, 1990 г.

Философ Джудит Батлер утверждала в книге "Трудности с гендером" (1990), что теория власти, изложенная Фуко в первом томе "Истории сексуальности", в некоторой степени противоречит последующему обсуждению Фуко журналов Геркулины Барбин, французской интерсексуальной личности XIX века: в то время как в предыдущей работе Фуко утверждает, что сексуальность совпадает с властью, в "Геркулине Барбин" он "не признает конкретных отношений власти, которые одновременно конструируют и осуждают сексуальность Геркулина", вместо этого романтизируя мир удовольствия Барбина как "счастливую лимбу неидентичности", и выражая взгляды, схожие с взглядами Маркузе. Батлер далее утверждала, что этот конфликт очевиден в "Истории сексуальности", отмечая, что Фуко там ссылается на "буколические" и "невинные" сексуальные удовольствия, которые существовали до наложения "регулятивных стратегий". Классицист Дэвид М. Халперин утверждал в "Сто лет гомосексуальности" (1990), что появление английского перевода первого тома работы Фуко в 1978 году вместе с публикацией "Греческой гомосексуальности" Довера в том же году ознаменовало начало новой эры в изучении истории сексуальности. Он предположил, что "История сексуальности" может быть самым важным вкладом в историю западной морали со времен "К генеалогии морали" Фридриха Ницше (1887). Критик Камиль Палья отвергла взгляды Халперина, назвав "Историю сексуальности" "катастрофой". Палья писала, что большая часть "Истории сексуальности" – это фантазия, не подкрепленная историческими данными, и что она "признана даже поклонниками Фуко его самой слабой работой". Экономист Ричард Познер описал "Историю сексуальности" как "замечательное слияние философии и интеллектуальной истории" в "Сексе и разуме" (1992), добавив, что книга написана ясно. Диана Хамер написала в антологии "Сексуальное воображение от Акера до Золы" (1993), что "История сексуальности" является самой известной работой Фуко по сексуальности. Историк Майкл Мейсон писал, что в "Истории сексуальности" Фуко представляет аргумент "против возможности установления исторических связей между представлениями о сексе и сексуальной практикой", но что этот аргумент приемлем только в том случае, если принять необходимость переключить внимание с "сексуальности" на "секс" при рассмотрении сексуальной культуры последних трех столетий, и что Фуко не приводит аргументов в пользу такой необходимости. Критик Александр Уэльш критиковал Фуко за то, что он не поместил Зигмунда Фрейда в контекст мысли и культуры XIX века. Классицист Уолтер Буркерт назвал работу Фуко ведущим примером позиции, согласно которой сексуальность принимает различные формы в разных цивилизациях и, следовательно, является культурным конструктом. Историк Рой Портер назвал "Историю сексуальности" "блестящим предприятием, удивительно смелым, даже шокирующим в своем подрыве общепринятых объяснительных рамок, хронологий и оценок, а также в предлагаемых альтернативах". Портер приписывает Фуко дискредитацию взгляда, предложенного, например, Маркузе в "Эросе и цивилизации" (1955), что "индустриализация требовала эротической аскезы". Философ Марта Нуссбаум пишет, что утверждение о том, что гомосексуальность является культурным конструктом, больше связано с "Историей сексуальности" Фуко, чем с любой другой работой. Классицист Брюс Торнтон писал, что "Упоение" было "обычно вполне читабельным, анализируя древние свидетельства, чтобы сделать несколько хороших наблюдений о различных техниках, разработанных для контроля страсти", но упрекал Фуко за ограничение его сферы "медицинскими и философскими трудами IV века". Философ Арнольд Дэвидсон писал, что, хотя "интерпретация Фуко культуры себя в поздней античности иногда слишком узка и поэтому вводит в заблуждение", это скорее недостаток "интерпретации", чем "концептуализации". Дэвидсон утверждал, что "концептуализация этики Фуко как отношения личности к самой себе предоставляет нам рамки огромной глубины и тонкости" и "позволяет нам понять аспекты древней мысли, которые в противном случае остались бы скрытыми". Психоаналитик Джоэль Уайтбук утверждал, что, хотя Фуко предлагает, чтобы "тела и удовольствия" были объединяющим пунктом против "развертывания сексуальности", "тела и удовольствия", как и другие термины Фуко, являются понятием с "малым содержанием". Уайтбук, поддержавший оценку работы Фуко Дьюсом, обнаружил, что взгляды Фуко сопоставимы с взглядами Маркузе и предположил, что Фуко был обязан Маркузе. В 2005 году Скратон отверг "Историю сексуальности" как "лживую" и назвал свою книгу "Сексуальное желание" (1986) ответом на работу Фуко. Романа Берн критиковала аргумент Фуко о том, что scientia sexualis принадлежит современной западной культуре, в то время как ars erotica принадлежит только восточным и древним обществам, утверждая, что форма ars erotica существует в западном обществе, по крайней мере, с XVIII века. Скратон писал в 2015 году, что, вопреки утверждениям Фуко, древние тексты, которые Фуко исследует в "Упоении", посвящены не столько сексуальному удовольствию. Тем не менее, он счел два последних тома "Истории сексуальности" более научными, чем предыдущие работы Фуко. Скратон заключил, что в целом работа создает впечатление "нормализованного" Фуко: "Его владение французским языком, его увлечение древними текстами и побочными путями истории, его яркое воображение и прекрасный стиль – все это, наконец, нашло надлежащее применение, чтобы уважительно описать человеческое состояние и перестать искать секретные 'структуры' под его улыбкой".

The philosopher Judith Butler argued in Gender Trouble (1990) that the theory of power Foucault expounds in the first volume of The History of Sexuality is to some extent contradicted by Foucault's subsequent discussion of the journals of Herculine Barbin, a 19th century French intersex person: whereas in the former work Foucault asserts that sexuality is coextensive with power, in Herculine Barbin he "fails to recognize the concrete relations of power that both construct and condemn Herculine's sexuality", instead romanticizing Barbin's world of pleasure as the "happy limbo of a non identity", and expressing views akin to those of Marcuse. Butler further argued that this conflict is evident within The History of Sexuality, noting that Foucault refers there to "bucolic" and "innocent" sexual pleasures that exist prior to the imposition of "regulative strategies". The classicist David M. Halperin claimed in One Hundred Years of Homosexuality (1990) that the appearance of the English translation of the first volume of Foucault's work in 1978, together with the publication of Dover's Greek Homosexuality the same year, marked the beginning of a new era in the study of the history of sexuality. He suggested that The History of Sexuality may be the most important contribution to the history of western morality since Friedrich Nietzsche's On the Genealogy of Morality (1887). The critic Camille Paglia rejected Halperin's views, calling The History of Sexuality a "disaster". Paglia wrote that much of The History of Sexuality is fantasy unsupported by the historical record, and that it "is acknowledged even by Foucault's admirers to be his weakest work". The economist Richard Posner described The History of Sexuality as, "a remarkable fusion of philosophy and intellectual history" in Sex and Reason (1992), adding that the book is lucidly written. Diana Hamer wrote in the anthology The Sexual Imagination From Acker to Zola (1993) that The History of Sexuality is Foucault's best known work on sexuality. The historian Michael Mason wrote that in The History of Sexuality, Foucault presents what amounts to an argument "against the possibility of making historical connections between beliefs about sex and sexual practices", but that the argument is only acceptable if one accepts the need to shift attention from "sexuality" to "sex" in thinking about the sexual culture of the last three centuries, and that Foucault does not make a case for such a need. The critic Alexander Welsh criticized Foucault for failing to place Sigmund Freud in the context of 19th century thought and culture. The classicist Walter Burkert called Foucault's work the leading example of the position that sexuality takes different forms in different civilizations and is therefore a cultural construct. The historian Roy Porter called The History of Sexuality, "a brilliant enterprise, astonishingly bold, shocking even, in its subversion of conventional explanatory frameworks, chronologies, and evaluations, and in its proposed alternatives." Porter credited Foucault with discrediting the view, proposed for example by Marcuse in Eros and Civilization (1955), that "industrialization demanded erotic austerity." The philosopher Martha Nussbaum wrote that the claim that homosexuality is a cultural construction is associated more with Foucault's The History of Sexuality than with any other work. The classicist Bruce Thornton wrote that The Use of Pleasure was, "usually quite readable, surveying the ancient evidence to make some good observations about the various techniques developed to control passion", but faulted Foucault for limiting his scope to "fourth century medical and philosophical works". The philosopher Arnold Davidson wrote that while "Foucault's interpretation of the culture of the self in late antiquity is sometimes too narrow and therefore misleading", this is a defect of "interpretation" rather than of "conceptualization." Davidson argued that, "Foucault's conceptualization of ethics as the self's relationship to itself provides us with a framework of enormous depth and subtlety" and "allows us to grasp aspects of ancient thought that would otherwise remain occluded." The psychoanalyst Joel Whitebook argued that while Foucault proposes that "bodies and pleasures" should be the rallying point against "the deployment of sexuality", "bodies and pleasures", like other Foucauldian terms, is a notion with "little content." Whitebook, who endorsed Dews' assessment of Foucault's work, found Foucault's views to be comparable to those of Marcuse and suggested that Foucault was indebted to Marcuse. In 2005, Scruton dismissed The History of Sexuality as "mendacious", and called his book Sexual Desire (1986) an answer to Foucault's work. Romana Byrne criticized Foucault's argument that the scientia sexualis belongs to modern Western culture while the ars erotica belongs only to Eastern and Ancient societies, arguing that a form of ars erotica has been evident in Western society since at least the eighteenth century. Scruton wrote in 2015 that, contrary to Foucault's claims, the ancient texts Foucault examines in The Use of Pleasure are not primarily about sexual pleasure. Nevertheless, he found the second two volumes of The History of Sexuality more scholarly than Foucault's previous work. Scruton concluded, of the work in general, that it creates an impression of a "normalized" Foucault: "His command of the French language, his fascination with ancient texts and the by ways of history, his flamboyant imagination and beautiful style all have been put, at last, to a proper use, in order to describe the human condition respectfully, and to cease to look for the secret 'structures' beneath its smile."