Вымышленный заговор и антикатолическая истерия в Англии XVII века.

Введение

Вымышленный заговор, вызвавший антикатолическую истерию в Англии, Шотландии и Ирландии.

«Папский заговор» — это вымышленный заговор, изобретенный Титусом Оутсом, который в период с 1678 по 1681 год охватил королевства Англии и Шотландии антикатолической истерией. Оутс утверждал, что существует обширный католический заговор с целью убийства Карла II, обвинения, приведшие к казням по меньшей мере 22 человек и спровоцировавшие кризис, связанный с законом об исключении престолонаследия. В этот неспокойный период Оутс сплел сложную сеть обвинений, разжигая общественный страх и паранойю. Однако со временем отсутствие веских доказательств и противоречия в показаниях Оутса начали раскрывать заговор. В конечном итоге Оутс был арестован и осужден за лжесвидетельство, разоблачив сфабрикованный характер этого заговора.

Развитие английского антикатолицизма

Фиктивный папский заговор необходимо понимать в контексте Английской Реформации и последовавшего за ней развития сильных антикатолических настроений среди преимущественно протестантского населения Англии. Английская Реформация началась в 1533 году, когда король Генрих VIII (1509–1547) добился аннулирования своего брака с Екатериной Арагонской, чтобы жениться на Анне Болейн. Поскольку папа римский отказал в этом, Генрих порвал с Римом и взял под контроль Церковь в Англии. Позднее он распустил монастыри, что вызвало сопротивление в стране, где католичество все еще было широко распространено. При сыне Генриха, Эдуарде VI (1547–1553), Англиканская церковь была преобразована в строго протестантскую структуру, и многие пережитки католицизма были подавлены. Эдуарда сменила его сводная сестра Мария I Английская (1553–1558), дочь Генриха VIII и Екатерины. Она была католичкой и восстановила единство Англиканской церкви со Святым Престолом. Мария запятнала свою политику двумя непопулярными действиями: она вышла замуж за своего кузена, короля Испании Филиппа II, где действовала Инквизиция, и приказала сжечь на костре 300 протестантов, что заставило многих англичан ассоциировать католицизм с вмешательством иностранных держав и религиозными преследованиями. Марию сменила ее протестантская сводная сестра Елизавета I (1558–1603), которая вновь порвала с Римом и подавила католицизм. Елизавета и последующие протестантские монархи приговорили к повешению и увечьям сотни католических священников и мирян. Это, а также ее сомнительная легитимность – она была дочерью Генриха VIII и Анны Болейн – привели к тому, что католические державы не признали ее королевой и отдали предпочтение ее ближайшей родственнице, католичке Марии, королеве Шотландии. Во время правления Елизаветы произошли католические восстания, такие как Восстание Севера (1569), а также заговоры, такие как заговор Ридольфи (1571) или заговор Бэбингтона (1586), оба направленные на убийство Елизаветы и замену ее Марией при помощи испанского вторжения. Вмешательство трех пап, выразившееся в папской булле с ее последующей приостановкой и возобновлением, дало основания подозревать лояльность английских католиков. После заговора Бэбингтона Мария была обезглавлена в 1587 году. Это – и поддержка Елизаветой Нидерландской революции в Испанских Нидерландах – спровоцировали попытку вторжения Филиппа II из Испании с помощью Непобедимой армады (1588). Это укрепило впечатление, что католицизм является чуждым элементом, а неудача армады, во многом обусловленная неблагоприятными погодными условиями, убедила многих англичан в том, что Бог поддерживает протестантизм. Антикатолические настроения достигли пика в 1605 году после раскрытия Порохового заговора. Католические заговорщики попытались свергнуть протестантский режим короля Якова I, взорвав короля и парламент во время торжественного открытия парламента. Однако Гай Фокс, ответственный за взрывчатку, был обнаружен накануне, и попытка была предотвращена. Масштаб заговора – в случае успеха он привел бы к гибели большинства ведущих государственных деятелей одним ударом – убедил многих англичан в том, что католики – коварные заговорщики, готовые на все ради достижения своих целей, что делало обвинения в католических заговорах более правдоподобными.

The fictitious Popish Plot must be understood against the background of the English Reformation and the subsequent development of a strong anti Catholic sentiment among the mostly Protestant population of England. The English Reformation began in 1533, when King Henry VIII (1509–1547) sought an annulment of his marriage to Catherine of Aragon to marry Anne Boleyn. As the Pope would not grant this, Henry broke away from Rome and took control of the Church in England. Later, he had the monasteries dissolved, causing opposition in the still largely Catholic nation. Under Henry's son Edward VI (1547–1553), the Church of England was transformed into a strictly Protestant body, with many remnants of Catholicism suppressed. Edward was succeeded by his half sister Mary I of England (1553–1558), daughter of Henry VIII and Catherine. She was a Catholic and returned the Church in England to union with the Holy See. Mary tainted her policy with two unpopular actions: she married her cousin, King Philip II of Spain, where the Inquisition continued, and had 300 Protestants burned at the stake, causing many Englishmen to associate Catholicism with the involvement of foreign powers and religious persecution. Mary was succeeded by her Protestant half sister, Elizabeth I (1558–1603), who again broke away from Rome and suppressed Catholicism. Elizabeth and later Protestant monarchs caused to be hanged and mutilated hundreds of Catholic priests and laymen. This, and her dubious legitimacy – she was the daughter of Henry VIII and Anne Boleyn – led to Catholic powers not recognising her as queen and favouring her next relative, the Catholic Mary, Queen of Scots. Elizabeth's reign saw Catholic rebellions like the Rising of the North (1569) as well as plots like the Ridolfi Plot (1571) or the Babington Plot (1586), both intending to kill Elizabeth and replace her with Mary with the help of a Spanish invasion. Three popes' interventions, in a papal bull with its subsequent suspension and reimposition, gave grounds to suspect English Catholics' loyalty. Following the Babington Plot, Mary was beheaded in 1587. This – and Elizabeth's support of the Dutch Revolt in the Spanish Netherlands – triggered Philip II of Spain's attempted invasion with the Spanish Armada (1588). This reinforced the impression that Catholicism was a foreign element, while the Armada's failure, largely due to unfavourable weather, convinced many Englishmen that God was supportive of Protestantism. Anti Catholic sentiment reached new heights in 1605 after the Gunpowder Plot was discovered. Catholic plotters attempted to topple the Protestant regime of King James I by blowing up both King and parliament during the state opening of parliament. However, Guy Fawkes, who was in charge of the explosives, was discovered the night before and the attempt thwarted. The magnitude of the plot – had it succeeded most leading government figures would have been killed in one stroke – convinced many Englishmen that Catholics were devious conspirators who would stop at nothing to have their way, thus making allegations about Catholic plots more believable.

Антикатолицизм в XVII веке

Антикатолические настроения были постоянным фактором в том, как Англия воспринимала события последующих десятилетий: Тридцатилетняя война (1618–1648) рассматривалась как попытка католических Габсбургов уничтожить немецкий протестантизм. При ранних королях Стюартов страхи перед католическими заговорами были повсеместными, а политика Карла I, особенно его церковная политика, тяготевшая к высокой церковности, рассматривалась как прокатолическая и, вероятно, была спровоцирована католическим заговором во главе с католической королевой Карла, Генриеттой Марией Французской. Это, вместе с сообщениями о католических зверствах в Ирландии в 1641 году, спровоцировало Английскую гражданскую войну (1642–1649), которая привела к отмене монархии и десятилетию пуританского правления, поддерживавшего религиозную терпимость для большинства форм протестантизма, но не для католицизма. Восстановление монархии в 1660 году при короле Карле II повлекло за собой реакцию против всех религиозных диссидентов, то есть всех, кто не принадлежал к установленной Церкви Англии. В результате католики испытывали народную враждебность и юридическую дискриминацию. Антикатолическая истерия легко вспыхивала во время правления Карла II, ознаменованного различными бедствиями, такими как Великая чума в Лондоне (1665) и Великий лондонский пожар (1666). После последнего распространились слухи и пропаганда о поджогах, в которых первыми обвинялись католики, и особенно иезуиты. Кенион отмечает: «В Ковентри горожане были охвачены идеей, что паписты собираются восстать и перерезать им глотки. По всей стране назревала паника, и когда бездомные беженцы хлынули из Лондона в сельскую местность, они уносили с собой истории, которые стали достаточно знакомыми в 1678 и 1679 годах». Антикатолицизм подпитывался сомнениями в религиозной верности короля, который женился на португальской католической принцессе Екатерине Браганской и заключил союз с Францией, тогдашней ведущей католической державой в Европе, против протестантских Нидерландов. Кроме того, брат Карла и предполагаемый наследник, Джеймс, герцог Йоркский, обратился в католицизм, хотя его брат запретил ему делать какие-либо публичные заявления на этот счет. В 1672 году Карл издал Королевскую декларацию об индульгенции, приостановив действие всех карательных законов против католиков и других религиозных диссидентов. Это вызвало растущие опасения протестантов по поводу усиления католического влияния в Англии и привело к конфликту с парламентом в 1670-х годах. В декабре 1677 года анонимный памфлет (возможно, написанный Эндрю Марвеллом) вызвал тревогу в Лондоне, предположив, что папа планирует изменить законное правительство Англии. В 1682 году Фрэнсис Барлоу создал комикс о «Попском заговоре» и Оутсе под названием «Истинное повествование об ужасном адском заговоре папистов».

Anti Catholic sentiment was a constant factor in how England perceived the events of the following decades: the Thirty Years War (1618–1648) was seen as an attempt by the Catholic Habsburgs to exterminate German Protestantism. Under the early Stuart Kings, fears of Catholic conspiracies were rampant and the policies of Charles I – especially his church policies, which had a decidedly high church bent – were seen as pro Catholic and likely induced by a Catholic conspiracy headed by Charles' Catholic queen, Henrietta Maria of France. This, together with accounts of Catholic atrocities in Ireland in 1641, triggered the English Civil War (1642–1649), which led to the abolition of the monarchy and a decade of Puritan rule, which espoused religious tolerance for most forms of Protestantism but not for Catholicism. The restoration of the monarchy in 1660 under King Charles II brought with it a reaction against all religious dissenters, i. e. all outside the established Church of England. As a result, Catholics felt popular hostility and legal discrimination. Anti Catholic hysteria flared up lightly during the reign of Charles II, which saw various disasters such as the Great Plague of London (1665) and the Great Fire of London (1666). After the latter, rumours and propaganda floated around about arson, with Catholics and especially Jesuits as the first to be blamed. Kenyon remarks, "At Coventry, the townspeople were possessed by the idea that the papists were about to rise and cut their throats A nationwide panic seemed likely, and as homeless refugees poured out from London into the countryside, they took with them stories of a kind which were to be familiar enough in 1678 and 1679." Anti Catholicism was fueled by doubts about the religious allegiance of the King, who had married a Portuguese Catholic princess, Catherine of Braganza, and formed an alliance with France, then the leading Catholic power in Europe, against the Protestant Netherlands. Furthermore, Charles' brother and heir presumptive, James, Duke of York, had embraced Catholicism, although his brother forbade him to make any public announcement on the subject. In 1672, Charles issued the Royal Declaration of Indulgence, in which he suspended all penal laws against Catholics and other religious dissenters. This resulted in growing fears by Protestants of increasing Catholic influence in England and led to conflict with parliament during the 1670s. In December 1677 an anonymous pamphlet (possibly by Andrew Marvell) spread alarm in London by suggesting that the Pope planned to change the lawful government of England. In 1682, Francis Barlow made a comic strip about the Popish Plot and Oates titled A True Narrative of the Horrid Hellish Popish Plot.

Начало

Вымышленный заговор «Попиша» разворачивался весьма причудливым образом. Оутс и Израиль Тонге, фанатично настроенный против католиков священник (которого многие считали безумным), написали обширную рукопись, обвиняющую католическую церковную верхушку в одобрении убийства Карла II. Иезуиты в Англии должны были осуществить это преступление. В рукописи также упоминались почти 100 иезуитов и их сторонников, якобы причастных к этому заговору; ничто из изложенного в документе никогда не было доказано. Оутс проскользнул копию рукописи в панель галереи в доме врача сэра Ричарда Баркера, где жил Тонге. На следующий день Тонге заявил, что обнаружил рукопись, и показал её знакомому, Кристоферу Кирби, который был потрясен и решил сообщить об этом королю. Кирби был химиком и бывшим помощником Карла в научных экспериментах, и Карл гордился своей доступностью для публики. 13 августа 1678 года, когда Карл прогуливался в парке Сент-Джеймс, химик сообщил ему о заговоре. Карл отнесся к этому скептически, но Кирби заявил, что знает имена убийц, планировавших застрелить короля, а в случае неудачи, врач королевы, сэр Джордж Уэйкман, должен был отравить его. Когда король потребовал доказательств, химик предложил привести Тонге, который знал об этих делах из первых рук. Король согласился принять Кирби и Тонге вечером, удостоив их короткой аудиенцией. К этому моменту он уже сомневался, но, по-видимому, не был готов полностью исключить возможность существования какого-либо заговора (иначе, как утверждает Кеньон, он не предоставил бы частную аудиенцию этим двум весьма незначительным людям). Карл велел Кирби представить Тонге Томасу Осборну, лорду Денби, лорду-казначею, тогда самому влиятельному из королевских министров. Тонге солгал Денби, заявив, что обнаружил рукопись, но не знает её автора.

Расследования

Как отмечает Кеньон, правительство серьезно отнеслось даже к малейшему намеку на угрозу жизни или благополучию короля. Весной ранее госсекретарь расследовал дело ньюкаслской домохозяйки лишь за то, что она заявила, что "король заслуживает проклятия от многих хороших и верных жен, подобных мне, за свой дурной пример". Дэнби, который, по-видимому, верил в заговор, посоветовал королю начать расследование. Карл II отклонил эту просьбу, полагая, что все это абсурдно. Он велел Дэнби держать события в тайне, чтобы не вселять в головы людей мысль о цареубийстве. Однако о рукописи узнал герцог Йоркский, который публично потребовал расследования. Даже Карл признал, что, учитывая огромное количество обвинений, он не может с уверенностью утверждать, что ни одно из них не соответствует действительности, и неохотно согласился. В ходе расследования всплыло имя Оутса. С самого начала король был убежден в лживости Оутса, а тот не помог своему делу, заявив, что встречался с регентом Испании, доном Иоанном Австрийским. Будучи допрошенным королем, который встречался с доном Иоанном в Брюсселе в 1656 году, Оутс продемонстрировал полное незнание его внешности. Король провел долгий и откровенный разговор с Полом Барильоном, французским послом, в котором ясно дал понять, что не верит ни одному слову о заговоре и что Оутс – "негодяй", но теперь склоняется к мнению о необходимости расследования, особенно в связи с предстоящим созывом парламента. 6 сентября Оутс был вызван к магистрату сэру Эдмунду Берри Годфри для принесения присяги перед дачей показаний королю. Оутс утверждал, что 24 апреля 1678 года он присутствовал на встрече иезуитов, проходившей в таверне "Белый конь" в Лондоне. По словам Оутса, целью этой встречи было обсуждение убийства Карла II. Обсуждались различные способы, включая убийство ирландскими головорезами, расстрел двумя иезуитскими солдатами или отравление врачом королевы, сэром Джорджем Уэйкманом. Позднее в том же месяце Оутс и Тонге были предсталены перед Тайным советом, который допрашивал Оутса несколько часов. Тонге, которого в целом считали безумцем, был просто высмеян, но Оутс произвел на Совет гораздо лучшее впечатление. 28 сентября Оутс выдвинул 43 обвинения против различных членов католических религиозных орденов, включая 541 иезуита и многочисленных католических вельмож. Он обвинил сэра Джорджа Уэйкмана и Эдварда Колмана, секретаря Марии Моденской, герцогини Йоркской, в планировании убийства. Было установлено, что Колман переписывался с французским иезуитом отцом Феррье, исповедником Людовика XIV, излагая свои грандиозные планы по роспуску нынешнего парламента в надежде на его замену новым и про-французским парламентом. В результате этого разоблачения он был приговорен к смерти за измену. Уэйкман впоследствии был оправдан. Несмотря на дурную репутацию Оутса, члены Совета были впечатлены его уверенностью, вниманием к деталям и замечательной памятью. Поворотным моментом стало то, что ему показали пять писем, предположительно написанных известными священниками и содержащих подробности заговора, в подделке которых его подозревали: Оутс "с первого взгляда" назвал каждого из предполагаемых авторов. При этом Совет был "поражен" и начал придавать заговору гораздо большее значение; по-видимому, им не пришло в голову, что способность Оутса узнавать письма делает более вероятным, а не менее, то, что он их подделал. Среди других обвиняемых Оутса были доктор Уильям Фогарти, архиепископ Дублинский Питер Талбот, Сэмюэл Пепис и Джон Беласиз, 1-й барон Беласиз. Список разросся до 81 обвинения. Оутсу был выделен отряд солдат, и он начал арестовывать иезуитов.

As Kenyon points out, the government took seriously even the remotest hint of a threat to the King's life or well being – in the previous spring a Newcastle housewife had been investigated by the Secretary of State simply for saying that "the King gets the curse of many good and faithful wives such as myself for his bad example". Danby, who seems to have believed in the Plot, advised the King to order an investigation. Charles II denied the request, maintaining that the entire affair was absurd. He told Danby to keep the events secret so as not to put the idea of regicide into people's minds. However, word of the manuscript spread to the Duke of York, who publicly called for an investigation into the matter. Even Charles admitted that given the sheer number of allegations, he could not say positively that none of them was true, and reluctantly agreed. During the investigation, Oates' name arose. From the first, the King was convinced that Oates was a liar, and Oates did not help his case by claiming to have met the regent of Spain, Don John of Austria. Questioned by the King, who had met Don John in Brussels in 1656, it became obvious that Oates had no idea what he looked like. The King had a long and frank talk with Paul Barillon, the French ambassador, in which he made it clear that he did not believe that there was a word of truth in the plot, and that Oates was "a wicked man"; but that by now he had come round to the view that there must be an investigation, particularly with Parliament about to reassemble. On 6 September Oates was summoned before the magistrate Sir Edmund Berry Godfrey to swear an oath prior to his testimony before the King. Oates claimed he had been at a Jesuit meeting held at the White Horse Tavern in the Strand, London, on April 24, 1678. According to Oates, the purpose of that meeting was to discuss the assassination of Charles II. The meeting discussed a variety of methods which included: stabbing by Irish ruffians, shooting by two Jesuit soldiers, or poisoning by the Queen's physician, Sir George Wakeman. Oates and Tonge were brought before the Privy Council later that month, and the Council interrogated Oates for several hours; Tonge, who was generally believed to be mad, was simply laughed at, but Oates made a much better impression on the Council. On 28 September Oates made 43 allegations against various members of Catholic religious orders – including 541 Jesuits – and numerous Catholic nobles. He accused Sir George Wakeman and Edward Colman, the secretary to Mary of Modena Duchess of York, of planning the assassination. Colman was found to have corresponded with the French Jesuit Fr Ferrier, confessor to Louis XIV, outlining his grandiose schemes for obtaining a dissolution of the present Parliament, in the hope of its replacement by a new and pro French Parliament; in the wake of this revelation he was condemned to death for treason. Wakeman was later acquitted. Despite Oates' unsavoury reputation, the councillors were impressed by his confidence, his grasp of detail and his remarkable memory. A turning point came when he was shown five letters, supposedly written by well known priests and giving details of the plot, which he was suspected of forging: Oates "at a single glance" named each of the alleged authors. At this the Council were "amazed" and began to give much greater credence to the plot; apparently it did not occur to them that Oates' ability to recognise the letters made it more likely, rather than less, that he had forged them. Others Oates accused included Dr. William Fogarty, Archbishop Peter Talbot of Dublin, Samuel Pepys and John Belasyse, 1st Baron Belasyse. The list grew to 81 accusations. Oates was given a squad of soldiers and he began to round up Jesuits.

Убийство Годфри.

Обвинения не нашли широкого признания, пока не произошло убийство сэра Эдмунда Берри Годфри, магистрата и убежденного сторонника протестантизма, которому Оутс дал свои первые показания. Его исчезновение 12 октября 1678 года, обнаружение его обезображенного тела 17 октября и последующий провал расследования вызвали возмущение среди протестантского населения. Его задушили и пронзили его собственным мечом. Многие из его сторонников обвинили в убийстве католиков. Как отмечал Кеньон, «на следующий день, 18-го, Яков писал Вильгельму Оранскому, что смерть Годфри уже «возлагается на католиков», и даже он, никогда не отличавшийся реализмом, опасался, что «все эти события, происходящие одновременно, вызовут большой пожар в Парламенте». Палата лордов попросила короля Карла изгнать всех католиков из окрестностей Лондона, на что Карл согласился 30 октября 1678 года, но было уже поздно, поскольку Лондон охватила паника, которую долго помнили как «осенние месяцы Годфри». Оутс воспользовался убийством Годфри как доказательством правдивости заговора. Убийство Годфри и обнаружение писем Эдварда Коулмана предоставили веские фактические основания для лжи Оутса и других информаторов, последовавших за ним. 23 октября 1678 года Оутса вызвали для дачи показаний в Палате лордов и Палате общин. Он заявил, что видел несколько контрактов, подписанных генералом иезуитов. В этих контрактах назначались офицеры, которые должны были командовать армией католических сторонников для убийства Карла II и установления католической монархии. До сих пор никому не известно, кто убил сэра Эдмунда Годфри, и большинство историков считают эту тайну неразрешимой. Соратник Оутса Уильям Бедло обвинил серебряника Майлза Пранса, который, в свою очередь, назвал трех рабочих – Берри, Грина и Хилла, которых судили, признали виновными и казнили в феврале 1679 года; однако вскоре стало ясно, что они были совершенно невинны, и что Пранс, подвергшийся пыткам, назвал их лишь для того, чтобы добиться свободы (Кеньон предполагает, что он мог выбрать людей, к которым питал личную неприязнь, или просто тех, кто первыми пришел ему на ум из его католических знакомых).

The allegations gained little credence until the murder of Sir Edmund Berry Godfrey, a magistrate and strong supporter of Protestantism, to whom Oates had made his first depositions. His disappearance on 12 October 1678, the finding of his mutilated body on 17 October, and the subsequent failure to solve his murder sent the Protestant population into an uproar. He had been strangled and run through with his own sword. Many of his supporters blamed the murder on Catholics. As Kenyon commented, "Next day, the 18th, James wrote to William of Orange that Godfrey's death was already 'laid against the Catholics', and even he, never the most realistic of men, feared that 'all these things happening together will cause a great flame in the Parliament'." The Lords asked King Charles to banish all Catholics from a radius of around London, which Charles granted on 30 October 1678, but it was too late because London was already in a panic, which was long remembered as "Godfrey's autumn". Oates seized on Godfrey's murder as proof that the plot was true. The murder of Godfrey and the discovery of Edward Coleman's letters provided a solid basis of facts for the lies of Oates and the other informers who followed him. Oates was called to testify before the House of Lords and the House of Commons on 23 October 1678. He testified that he had seen a number of contracts signed by the Superior General of the Jesuits. The contracts appointed officers that would command an army of Catholic supporters to kill Charles II and establish a Catholic monarch. To this day, no one is certain who killed Sir Edmund Godfrey, and most historians regard the mystery as insoluble. Oates' associate William Bedloe denounced the silversmith Miles Prance, who in turn named three working men, Berry, Green and Hill, who were tried, convicted and executed in February 1679; but it rapidly became clear that they were completely innocent, and that Prance, who had been subjected to torture, named them simply to gain his freedom (Kenyon suggests that he may have chosen men against whom he had a personal grudge, or he may simply have chosen them because they were the first Catholic acquaintances of his who came to mind).

Заговор перед парламентом

Король Карл, осведомленный о волнениях, вернулся в Лондон и созвал парламент. Он оставался не убежденным в обвинениях Оутса, но парламент и общественное мнение вынудили его отдать приказ о проведении расследования. Парламент искренне верил в реальность этого заговора, заявив: "Эта палата полагает, что был и продолжает существовать злодейский и адский заговор, задуманный и осуществляемый католическими диссидентами с целью назначения и убийства короля". Тонге был вызван для дачи показаний 25 октября 1678 года, где он свидетельствовал о Великом пожаре и, впоследствии, о слухах о другом подобном заговоре. 1 ноября обе палаты распорядились провести расследование, в ходе которого обнаружилось, что француз Шоке хранил порох в соседнем доме. Это вызвало панику, пока не выяснилось, что он всего лишь королевский фейерверкщик.

Суд над пятью католическими лордами

Оутс проявил больше дерзости и обвинил пятерых католических лордов (Уильяма Герберта, 1-го маркиза Повиса, Уильяма Говарда, 1-го виконта Стаффорда, Генри Арунделла, 3-го барона Арунделла из Вардура, Уильяма Петра, 4-го барона Петра и Джона Беласиса, 1-го барона Беласиса) в причастности к заговору. Король отверг эти обвинения как абсурдные, отметив, что Беласиз страдал от подагры настолько сильно, что едва мог стоять, а Арунделл и Стаффорд, не общавшиеся 25 лет, вряд ли могли плести интриги друг против друга; однако Энтони Эшли Купер, 1-й граф Шафтсбери, арестовал лордов и отправил их в Тауэр 25 октября 1678 года. Воспользовавшись антикатолическими настроениями, Шафтсбери публично потребовал исключения брата короля, Джеймса, из линии престолонаследия, что спровоцировало кризис исключения. 5 ноября 1678 года люди сжигали чучела Папы Римского вместо Гая Фокса. В конце года парламент принял законопроект, второй Тестовый акт, исключающий католиков из членства в обеих палатах (закон был отменен только в 1829 году). 1 ноября 1678 года Палата общин приняла решение о привлечении к импичменту "пяти папских лордов". 23 ноября все бумаги Арунделла были изъяты и изучены комитетом лордов; 3 декабря пять пэров были обвинены в государственной измене; а 5 декабря Палата общин объявила об импичменте Арунделла. Месяц спустя парламент был распущен, и разбирательство было приостановлено. В марте 1679 года обе палаты постановили, что роспуск не аннулировал предложения об импичменте. 10 апреля 1679 года Арунделл и трое его соратников (Беласиз был слишком болен, чтобы присутствовать) были доставлены в Палату лордов для представления возражений против пунктов обвинения. Арунделл пожаловался на неопределенность обвинений и умолял пэров "сформулировать их более определенно", но 24 апреля это возражение было признано недействительным, а 26 апреля заключенных снова доставили в Палату лордов и приказали внести поправки в свои возражения. Арунделл кратко заявил о своей невиновности. Суд по импичменту был назначен на 13 мая, но спор между двумя палатами по процедурным вопросам и законности участия епископов в качестве судей в деле о смертной казни, а затем роспуск парламента, отложили его начало до 30 ноября 1680 года. В этот день было решено начать разбирательство против лорда Стаффорда, который был приговорен к смертной казни 7 декабря и обезглавлен 29 декабря. Его суд, по сравнению с другими процессами по делу о заговоре, был относительно справедливым, но, как и во всех случаях предполагаемой измены в то время, отсутствие защитника было роковым недостатком (это было исправлено только в 1695 году), и хотя репутация Оутса была серьезно подорвана, показания главных свидетелей обвинения, Тербервилла и Дагдейла, показались даже беспристрастным наблюдателям, таким как Джон Эвелин, достаточно убедительными. Стаффорд, лишенный услуг адвоката, не смог использовать несколько противоречий в показаниях Тербервилла, которые опытный адвокат мог бы обратить в пользу своего клиента. 30 декабря было приказано подготовить доказательства против Арунделла и троих его сокамерников, но их публичное разбирательство было остановлено. Фактически, смерть Уильяма Бедло поставила обвинение в затруднительное положение, поскольку одно из условий для обвиняемого в измене – наличие двух свидетелей, видевших совершение преступления – строго соблюдалось, и только Оутс утверждал, что располагает какими-либо вескими доказательствами против оставшихся лордов. Лорд Петре умер в Тауэре в 1683 году. Его соратники оставались там до 12 февраля 1684 года, когда апелляция в Королевский суд об освобождении их под залог была удовлетворена. 21 мая 1685 года Арунделл, Повис и Беласиз явились в Палату лордов, чтобы представить прошения об отмене обвинений, и на следующий день прошения были удовлетворены. 1 июня 1685 года их свобода была официально гарантирована на основании того, что свидетели против них дали ложные показания, а 4 июня билль об объявлении Стаффорда вне закона был отменен.

Oates became more daring and accused five Catholic lords (William Herbert, 1st Marquess of Powis, William Howard, 1st Viscount Stafford, Henry Arundell, 3rd Baron Arundell of Wardour, William Petre, 4th Baron Petre and John Belasyse, 1st Baron Belasyse) of involvement in the plot. The King dismissed the accusations as absurd, pointing out that Belasyse was so afflicted with gout that he could hardly stand, while Arundell and Stafford, who had not been on speaking terms for 25 years, were most unlikely to be intriguing together; but Anthony Ashley Cooper, 1st Earl of Shaftesbury had the lords arrested and sent to the Tower on 25 October 1678. Seizing upon the anti Catholic tide, Shaftesbury publicly demanded that the King's brother, James, be excluded from the royal succession, prompting the Exclusion crisis. On 5 November 1678, people burned effigies of the Pope instead of those of Guy Fawkes. At the end of the year, the parliament passed a bill, a second Test Act, excluding Catholics from membership of both Houses (a law not repealed until 1829). On 1 November 1678, the House of Commons resolved to proceed by impeachment against "the five popish lords". On 23 November all Arundell's papers were seized and examined by the Lords' committee; on 3 December the five peers were arraigned for high treason; and on 5 December the Commons announced the impeachment of Arundell. A month later Parliament was dissolved, and the proceedings were interrupted. In March 1679, it was resolved by both houses that the dissolution had not invalidated the motions for the impeachment. On 10 April 1679 Arundell and three of his companions (Belasyse was too ill to attend) were brought to the House of Lords to put in pleas against the articles of impeachment. Arundell complained of the uncertainty of the charges, and implored the peers to have them "reduced to competent certainty" but on 24 April this plea was voted irregular, and on 26 April the prisoners were again brought to the House of Lords and ordered to amend their pleas. Arundell replied by briefly declaring himself not guilty. The impeachment trial was fixed for 13 May, but a quarrel between the two houses as to points of procedure, and the legality of admitting the bishops as judges in a capital trial, followed by a dissolution, delayed its commencement until 30 November 1680. On that day it was decided to proceed first against Lord Stafford, who was condemned to death on 7 December and beheaded on 29 December. His trial, compared to the other Plot trials, was reasonably fair, but as in all cases of alleged treason at that date the absence of defence counsel was a fatal handicap (this was finally remedied in 1695), and while Oates' credit had been seriously damaged, the evidence of the principal prosecution witnesses, Turberville and Dugdale, struck even fair minded observers like John Evelyn as being credible enough. Stafford, denied the services of counsel, failed to exploit several inconsistencies in Tuberville's testimony, which a good lawyer might have turned to his client's advantage. On 30 December, the evidence against Arundell and his three fellow prisoners was ordered to be in readiness, but their public proceedings stopped. In fact, the death of William Bedloe left the prosecution in serious difficulties, since one protection for a person accused of treason, that there must be two eyewitnesses to an overt act of treason, was observed scrupulously, and only Oates claimed to have any hard evidence against the remaining Lords. Lord Petre died in the Tower in 1683. His companions remained there until 12 February 1684 when an appeal to the Court of King's Bench to release them on bail was successful. On 21 May 1685 Arundell, Powis, and Belasyse came to the House of Lords to present petitions for the annulling of the charges and on the following day the petitions were granted. On 1 June 1685, their liberty was formally assured on the ground that the witnesses against them had perjured themselves, and on 4 June the bill of attainder against Stafford was reversed.

Высота истерии

24 ноября 1678 года Оутс заявил, что королева сговорилась с королевским врачом с целью отравить короля, и привлек к помощи "капитана" Уильяма Бедло, печально известного члена лондонского преступного мира. Король лично допросил Оутса, уличил его во множестве неточностей и лжи и приказал арестовать. Однако, через несколько дней, под угрозой конституционного кризиса, парламент добился освобождения Оутса. Истерия продолжалась: Роджер Норт писал, будто "отворились врата самого ада". Дамы из высшего общества носили огнестрельное оружие, если им приходилось выходить ночью. Дома обыскивали в поисках спрятанного оружия, но в основном безуспешно. Некоторые католические вдовы пытались обеспечить свою безопасность, выходя замуж за англиканских вдовцов. Палату общин обыскали – безрезультатно – в ожидании повторения Заговора с порохом. Любого, кто лишь подозревался в католичестве, изгоняли из Лондона и запрещали приближаться к городу на расстояние десяти миль (16 км). Уильям Стейли, молодой католический банкир, в пьяном виде пригрозил королю; в течение десяти дней он был судим, признан виновным в государственной измене и казнен. В спокойное время за это преступление Стейли, вероятно, отделался бы лишь обязательством о явке в суд – мягким наказанием. Оутс же, со своей стороны, получил государственные покои в Уайтхолле и ежегодное содержание. Вскоре он выдвинул новые обвинения, заявив, что наемные убийцы намеревались застрелить короля серебряными пулями, чтобы рана не заживала. Общественность придумывала собственные истории, включая рассказ о том, что возле Палаты общин слышали звук копания, и слухи о французском вторжении на остров Пурбек. Показания Оутса и Бедло дополнялись информацией от других осведомителей; некоторые, как Томас Дэнджерфилд, были известными преступниками, но другие, такие как Стивен Дагдейл, Роберт Дженсон и Эдвард Турбервилл, происходили из хороших семей и, движимые жадностью или местью, выдавали невинных жертв, а их, казалось бы, правдоподобные показания делали Заговор более убедительным. Дагдейл произвел настолько хорошее впечатление, что даже король впервые "задумался о том, что в Заговоре может быть доля правды".

On 24 November 1678, Oates claimed the Queen was working with the King's physician to poison him and enlisted the aid of "Captain" William Bedloe, a notorious member of the London underworld. The King personally interrogated Oates, caught him out in a number of inaccuracies and lies, and ordered his arrest. However, a few days later, with the threat of constitutional crisis, Parliament forced the release of Oates. Hysteria continued: Roger North wrote that it was as though "the very Cabinet of Hell has been opened". Noblewomen carried firearms if they had to venture outdoors at night. Houses were searched for hidden guns, mostly without any significant result. Some Catholic widows tried to ensure their safety by marrying Anglican widowers. The House of Commons was searched – without result – in the expectation of a second Gunpowder Plot. Anyone even suspected of being Catholic was driven out of London and forbidden to be within ten miles (16 km) of the city. William Staley, a young Catholic banker, made a drunken threat against the King; within 10 days he was tried, convicted of plotting treason and executed. In calmer times, Staley's offence would probably have resulted in him being bound over, a mild punishment. Oates, for his part, received a state apartment in Whitehall and an annual allowance. He soon presented new allegations, claiming assassins intended to shoot the King with silver bullets so the wound would not heal. The public invented their own stories, including a tale that the sound of digging had been heard near the House of Commons and rumours of a French invasion on the Isle of Purbeck. The evidence of Oates and Bedloe was supplemented by other informers; some like Thomas Dangerfield, were notorious criminals, but others like Stephen Dugdale, Robert Jenison and Edward Turberville were men of good social standing who from motives of greed or revenge denounced innocent victims, and by their apparently plausible evidence made the Plot seem more credible. Dugdale in particular made such a good initial impression that even the King for the first time "began to think that there might be somewhat in the Plot".

Уменьшение истерии

Однако общественное мнение начало меняться по отношению к Оутсу. Как отмечает Кенион, последовательные заверения в невиновности всех казненных в конечном итоге укоренились в общественном сознании. За пределами Лондона почти все умершие священники были уважаемыми и популярными членами общины, и их казни вызвали всеобщее возмущение. Даже лорд Шафтсбери стал сожалеть о казнях и, по слухам, тайно приказал освободить некоторых священников, чьи семьи он знал. Обвинения в заговоре в Йоркшире ("Заговор Барнбоу"), где видные местные католики, такие как сэр Томас Гаскойн, 2-й баронет, были обвинены в подписании "Кровавой клятвы о секретности", не нашли подтверждения, поскольку их протестантские соседи (входившие в состав жюри) отказались их осудить. Большое жюри в Вестминстере отклонило обвинение в заговоре против сэра Джона Фицджеральда, 2-го баронета, в 1681 году. Судьи постепенно стали занимать более беспристрастную позицию, постановив, что для католика не является государственной изменой призыв к обращению Англии в старую веру или оказание финансовой поддержки религиозным домам (последнее считалось уголовным преступлением, но не изменой). Предполагаемый заговор получил некоторое признание в Ирландии, где главными жертвами стали два католических архиепископа, Планкетт и Талбот, но не в Шотландии. После того как были казнены по меньшей мере двадцать два невинных человека (последним был Оливер Планкетт, католический архиепископ Армы, 1 июля 1681 года), главный судья Уильям Скроггс начал оправдывать обвиняемых, а король начал разрабатывать контрмеры. Король, отличавшийся терпимостью к религиозным различиям и в целом склонный к милосердию, был возмущен числом невинных людей, которых он был вынужден осудить; возможно, вспоминая Акт об амнистии и забвении, в соответствии с которым он помиловал многих своих бывших противников в 1660 году, он заметил, что его народ никогда прежде не имел оснований жаловаться на его милосердие. На суде над сэром Джорджем Уэйкменом и несколькими священниками, судимыми вместе с ним, Скроггс фактически приказал жюри оправдать всех их, и, несмотря на общественное негодование, король дал понять, что одобряет поведение Скроггса. 31 августа 1681 года Оутсу было приказано покинуть свои покои в Уайтхолле, но он остался непоколебим и даже осудил короля и герцога Йоркского. Он был арестован за подстрекательство к мятежу, приговорен к штрафу в размере 100 000 фунтов стерлингов и брошен в тюрьму. Когда Яков II взошел на престол в 1685 году, он судил Оутса по двум обвинениям в лжесвидетельстве. Судебное заседание возглавлял грозный Джордж Джеффриз, 1-й барон Джеффриз, который провел судебный процесс таким образом, что у Оутса не было надежды на оправдание, и жюри вынесло ожидаемый обвинительный приговор. Смертная казнь за лжесвидетельство не предусматривалась, и Оутс был приговорен к лишению священного сана, двукратному избиению плетьми по Лондону, пожизненному заключению и ежегодному выставлению на позорном столбе (наказания были настолько суровыми, что утверждалось, что Джеффриз пытался убить Оутса жестоким обращением). Оутс провел следующие три года в тюрьме. После восшествия на престол Вильгельма Оранского и Марии в 1689 году он был помилован и получил пенсию в размере 260 фунтов стерлингов в год, но его репутация не была восстановлена. Пенсия была приостановлена, но в 1698 году была восстановлена и увеличена до 300 фунтов стерлингов в год. Оутс умер 12 или 13 июля 1705 года, полностью забытый общественностью, которая когда-то называла его героем. Из остальных информаторов Яков II счел достаточным лишь оштрафовать Майлза Пранса за лжесвидетельство, поскольку он был католиком и был принужден к даче показаний под угрозой пыток. Томас Денджерфилд подвергся тем же жестоким наказаниям, что и Оутс; вернувшись с первого сеанса на позорном столбе, Денджерфилд умер от травмы глаза после стычки с адвокатом Робертом Фрэнсисом, который был повешен за его убийство. Бедло, Тёрбервил и Дагдейл умерли от естественных причин, пока заговор официально считался правдой.

However, public opinion began to turn against Oates. As Kenyon points out, the steady protestations of innocence by all of those who were executed eventually took hold in the public mind. Outside London, the priests who died were almost all venerable and popular members of the community, and there was widespread public horror at their executions. Even Lord Shaftesbury came to regret the executions and is said to have quietly ordered the release of particular priests, whose families he knew. Accusations of plotting in Yorkshire (the "Barnbow Plot"), where prominent local Catholics like Sir Thomas Gascoigne, 2nd Baronet were accused of signing "the Bloody Oath of Secrecy", were unsuccessful because their Protestant neighbours (who sat on the juries) refused to convict them. A grand jury at Westminster rejected the plotting charge against Sir John Fitzgerald, 2nd Baronet in 1681. Judges gradually began to take a more impartial line, ruling that it was not treason for a Catholic to advocate the conversion of England to the old faith, nor to give financial support to religious houses (the latter was a criminal offence, just not treason). The supposed plot gained some credence in Ireland, where the two Catholic Archbishops, Plunkett and Talbot, were the principal victims, but not in Scotland. Having had at least twenty two innocent men executed (the last being Oliver Plunkett, the Catholic Archbishop of Armagh on 1 July 1681), Chief Justice William Scroggs began to declare people innocent and the King began to devise countermeasures. The King, who was notably tolerant of religious differences and generally inclined to clemency, was embittered at the number of innocent men he had been forced to condemn; possibly thinking of the Act of Indemnity and Oblivion, under which he had pardoned many of his former opponents in 1660, he remarked that his people had never previously had cause to complain of his mercy. At the trial of Sir George Wakeman, and several priests who were tried with him, Scroggs virtually ordered the jury to acquit all of them, and despite public uproar, the King made it clear that he approved of Scroggs' conduct. On 31 August 1681, Oates was told to leave his apartments in Whitehall, but remained undeterred and even denounced the King and the Duke of York. He was arrested for sedition, sentenced to a fine of £100,000 and thrown into prison. When James II acceded to the throne in 1685 he had Oates tried on two charges of perjury. The Bench which tried him was presided over by the formidable George Jeffreys, 1st Baron Jeffreys, who conducted the trial in such a manner that Oates had no hope of acquittal, and the jury brought in the expected guilty verdict. The death penalty was not available for perjury and Oates was sentenced to be stripped of clerical dress, whipped through London twice, and imprisoned for life and pilloried every year (the penalties were so severe that it has been argued that Jeffreys was trying to kill Oates by ill treatment). Oates spent the next three years in prison. At the accession of William of Orange and Mary in 1689, he was pardoned and granted a pension of £260 a year, but his reputation did not recover. The pension was suspended, but in 1698 was restored and increased to £300 a year. Oates died on 12 or 13 July 1705, quite forgotten by the public which had once called him a hero. Of the other informers, James II was content merely to fine Miles Prance for his perjury, on the grounds that he was a Catholic and had been coerced by threats of torture into informing. Thomas Dangerfield was subjected to the same savage penalties as Oates; on returning from his first session in the pillory, Dangerfield died of an eye injury after a scuffle with the barrister Robert Francis, who was hanged for his murder. Bedloe, Turbervile and Dugdale had all died of natural causes while the Plot was still officially regarded as true.

Долгосрочные последствия

Общество Иисуса понесло самые большие потери в период с 1678 по 1681 год. За это время девять иезуитов были казнены, а двенадцать умерли в тюрьме. Еще три смерти были вызваны истерией. Они также лишились Комба в Херефордшире, который служил штаб-квартирой иезуитов для южного Уэльса. Цитата французского иезуита Клода де ла Коломбьера ярко иллюстрирует положение иезуитов в тот период. Он отмечал: «Имя иезуита ненавистно превыше всего, даже светскими и регулярными священниками, а также католическими мирянами, поскольку говорят, что иезуиты стали причиной этой бушующей бури, которая, вероятно, низвергнет всю католическую религию». Другие католические религиозные ордена, такие как кармелиты, францисканцы и бенедиктинцы, также пострадали от этой истерии. Им больше не разрешалось содержать в Англии более определенного числа членов или миссий. Джон Кенион указывает, что европейские религиозные ордена по всей Европе пострадали, поскольку многие из них зависели от пожертвований английской католической общины для своего существования. Многие католические священники были арестованы и предстали перед судом, поскольку Тайный совет стремился задержать всех, кто мог обладать информацией о предполагаемом заговоре. Истерия имела серьезные последствия как для простых британских католиков, так и для священников. 30 октября 1678 года был издан прокламация, требовавшая от всех католиков, не являющихся торговцами или землевладельцами, покинуть Лондон и Вестминстер. Им запрещалось входить в радиус двенадцати миль (около 19 км) от города без специального разрешения. На протяжении всего этого периода католики подвергались штрафам, преследованиям и тюремному заключению. Лишь в начале XIX века большая часть антикатолического законодательства была отменена Актом о католическом освобождении 1829 года; антикатолические настроения сохранялись еще дольше среди политиков и широкой общественности, хотя беспорядки Гордона 1780 года ясно показали здравомыслящим наблюдателям, что католики гораздо чаще становились жертвами насилия, чем его инициаторами.

The Society of Jesus suffered the most between 1678 and 1681. During this period, nine Jesuits were executed and twelve died in prison. Three other deaths were attributable to the hysteria. They also lost Combe in Herefordshire, which was the Jesuit headquarters for south Wales. A quote from French Jesuit Claude de la Colombière highlights the plight of the Jesuits during this time period. He comments, "The name of the Jesuit is hated above all else, even by priests both secular and regular, and by the Catholic laity as well, because it is said that the Jesuits have caused this raging storm, which is likely to overthrow the whole Catholic religion". Other Catholic religious orders such as the Carmelites, Franciscans, and the Benedictines were also affected by the hysteria. They were no longer permitted to have more than a certain number of members or missions within England. John Kenyon points out that European religious orders throughout the Continent were affected since many of them depended on the alms of the English Catholic community for their existence. Many Catholic priests were arrested and tried because the Privy Council wanted to make sure to catch all of those who might possess information about the supposed plot. The hysteria had serious consequences for ordinary British Catholics as well as priests. On 30 October 1678, a proclamation was made that required all Catholics who were not tradesmen or property owners to leave London and Westminster. They were not to enter a twelve mile (c.19 km) radius of the city without special permission. Throughout this period Catholics were subject to fines, harassment and imprisonment. It was not until the early 19th century that most of the anti Catholic legislation was removed by the Roman Catholic Relief Act of 1829; anti Catholic sentiment remained even longer among politicians and the general populace, although the Gordon Riots of 1780 made it clear to sensible observers that Catholics were far more likely to be the victims of violence than its perpetrators.