Политическое злоупотребление психиатрией в Советском Союзе

Политическое злоупотребление психиатрией в СССР: диссиденты объявлялись больными за инакомыслие. "Философская интоксикация", ст. 70 УК РСФСР.

24 мин чтения

100%

Источник: Political abuse of psychiatry in the Soviet Union — Wikipedia

Сравнивайте с английским: нажмите на абзац — оригинал откроется в окне. Кнопка EN под абзацем показывает его прямо в тексте.

Содержание

Введение

Злоупотребление психиатрией в политических целях в Советском Союзе

В Советском Союзе систематически злоупотребляли психиатрией в политических целях, основываясь на интерпретации политической оппозиции или инакомыслия как психиатрической проблемы. Это получило название "психопатологические механизмы" диссидентства. В период руководства генерального секретаря Леонида Брежнева психиатрия использовалась для изоляции и отстранения от общества политических оппонентов ("диссидентов"), открыто выражавших убеждения, противоречащие официальной догме. Например, термин "философское опьянение" широко применялся к психическим расстройствам, диагностируемым у людей, не согласных с коммунистическими лидерами страны и подвергавших критике писания основоположников марксизма-ленинизма – Карла Маркса, Фридриха Энгельса и Владимира Ленина. Статья 58-10 Уголовного кодекса сталинской эпохи, "Антисоветская агитация", в значительной степени сохранилась в новом Уголовном кодексе РСФСР 1958 года в качестве статьи 70 "Антисоветская агитация и пропаганда". В 1967 году в Уголовный кодекс РСФСР была добавлена более мягкая статья 190-1 "Распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советский государственный и общественный строй". Эти законы часто применялись в сочетании с системой диагностики психических заболеваний, разработанной академиком Андреем Снежневским. Вместе они создали правовую базу, в рамках которой неортодоксальные убеждения легко могли быть квалифицированы как уголовное преступление и впоследствии – как основание для психиатрического диагноза.

Применение диагноза

"Антисоветское" политическое поведение некоторых людей – открытое противодействие властям, демонстрации с требованием реформ и написание критических книг – одновременно определялось как уголовные преступления (например, нарушение статей 70 или 190–1), симптомы психических расстройств (например, "бред реформизма") и поддавалось готовому диагнозу (например, "вялотекущая шизофрения"). В рамках диагностической категории симптомы пессимизма, плохой социальной адаптации и конфликт с властями сами по себе были достаточны для постановки официального диагноза "вялотекущей шизофрении". Причиной психиатрического заключения некоторых лиц становились их попытки эмигрировать, распространять или хранить запрещенные документы или книги, участвовать в акциях протеста и демонстрациях в защиту гражданских прав, а также заниматься запрещенной религиозной деятельностью. В соответствии с доктриной государственного атеизма, религиозные убеждения заключенных, включая убеждения образованных бывших атеистов, обратившихся к вере, рассматривались как форма психического расстройства, требующая лечения. КГБ регулярно направлял диссидентов к психиатрам для диагностики с целью дискредитации инакомыслия как продукта нездорового ума и избежания неловкости, вызванной публичными судебными процессами. Высокосекретные правительственные документы, ставшие доступными после распада Советского Союза, подтверждают, что власти сознательно использовали психиатрию как инструмент подавления инакомыслия. Согласно "Комментарию" к постсоветскому Закону Российской Федерации о психиатрической помощи, лица, подвергшиеся принудительному лечению в советских психиатрических медицинских учреждениях, имели право на реабилитацию в установленном порядке и могли требовать компенсации. Российская Федерация признала, что до 1991 года психиатрия использовалась в политических целях и взяла на себя ответственность за жертв "политической психиатрии". Тем не менее, политическое злоупотребление психиатрией в России продолжается и после распада Советского Союза, и правозащитники по-прежнему могут столкнуться с угрозой психиатрического диагноза за свою законную гражданскую и политическую деятельность.

The "anti Soviet" political behavior of some individuals – being outspoken in their opposition to the authorities, demonstrating for reform, and writing critical books – were defined simultaneously as criminal acts (e. g., a violation of Articles 70 or 190–1), symptoms of mental illness (e. g., "delusion of reformism"), and susceptible to a ready made diagnosis (e. g., "sluggish schizophrenia"). Within the boundaries of the diagnostic category, the symptoms of pessimism, poor social adaptation and conflict with authorities were themselves sufficient for a formal diagnosis of "sluggish schizophrenia". The psychiatric incarceration of certain individuals was prompted by their attempts to emigrate, to distribute or possess prohibited documents or books, to participate in civil rights protests and demonstrations, and become involved in forbidden religious activities. In accordance with the doctrine of state atheism, the religious beliefs of prisoners, including those of well educated former atheists who had become adherents of a religious faith, was considered to be a form of mental illness that required treatment. The KGB routinely sent dissenters to psychiatrists for diagnosis, in order to discredit dissidence as the product of unhealthy minds and to avoid the embarrassment caused by public trials. Highly classified government documents that became available after the dissolution of the Soviet Union confirm that the authorities consciously used psychiatry as a tool to suppress dissent. According to the "Commentary" to the post Soviet Russian Federation Law on Psychiatric Care, individuals forced to undergo treatment in Soviet psychiatric medical institutions were entitled to rehabilitation in accordance with the established procedure and could claim compensation. The Russian Federation acknowledged that before 1991 psychiatry had been used for political purposes and took responsibility for the victims of "political psychiatry." The political abuse of psychiatry in Russia has continued, nevertheless, since the fall of the Soviet Union, and human rights activists may still face the threat of a psychiatric diagnosis for their legitimate civic and political activities.

Определения

Политическое злоупотребление психиатрией – это использование психиатрической диагностики, заключения и лечения для воспрепятствования реализации основных прав человека определенных групп и отдельных лиц в обществе. Оно подразумевает оправдание и помещение граждан в психиатрические учреждения на основании политических, а не медицинских критериев. Многие авторы, включая психиатров, также используют термины «советская политическая психиатрия» или «карательная психиатрия» для обозначения этого явления. В своей книге «Наказательная медицина» (1979) Александр Подрабонек определил термин «наказательная медицина», отождествляемый с «карательной психиатрией», как «инструмент в борьбе с диссидентами, которых нельзя наказать законными средствами». Карательная психиатрия не является самостоятельной дисциплиной или психиатрической специальностью, а представляет собой экстренную ситуацию, возникающую в различных прикладных науках в тоталитарных странах, где представители профессии могут чувствовать себя вынужденными подчиняться диктату власти. Психиатрическое заключение психически здоровых людей повсеместно считается особо злонамеренной формой репрессий, и советская карательная психиатрия была одним из ключевых инструментов как незаконных, так и законных репрессий. Как писали Владимир Буковский и Семен Глузман в своем совместном «Руководстве по психиатрии для диссидентов», «советское использование психиатрии в качестве карательного средства основано на намеренном истолковании инакомыслия как психиатрической проблемы».

Врожденная способность к злоупотреблениям

Диагноз психического заболевания может дать государству право задерживать людей против их воли и настаивать на терапии как в интересах задержанного, так и в более широких интересах общества. Кроме того, сам по себе психиатрический диагноз может рассматриваться как притеснение. В тоталитарном государстве психиатрия может использоваться для обхода стандартных юридических процедур установления вины или невиновности и позволять политическое заключение без обычной огласки, сопровождающей такие политические процессы. В период с 1960-х по 1986 год злоупотребление психиатрией в политических целях, по сообщениям, было систематическим в Советском Союзе и эпизодическим в других странах Восточной Европы, таких как Румыния, Венгрия, Чехословакия и Югославия. Практика заключения политических диссидентов в психиатрические больницы в Восточной Европе и бывшем СССР подорвала доверие к психиатрической практике в этих государствах и вызвала резкое осуждение со стороны международного сообщества. Психиатры оказывались вовлечены в нарушения прав человека в государствах по всему миру, когда определения психических заболеваний расширялись, чтобы включать политическое неповиновение. Как давно утверждают исследователи, государственные и медицинские учреждения порой классифицировали угрозы власти в периоды политических потрясений и нестабильности как форму психического заболевания. Во многих странах политические заключенные до сих пор иногда содержатся и подвергаются насилию в психиатрических учреждениях. В Советском Союзе диссидентов часто заключали в психиатрические отделения, обычно называемые «психушками». «Психушка» – это русское ироничное уменьшительно-ласкательное название для «психиатрической больницы». Одной из первых тюремных «психушек» была Психиатрическая тюремная больница в городе Казань. В 1939 году она была передана под контроль НКВД (тайной полиции и предшественника КГБ) по приказу Лаврентия Берии, главы НКВД. Международные правозащитники, такие как Уолтер Райх, давно документировали методы, с помощью которых советские психиатры в больницах «Психушка» диагностировали шизофрению у политических диссидентов. Западные ученые не изучали ни один аспект советской психиатрии так тщательно, как ее участие в социальном контроле политических диссидентов.

The diagnosis of mental disease can give the state license to detain persons against their will and insist upon therapy both in the interest of the detainee and in the broader interests of society. In addition, receiving a psychiatric diagnosis can itself be regarded as oppressive. In a monolithic state, psychiatry can be used to bypass standard legal procedures for establishing guilt or innocence and allow political incarceration without the ordinary odium attaching to such political trials. In the period from the 1960s to 1986, the abuse of psychiatry for political purposes was reported to have been systematic in the Soviet Union and episodic in other Eastern European countries such as Romania, Hungary, Czechoslovakia, and Yugoslavia. The practice of incarceration of political dissidents in mental hospitals in Eastern Europe and the former USSR damaged the credibility of psychiatric practice in these states and entailed strong condemnation from the international community. Psychiatrists have been involved in human rights abuses in states across the world when the definitions of mental disease were expanded to include political disobedience. As scholars have long argued, governmental and medical institutions have at times classified threats to authority during periods of political disturbance and instability as a form of mental disease. In many countries, political prisoners are still sometimes confined and abused in mental institutions. In the Soviet Union, dissidents were often confined in psychiatric wards commonly called psikhushkas. Psikhushka is the Russian ironic diminutive for "psychiatric hospital". One of the first penal psikhushkas was the Psychiatric Prison Hospital in the city of Kazan. In 1939, it was transferred to the control of the NKVD (the secret police and precursor of the KGB) on the orders of Lavrentiy Beria, the head of the NKVD. International human rights defenders such as Walter Reich have long recorded the methods by which Soviet psychiatrists in Psikhushka hospitals diagnosed schizophrenia in political dissenters. Western scholars examined no aspect of Soviet psychiatry as thoroughly as its involvement in the social control of political dissenters.

При Сталине, Хрущеве и Брежневе

Еще в 1948 году советские спецслужбы проявили интерес к этой области медицины. Один из руководителей советской тайной полиции, довоенный генеральный прокурор и государственный прокурор, заместитель министра иностранных дел Андрей Вышинский, первым отдал приказ использовать психиатрию как инструмент репрессий. Русский психиатр Петр Ганнушкин полагал, что в классовом обществе, особенно в период острой классовой борьбы, психиатрия неизбежно становится репрессивной. Система политического злоупотребления психиатрией сформировалась в конце правления Иосифа Сталина. Однако, по мнению Александра Эткинда, карательная психиатрия не была лишь наследием сталинской эпохи. ГУЛАГ, или Главное управление исправительно-трудовых лагерей, являлся эффективным инструментом политических репрессий, и не было острой необходимости разрабатывать альтернативу – более дорогую психиатрическую систему. Злоупотребление психиатрией стало закономерным следствием развития позднего советского периода. С середины 1970-х до 1990-х годов структура психиатрической службы СССР отражала двойные стандарты, существовавшие в обществе, и представляла собой две различные системы, которые в основном мирно сосуществовали, несмотря на периодические конфликты между ними: первая система – карательная психиатрия, непосредственно служившая властям и находящимся у власти, во главе с Московским институтом судебной психиатрии имени Владимира Сербского; вторая система состояла из элитных клиник, ориентированных на психотерапию, возглавляемых Ленинградским психоневрологическим институтом имени Владимира Бехтерева. Сотни больниц в провинциях сочетали в себе элементы обеих систем. Если человек страдал психическим заболеванием, его помещали в психиатрическую больницу и держали там до смерти. Если же психическое состояние человека было неопределенным, но он не находился в состоянии постоянного расстройства, то он и его характеристика [справка от работодателей, партии и других советских учреждений] отправлялись в трудовой лагерь или приговаривались к расстрелу. Когда начали упоминать о социалистической законности, было решено привлекать таких людей к ответственности. Вскоре стало очевидно, что судебное преследование лиц, выступавших с антисоветскими речами, лишь ухудшало положение режима. Поэтому таких людей перестали судить в суде, а вместо этого направляли на психиатрическую экспертизу, где их признавали невменяемыми.

As early as 1948, the Soviet secret service took an interest in this area of medicine. One of those with overall responsibility for the Soviet secret police, pre war Procurator General and State Prosecutor, the deputy Minister of Foreign Affairs Andrey Vyshinsky, was the first to order the use of psychiatry as a tool of repression. Russian psychiatrist Pyotr Gannushkin believed that in a class society, especially during the most severe class struggle, psychiatry was incapable of not being repressive. A system of political abuse of psychiatry was developed at the end of Joseph Stalin's regime. Punitive psychiatry was not simply an inheritance from the Stalin era, however, according to Alexander Etkind. The Gulag, or Chief Administration for Corrective Labor Camps, was an effective instrument of political repression. There was no compelling requirement to develop an alternative and more expensive psychiatric substitute. The abuse of psychiatry was a natural product of the later Soviet era. From the mid 1970s to the 1990s, the structure of the USSR mental health service conformed to the double standard in society, being represented by two distinct systems which co existed peacefully for the most part, despite periodic conflicts between them:
system one was that of punitive psychiatry. It directly served the authorities and those in power, and was headed by the Moscow Institute for Forensic Psychiatry named in honour of Vladimir Serbsky;
system two was made up of elite, psychotherapeutically oriented clinics. It was headed by the Leningrad Psychoneurological Institute named in memory of Vladimir Bekhterev. The hundreds of hospitals in the provinces combined elements of both systems. If someone was mentally ill then, they were sent to psychiatric hospitals and confined there until they died. If their mental health was uncertain but they were not constantly unwell, they and their kharakteristika [testimonial from employers, the Party and other Soviet institutions] were sent to a labour camp or to be shot. When allusions to socialist legality started to be made, it was decided to prosecute such people. Soon it became apparent that putting people who gave anti Soviet speeches on trial only made matters worse for the regime. Such individuals were no longer tried in court. Instead they were given a psychiatric examination and declared insane.

Совместное заседание, октябрь 1951 г.

В 1950-х годах психиатры Советского Союза превратились в медицинский инструмент государства ГУЛАГа. Предшествуя более поздним злоупотреблениям в советской психиатрии, «Совместное заседание» Академии медицинских наук СССР и Правления Всесоюзной неврологической и психиатрической ассоциации состоялось с 10 по 15 октября 1951 года. Мероприятие было посвящено, якобы, великому русскому физиологу Ивану Павлову и утверждало, что несколько ведущих нейробиологов и психиатров СССР того времени (в числе которых Груня Сухарева, Василий Гиляровский, Раиса Голант, Александр Шмарян и Михаил Гуревич) виновны в практике «антипавловской, антимарксистской, идеалистической [и] реакционной» науки, что наносило ущерб советской психиатрии. Во время Совместного заседания эти выдающиеся психиатры, движимые страхом, были вынуждены публично признать ошибочность своих научных позиций и пообещать следовать «павловским» доктринам. Однако этих публичных заявлений о повиновении оказалось недостаточно. В заключительной речи Андрей Снежневский, главный автор политического доклада заседания, заявил, что обвиняемые психиатры «не сложили оружие и продолжают придерживаться старых антипавловских позиций», тем самым нанося «серьезный ущерб советским психиатрическим исследованиям и практике». Вице-президент Академии медицинских наук СССР обвинил их в «усердном поклонении грязному источнику американской псевдонауки». Те, кто выдвигал эти обвинения на Совместном заседании, – в том числе Ирина Стрельчук, Василий Банщиков, Олег Кербиков и сам Снежневский – отличались карьеристскими амбициями и страхом за свои собственные позиции. Неудивительно, что вскоре после заседания многие из них были повышены в должности и назначены на руководящие посты. Совместное заседание также негативно сказалось на нескольких ведущих советских ученых-нейрофизиологах, таких как Петр Анохин, Алексей Сперянский, Лина Стерн, Иван Бериташвили и Леон Орбели. Их заклеймили как антипавловцев, антиматериалистов и реакционеров и впоследствии уволили с занимаемых должностей. Помимо потери лабораторий, некоторые из этих ученых подверглись пыткам в тюрьме. Московская, Ленинградская, Украинская, Грузинская и Армянская школы нейробиологии и нейрофизиологии на определенный период понесли ущерб из-за потери кадров. Совместное заседание на долгие годы подорвало продуктивные исследования в области нейробиологии и психиатрии. Псевдонаука взяла верх. После предыдущего совместного заседания Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР (28 июня – 4 июля 1950 года) и Совместного заседания Президиума Академии медицинских наук и Правления Всесоюзного общества нейропатологов и психиатров 10–15 октября 1951 года школе Снежневского была отведена ведущая роль. Решение 1950 года о предоставлении монополии на психиатрию павловской школе Снежневского стало одним из ключевых факторов в развитии политической психиатрии. Советские врачи, под влиянием Снежневского, разработали «павловскую теорию шизофрении» и все чаще стали применять эту диагностическую категорию к политическим диссидентам.

In the 1950s, the psychiatrists of the Soviet Union turned themselves into the medical arm of the Gulag State. A precursor of later abuses in psychiatry in the Soviet Union, the "Joint Session" of the USSR Academy of Medical Sciences and the Board of the All Union Neurological and Psychiatric Association took place from 10 to 15 October 1951. The event was dedicated, supposedly, to the great Russian physiologist Ivan Pavlov, and alleged that several of the USSR's leading neuroscientists and psychiatrists of the time (among them Grunya Sukhareva, Vasily Gilyarovsky, Raisa Golant, Aleksandr Shmaryan, and Mikhail Gurevich) were guilty of practicing "anti Pavlovian, anti Marxist, idealistic [and] reactionary" science, and this was damaging to Soviet psychiatry. During the Joint Session, these eminent psychiatrists, motivated by fear, had to publicly admit that their scientific positions were erroneous and they also had to promise to conform to "Pavlovian" doctrines. These public declarations of obedience proved insufficient. In the closing speech, Andrei Snezhnevsky, the lead author of the Session's policy report, stated that the accused psychiatrists "have not disarmed themselves and continue to remain in the old anti Pavlovian positions", thereby causing "grave damage to the Soviet psychiatric research and practice". The vice president of the USSR Academy of Medical Sciences accused them of "diligently worshipping the dirty source of American pseudo science". Those who articulated these accusations at the Joint Session – among them Irina Strelchuk, Vasily Banshchikov, Oleg Kerbikov, and Snezhnevsky – were distinguished by their careerist ambition and fear for their own positions. Not surprisingly, many of them were promoted and appointed to leadership posts shortly after the session. The Joint Session also had a negative impact on several leading Soviet academic neuroscientists, such as Pyotr Anokhin, Aleksey Speransky, Lina Stern, Ivan Beritashvili, and Leon Orbeli. They were labeled as anti Pavlovians, anti materialists and reactionaries and subsequently they were dismissed from their positions. In addition to losing their laboratories some of these scientists were subjected to torture in prison. The Moscow, Leningrad, Ukrainian, Georgian, and Armenian schools of neuroscience and neurophysiology were damaged for a period due to this loss of personnel. The Joint Session ravaged productive research in neurosciences and psychiatry for years to come. Pseudo science took control. Following a previous joint session of the USSR Academy of Sciences and the USSR Academy of Medical Sciences (28 June–4 July 1950) and the 10 15 October 1951 joint session of the Presidium of the Academy of Medical Sciences and the Board of the All Union Society of Neuropathologists and Psychiatrists, Snezhnevky's school was given the leading role. The 1950 decision to give monopoly over psychiatry to the Pavlovian school of Snezhnevsky was one of the crucial factors in the rise of political psychiatry. The Soviet doctors, under the incentive of Snezhnevsky, devised a "Pavlovian theory of schizophrenia" and increasingly applied this diagnostic category to political dissidents.

"Лаготальная шизофрения"

Психиатрические диагнозы, такие как диагноз "вялой шизофрении" у политических диссидентов в СССР, использовались в политических целях. Именно диагноз "вялая шизофрения" наиболее часто применялся в отношении диссидентов. Влая шизофрения, как одна из новых диагностических категорий, была создана для облегчения подавления инакомыслящих и стала причиной самообмана среди психиатров, позволяя им успокаивать свою совесть, когда врачи выступали инструментом угнетения во имя политической системы. По словам генерального директора Global Initiative on Psychiatry Роберта ван Ворена, политическое злоупотребление психиатрией в СССР возникло из убеждения, что люди, выступавшие против советского режима, психически больны, поскольку не существовало иных логических причин для оппозиции социально-политической системе, считавшейся лучшей в мире. Диагноз "вялая шизофрения", давняя концепция, получившая дальнейшее развитие в Московской школе психиатрии, особенно благодаря ее главе Снежневскому, предоставил удобную основу для объяснения такого поведения. По мнению большинства специалистов, психиатры, сыгравшие ключевую роль в разработке этой диагностической концепции, выполняли указания Коммунистической партии и советской секретной службы, КГБ, и прекрасно осознавали политическое применение, которому она будет подвергнута. Тем не менее, для многих советских психиатров "вялая шизофрения" казалась логичным объяснением поведения критиков режима, которые, в своей оппозиции, были готовы рисковать своим благополучием, семьей и карьерой ради реформистских убеждений или идеалов, столь явно отличавшихся от господствующей социальной и политической ортодоксии. Снежневский, ведущий теоретик советской психиатрии и директор Института психиатрии АМН СССР, разработал новую классификацию психических расстройств, постулируя оригинальный набор диагностических критериев. Тщательно разработанное описание вялой шизофрении установило, что психотические симптомы не являются существенными для постановки диагноза, но симптомы психопатии, ипохондрии, деперсонализации или тревоги имеют центральное значение. Симптомы, относящиеся к "негативной оси", включали пессимизм, плохую социальную адаптацию и конфликт с властями, и сами по себе были достаточны для официального диагноза "вялой шизофрении со скудными симптомами". По словам Снежневского, пациенты с вялой шизофренией могли казаться почти здоровыми, но проявлять минимальные, но клинически значимые изменения личности, которые могли оставаться незамеченными для неспециалиста. Таким образом, пациенты с непсихотическими психическими расстройствами или даже люди, не страдающие психическими заболеваниями, могли быть легко диагностированы с "вялой шизофренией". Наряду с паранойей, вялая шизофрения была наиболее часто используемым диагнозом для психиатрической изоляции диссидентов. Согласно теории Снежневского и его коллег, шизофрения была гораздо более распространена, чем считалось ранее, поскольку заболевание могло проявляться сравнительно слабо и прогрессировать позднее. В результате, в Москве шизофрения диагностировалась гораздо чаще, чем в городах других стран, как показало пилотное исследование ВОЗ по шизофрении в 1973 году. Москва была городом с самым высоким уровнем распространенности шизофрении в мире. В частности, область применения была расширена за счет вялой шизофрении, поскольку, по мнению Снежневского и его коллег, пациенты с этим диагнозом были способны функционировать почти нормально в социальной сфере. Их симптомы могли напоминать невротические или приобретать параноидальный характер. Пациенты с параноидальными симптомами сохраняли некоторое понимание своего состояния, но переоценивали свою значимость и могли проявлять грандиозные идеи реформирования общества. Таким образом, вялая шизофрения могла проявляться такими симптомами, как "реформаторские бред", "упорство" и "борьба за правду". Как сообщал Виктор Стяжкин, Снежневский диагностировал реформаторский бред в каждом случае, когда пациент "разрабатывал новый принцип человеческого знания, создавал академию человеческого счастья и множество других проектов на благо человечества". В 1960-х и 1970-х годах теории, содержащие идеи о реформировании общества и борьбе за правду, а также религиозные убеждения, практически во всех зарубежных классификациях не рассматривались как бредовые параноидальные расстройства, но советская психиатрия, исходя из идеологических представлений, относила критику политической системы и предложения по ее реформированию к бредовой конструкции. Диагностические подходы, основанные на концепции вялой шизофрении и параноидальных состояний с бредом реформизма, использовались только в Советском Союзе и нескольких странах Восточной Европы. По неофициальным указаниям КГБ, тысячи социальных и политических реформаторов – советских "диссидентов" – были помещены в психиатрические больницы после постановки им диагноза "вялой шизофрении", болезни, сфабрикованной Снежневским и "московской школой" психиатрии. Американский психиатр Алан А. Стоун заявил, что западная критика советской психиатрии была направлена лично против Снежневского, поскольку он был в основном ответственен за советскую концепцию шизофрении с "вялым типом" проявления через "реформизм" и другие симптомы. Эту диагностическую схему можно было легко применить к диссидентам. Снежневский долгое время подвергался нападкам на Западе как пример психиатрического злоупотребления в СССР. Ведущие критики предполагали, что Снежневский разработал советскую модель шизофрении и этот диагноз, чтобы превратить политическую оппозицию в психическое заболевание. Его обвиняли в циничной разработке системы диагностики, которую можно было использовать в политических целях, и он сам диагностировал или участвовал в ряде известных дел диссидентов, и в десятках случаев лично подписал решение комиссии о невменяемости психически здоровых диссидентов, включая Владимира Буковского, Наталью Горбаневскую, Леонида Плюща, Миколу Плахотнюка и Петра Григоренко.

Psychiatric diagnoses such as the diagnosis of "sluggish schizophrenia" in political dissidents in the USSR were used for political purposes. It was the diagnosis of "sluggish schizophrenia" that was most prominently used in cases of dissidents. Sluggish schizophrenia as one of the new diagnostic categories was created to facilitate the stifling of dissidents and was a root of self deception among psychiatrists to placate their consciences when the doctors acted as a tool of oppression in the name of a political system. According to the Global Initiative on Psychiatry chief executive Robert van Voren, the political abuse of psychiatry in the USSR arose from the conception that people who opposed the Soviet regime were mentally sick since there was no other logical rationale why one would oppose the sociopolitical system considered the best in the world. The diagnosis "sluggish schizophrenia", a longstanding concept further developed by the Moscow School of Psychiatry and particularly by its chief Snezhnevsky, furnished a very handy framework for explaining this behavior. The weight of scholarly opinion holds that the psychiatrists who played the primary role in the development of this diagnostic concept were following directives from the Communist Party and the Soviet secret service, or KGB, and were well aware of the political uses to which it would be put. Nevertheless, for many Soviet psychiatrists "sluggish schizophrenia" appeared to be a logical explanation to apply to the behavior of critics of the regime who, in their opposition, seemed willing to jeopardize their happiness, family, and career for a reformist conviction or ideal that was so apparently divergent from the prevailing social and political orthodoxy. Snezhnevsky, the most prominent theorist of Soviet psychiatry and director of the Institute of Psychiatry of the USSR Academy of Medical Sciences, developed a novel classification of mental disorders postulating an original set of diagnostic criteria. A carefully crafted description of sluggish schizophrenia established that psychotic symptoms were non essential for the diagnosis, but symptoms of psychopathy, hypochondria, depersonalization or anxiety were central to it. Symptoms referred to as part of the "negative axis" included pessimism, poor social adaptation, and conflict with authorities, and were themselves sufficient for a formal diagnosis of "sluggish schizophrenia with scanty symptoms". According to Snezhnevsky, patients with sluggish schizophrenia could present as quasi sane yet manifest minimal but clinically relevant personality changes which could remain unnoticed to the untrained eye. Thereby patients with non psychotic mental disorders, or even persons who were not mentally sick, could be easily labelled with the diagnosis of sluggish schizophrenia. Along with paranoia, sluggish schizophrenia was the diagnosis most frequently used for the psychiatric incarceration of dissenters. As per the theories of Snezhnevsky and his colleagues, schizophrenia was held to be much more prevalent than previously considered, for the illness might present with comparatively slight symptoms, and might only progress afterwards. As a consequence, schizophrenia was diagnosed much more often in Moscow than in cities of other countries, as the World Health Organization Pilot Study on Schizophrenia reported in 1973. The city with the highest prevalence of schizophrenia in the world was Moscow. In particular, the scope was widened by sluggish schizophrenia because according to Snezhnevsky and his colleagues, patients with this diagnosis were capable of functioning almost normally in the social sense. Their symptoms could be like those of a neurosis or could assume a paranoid character. The patients with paranoid symptoms retained some insight into their condition but overestimated their own significance and could manifest grandiose ideas of reforming society. Thereby, sluggish schizophrenia could have such symptoms as "reform delusions", "perseverance", and "struggle for the truth". As Viktor Styazhkin reported, Snezhnevsky diagnosed a reformation delusion for every case when a patient "develops a new principle of human knowledge, drafts an academy of human happiness, and many other projects for the benefit of mankind". In the 1960s and 1970s, theories, which contained ideas about reforming society and struggling for truth, and religious convictions were not referred to delusional paranoid disorders in practically all foreign classifications, but Soviet psychiatry, proceeding from ideological conceptions, referred critique of the political system and proposals to reform this system to the delusional construct. Diagnostic approaches of conception of sluggish schizophrenia and paranoiac states with delusion of reformism were used only in the Soviet Union and several Eastern European countries. On the covert orders of the KGB, thousands of social and political reformers—Soviet "dissidents"—were incarcerated in mental hospitals after being labelled with diagnoses of "sluggish schizophrenia", a disease fabricated by Snezhnevsky and "Moscow school" of psychiatry. American psychiatrist Alan A. Stone stated that Western criticism of Soviet psychiatry aimed at Snezhnevsky personally, because he was essentially responsible for the Soviet concept of schizophrenia with a "sluggish type" manifestation by "reformerism" including other symptoms. One can readily apply this diagnostic scheme to dissenters. Snezhnevsky was long attacked in the West as an exemplar of psychiatric abuse in the USSR. The leading critics implied that Snezhnevsky had designed the Soviet model of schizophrenia and this diagnosis to make political dissent into a mental disease. He was charged with cynically developing a system of diagnosis which could be bent for political purposes, and he himself diagnosed or was involved in a series of famous dissident cases, and, in dozens of cases, he personally signed a commission decision on legal insanity of mentally healthy dissidents including Vladimir Bukovsky, Natalya Gorbanevskaya, Leonid Plyushch, Mikola Plakhotnyuk, and Pyotr Grigorenko.

От Хрущева до Андропова

Кампания по объявлению политических оппонентов психически больными и помещению инакомыслящих в психиатрические больницы началась в конце 1950-х и начале 1960-х годов. Как Владимир Буковский прокомментировал возникновение политического злоупотребления психиатрией, Никита Хрущев считал, что для людей в социалистическом обществе невозможно иметь антисоциалистическое сознание. Когда проявления инакомыслия не могли быть оправданы как провокация мирового империализма или наследие прошлого, они самоочевидно являлись продуктом психического заболевания. В речи, опубликованной в ежедневной газете "Правда" 24 мая 1959 года, Хрущев сказал:

Теперь доступные доказательства подтверждают вывод о том, что система политического злоупотребления психиатрией была тщательно разработана КГБ с целью избавления СССР от нежелательных элементов. Согласно нескольким имеющимся документам и сообщению бывшего генерала Пятого (диссидентского) управления украинского КГБ Роберту ван Ворену, политическое злоупотребление психиатрией как систематический метод репрессий было разработано Юрием Андроповым вместе с избранной группой соратников. Андропов руководил широким развертыванием психиатрических репрессий с момента своего назначения главой КГБ. Он стал председателем КГБ 18 мая 1967 года. 3 июля 1967 года он выступил с предложением о создании Пятого управления (идеологической контрразведки) в КГБ для борьбы с внутриполитической оппозицией советскому режиму. Управление было создано в конце июля и взяло на себя ведение дел КГБ по всем советским диссидентам, включая Андрея Сахарова и Александра Солженицына. В 1968 году председатель КГБ Андропов издал ведомственный приказ "О задачах органов государственной безопасности в борьбе с идеологическим саботажем противника", призвав КГБ бороться с диссидентами и их империалистическими покровителями. Его целью было "уничтожение инакомыслия во всех его формах", и он настаивал на том, что позиции капиталистических стран по вопросам прав человека и их критика Советского Союза и его политики в области прав человека с этих позиций были лишь частью широкого империалистического заговора по подрыву основ советского государства. Подобные идеи можно найти в книге 1983 года "Речи и статьи Андропова", опубликованной после того, как он стал Генеральным секретарем ЦК КПСС: "[П]ри анализе основной тенденции в современной буржуазной критике [советской] политики в области прав человека неизбежно приходишь к выводу, что, хотя эта критика замаскирована под "заботу" о свободе, демократии и правах человека, на самом деле она направлена против социалистической сущности советского общества".

Осуществление и правовая база

29 апреля 1969 года Андропов представил в Центральный комитет Коммунистической партии Советского Союза разработанный план по созданию сети психиатрических больниц для защиты "советского правительства и социалистического строя" от диссидентов. Чтобы убедить членов Политбюро в опасности, исходящей от психически больных, Андропов распространил доклад из Краснодарского края. Была принята секретная резолюция Совета Министров СССР. Предложение Андропова использовать психиатрию для борьбы с диссидентами было одобрено и реализовано. В 1929 году в СССР насчитывалось 70 психиатрических больниц и 21 103 психиатрических коек. К 1935 году это число возросло до 102 больниц и 33 772 коек, а к 1955 году в Советском Союзе было уже 200 психиатрических больниц и 116 000 коек. Советские власти быстро строили психиатрические больницы и увеличивали количество коек для пациентов с нервными и психическими заболеваниями: в период с 1962 по 1974 год число психиатрических коек выросло с 222 600 до 390 000. Ожидалось, что такое расширение продолжится вплоть до 1980 года. На протяжении всего этого периода основная тенденция в советской психиатрии шла вразрез с активными попытками западных стран лечить как можно больше пациентов амбулаторно, а не в стационаре. 15 мая 1969 года было издано постановление правительства СССР (№ 345–209) "О мерах по предупреждению опасного поведения (действий) лиц, страдающих психическими заболеваниями". Этот указ закрепил практику принудительного помещения нежелательных лиц в психиатрические стационары по решению психиатров. Советским психиатрам указывали, кого они должны осматривать, и заверяли, что они могут задержать этих людей с помощью полиции или спровоцировать их на обращение в больницу. Таким образом, психиатры выполняли функции следователей и сотрудников органов, осуществляющих аресты. Врачи фабриковали диагнозы, требующие госпитализации, и для помещения человека в психиатрическое учреждение на неопределенный срок не требовалось судебного решения. К концу 1950-х годов помещение в психиатрическое учреждение стало наиболее распространенным методом наказания лидеров политической оппозиции. В 1960-х и 1970-х годах суды над диссидентами и их направление на "лечение" в Специальные психиатрические больницы под контролем и надзором МВД стали широко известны, и мир узнал о волне "психиатрического террора", которую руководители Института Сербского категорически отрицали. Пик психиатрических репрессий пришелся на период с конца 1960-х до начала 1980-х годов. Будучи Генеральным секретарем ЦК КПСС с ноября 1982 года по февраль 1984 года, Юрий Андропов проявил мало терпимости к внутренней оппозиции и продолжил политику эпохи Брежнева по помещению диссидентов в психиатрические больницы.

On 29 April 1969, Andropov submitted an elaborate plan to the Central Committee of the Communist Party of the Soviet Union to set up a network of mental hospitals that would defend the "Soviet Government and the socialist order" from dissenters. To persuade his fellow Politburo members of the risk posed by the mentally ill, Andropov circulated a report from the Krasnodar Region. A secret resolution of the USSR Council of Ministers was adopted. Andropov's proposal to use psychiatry for struggle against dissenters was adopted and implemented. In 1929, the USSR had 70 psychiatric hospitals and 21,103 psychiatric beds. By 1935, this had increased to 102 psychiatric hospitals and 33,772 psychiatric beds, and by 1955 there were 200 psychiatric hospitals and 116,000 psychiatric beds in the Soviet Union. The Soviet authorities built psychiatric hospitals at a rapid pace and increased the quantity of beds for patients with nervous and mental illnesses: between 1962 and 1974, the number of beds for psychiatric patients increased from 222,600 to 390,000. Such an expansion in the number of psychiatric beds was expected to continue in the years up to 1980. Throughout this period the dominant trend in Soviet psychiatry ran counter to the vigorous attempts in Western countries to treat as many as possible as out patients rather than in patients. On 15 May 1969, a Soviet Government decree (No. 345–209) was issued "On measures for preventing dangerous behavior (acts) on the part of mentally ill persons." This decree confirmed the practice of having undesirables hauled into detention by psychiatrists. Soviet psychiatrists were told whom they should examine and were assured that they might detain these individuals with the help of the police or entrap them into coming to the hospital. The psychiatrists thereby doubled as interrogators and as arresting officers. Doctors fabricated a diagnosis requiring detention and no court decision was required for subjecting the individual to indefinite confinement in a psychiatric institution. By the end of the 1950s, confinement to a psychiatric institution had become the most commonly used method of punishing leaders of the political opposition. In the 1960s and 1970s, the trials of dissenters and their referral for "treatment" to the Special Psychiatric Hospitals under MVD control and oversight came out into the open, and the world learned of a wave of "psychiatric terror" which was flatly denied by those in charge of the Serbsky Institute. The bulk of psychiatric repression spans the period from the late 1960s to the early 1980s. As CPSU General Secretary, from November 1982 to February 1984, Yury Andropov demonstrated little patience with domestic dissafection and continued the Brezhnev Era policy of confining dissenters in mental hospitals.

Обследование и госпитализация

Политические диссиденты обычно привлекались к ответственности по статьям 70 (агитация и пропаганда против советского государства) и 190¹ (распространение заведомо ложных измышлений, порочащих советское государство и общественный строй) Уголовного кодекса РСФСР. Судебных психиатров просили освидетельствовать обвиняемых, чье психическое состояние следователи считали отклоняющимся от нормы. Почти во всех случаях диссиденты проходили обследование в Сербском центральном научно-исследовательском институте судебной психиатрии в Москве, где лица, обвиняемые в политических преступлениях, подвергались судебно-психиатрической экспертизе. После признания обвиняемые и осужденные направлялись на принудительное лечение в специальные психиатрические больницы, находившиеся под контролем Министерства внутренних дел (МВД) Российской Советской Федеративной Социалистической Республики. Обвиняемые не имели права на обжалование. Такое право предоставлялось их родственникам или другим заинтересованным лицам, однако им не разрешалось предлагать кандидатуры психиатров для участия в экспертизе, поскольку все психиатры считались полностью независимыми и одинаково компетентными перед законом. По словам диссидентского поэта Наума Коржавина, атмосфера в Сербском институте в Москве изменилась почти мгновенно, когда Даниил Лунц возглавил Четвертый департамент (известный также как Политический департамент). Ранее психиатрические отделения рассматривались как своего рода «убежище» от отправки в ГУЛАГ. Однако эта политика изменилась. Первые сообщения о госпитализации диссидентов по немедицинским показаниям относятся к началу 1960-х годов, вскоре после назначения Георгия Морозова директором Института Сербского. И Морозов, и Лунц лично участвовали во многих громких делах и печально известны злоупотреблениями психиатрией в политических целях. По словам Виктора Некипелова, большинство заключенных характеризовали Даниила Лунца как «не лучше криминальных врачей, проводивших бесчеловечные эксперименты над узниками нацистских концентрационных лагерей». Широко распространенной практикой было использование психиатрических больниц в качестве временных тюрем в течение двух-трех недель перед и после 7 ноября (Дня Октябрьской революции) и 1 мая, для изоляции «социально опасных» элементов, которые могли бы устроить публичные протесты или проявить иное девиантное поведение.

Political dissidents were usually charged under Articles 70 (agitation and propaganda against the Soviet state) and 190 1 (dissemination of false fabrications defaming the Soviet state and social system) of the RSFSR Criminal Code. Forensic psychiatrists were asked to examine offenders whose mental state was considered abnormal by the investigating officers. In almost every case, dissidents were examined at the Serbsky Central Research Institute for Forensic Psychiatry in Moscow, where persons being prosecuted in court for committing political crimes were subjected to a forensic psychiatric expert evaluation. Once certified, the accused and convicted were sent for involuntary treatment to the Special Psychiatric Hospitals controlled by the Ministry of Internal Affairs (MVD) of the Russian Soviet Federative Socialist Republic. The accused had no right of appeal. The right was given to their relatives or other interested persons but they were not allowed to nominate psychiatrists to take part in the evaluation, because all psychiatrists were considered fully independent and equally credible before the law. According to dissident poet Naum Korzhavin, the atmosphere at the Serbsky Institute in Moscow altered almost overnight when Daniil Lunts took over as head of the Fourth Department (otherwise known as the Political Department). Previously, psychiatric departments were regarded as a 'refuge' against being dispatched to the Gulag. Now that policy altered. The first reports of dissenters being hospitalized on non medical grounds date from the early 1960s, not long after Georgy Morozov was appointed director of the Serbsky Institute. Both Morozov and Lunts were personally involved in numerous well known cases and were notorious abusers of psychiatry for political purposes. Most prisoners, in Viktor Nekipelov's words, characterized Daniil Lunts as "no better than the criminal doctors who performed inhuman experiments on the prisoners in Nazi concentration camps." A well documented practice was the use of psychiatric hospitals as temporary prisons during the two or three weeks around the 7 November (October Revolution) Day and May Day celebrations, to isolate "socially dangerous" persons who otherwise might protest in public or manifest other deviant behavior.

Борьба с злоупотреблениями

В 1960-х годах развернулось энергичное движение протеста против злоупотреблений в психиатрии в СССР. Политическое злоупотребление психиатрией в Советском Союзе подверглось осуждению на конгрессах Всемирной психиатрической ассоциации в Мехико (1971), на Гавайях (1977), в Вене (1983) и в Афинах (1989). Кампания по прекращению политического злоупотребления психиатрией в СССР стала ключевым эпизодом холодной войны, нанеся непоправимый ущерб авторитету советской медицины.

Неполные цифры

В 1985 году Питер Реддэй и Сидни Блох представили документально подтвержденные данные о примерно пятистах случаях в своей книге "Советское психиатрическое насилие".

Настоящий масштаб репрессий

На основании имеющихся данных и материалов, накопленных в архивах Международной ассоциации по политическому использованию психиатрии, можно с уверенностью заключить, что тысячи инакомыслящих были госпитализированы по политическим мотивам. С 1994 по 1995 год следственная комиссия московских психиатров изучила записи пяти тюремных психиатрических больниц в России и обнаружила около двух тысяч случаев политического злоупотребления психиатрией только в этих больницах. В 2004 году Анатолий Прокопенко заявил, что был удивлен фактами, полученными им из официальных засекреченных документов ЦК КПСС, КГБ и МВД. По его подсчетам, основанным на найденных в документах данных, около 15 000 человек были помещены в психиатрические тюремные больницы под контролем МВД за политические преступления. В 2005 году, ссылаясь на архивы ЦК КПСС и записи трех специальных психиатрических больниц – Сычёвской, Ленинградской и Черняховской больниц, к которым правозащитники получили доступ в 1991 году, Прокопенко пришел к выводу, что психиатрия использовалась в качестве меры наказания против около 20 000 человек по чисто политическим причинам. Это была лишь малая часть общей картины, как утверждал Прокопенко. Данные об общей численности людей, содержавшихся во всех шестнадцати тюремных больницах и в 1500 "открытых" психиатрических больницах, остаются неизвестными, поскольку части архивов тюремных психиатрических больниц и больниц в целом засекречены и недоступны. О цифре в пятнадцать или двадцать тысяч политических заключенных в психиатрических больницах, управляемых советским Министерством внутренних дел, впервые сообщил Прокопенко в книге 1997 года «Безумная психиатрия», переизданной в 2005 году. О масштабах политического злоупотребления психиатрией в СССР свидетельствует расчет Семена Глузмана, согласно которому процент "психически больных" среди обвиняемых в так называемой антисоветской деятельности был во много раз выше, чем среди уголовных преступников. Архивы советских министерств внутренних дел (МВД) и здравоохранения (Министерства здравоохранения СССР), а также Сербского института судебной психиатрии, содержащие доказательства расширения психиатрии и регулирующих ее правил, остаются полностью закрытыми для исследователей, сообщает Гушанский. Юрий Савенко в разных публикациях приводил различные цифры: около миллиона, до полутора миллионов, около полутора миллионов человек, исключенных из психиатрического учета. Михаил Буянов назвал цифру более двух миллионов человек, исключенных из психиатрического учета.

On basis of the available data and materials accumulated in the archives of the International Association on the Political Use of Psychiatry, one can confidently conclude that thousands of dissenters were hospitalized for political reasons. From 1994 to 1995, an investigative commission of Moscow psychiatrists explored the records of five prison psychiatric hospitals in Russia and discovered about two thousand cases of political abuse of psychiatry in these hospitals alone. In 2004, Anatoly Prokopenko said he was surprised at the facts obtained by him from the official classified top secret documents by the Central Committee of the CPSU, by the KGB, and MVD. According to his calculations based on what he found in the documents, about 15,000 people were confined for political crimes in the psychiatric prison hospitals under the control of the MVD. In 2005, referring to the Archives of the CPSU Central Committee and the records of the three Special Psychiatrial Hospitals — Sychyovskaya, Leningrad and Chernyakhovsk hospitals — to which human rights activists gained access in 1991, Prokopenko concluded that psychiatry had been used as punitive measure against about 20,000 people for purely political reasons. This was only a small part of the total picture, Prokopenko said. The data on the total number of people who had been held in all sixteen prison hospitals and in the 1,500 "open" psychiatric hospitals remains unknown because parts of the archives of the prison psychiatric hospitals and hospitals in general are classified and inaccessible. The figure of fifteen or twenty thousand political prisoners in psychiatric hospitals run by the Soviet Ministry of Internal Affairs was first put forward by Prokopenko in the 1997 book Mad Psychiatry ("Безумная психиатрия"), which was republished in 2005. An indication of the extent of the political abuse of psychiatry in the USSR is provided by Semyon Gluzman's calculation that the percentage of "the mentally ill" among those accused of so called anti Soviet activities proved many times higher than among criminal offenders. The archives of the Soviet Ministries of Internal Affairs (MVD) and Health (USSR Health Ministry), and of the Serbsky Institute for Forensic Psychiatry, which between them hold evidence about the expansion of psychiatry and the regulations governing that expansion, remain totally closed to researchers, says Gushansky. Yury Savenko has provided different figures in different publications: about one million, up to one and a half million, about one and a half million people removed from the psychiatric registry. Mikhail Buyanov provided the figure of over two million people removed from the psychiatric registry.

Документы и мемуары

Доказательства злоупотребления психиатрией в политических целях в Советском Союзе были задокументированы в ряде статей и книг. Несколько национальных психиатрических ассоциаций изучили эти материалы и приняли соответствующие меры. Широко известные источники, включая опубликованные и письменные мемуары жертв психиатрического произвола, свидетельствуют о моральных и физических страданиях, которые испытали жертвы в специальных психиатрических больницах СССР.

Документация Samizdat

В августе 1969 года Наталья Горбаневская закончила книгу "Полдень" о деле 25 августа 1968 года на Красной площади и начала распространять её в самиздате. Она была переведена на английский язык и опубликована под названием "Red Square at Noon". Части книги описывают специальные психиатрические больницы и психиатрические обследования диссидентов. В книгу вошла статья "О специальных психиатрических больницах", написанная Петром Григоренко в 1968 году. В 1971 году братья-близнецы Жорж Медведев и Рой Медведев опубликовали в Лондоне свой совместный труд о заключении Жоржа в психиатрическую больницу и советской практике постановки диагноза "психическое заболевание" политическим оппонентам, как на английском языке ("A Question of Madness: Repression by Psychiatry in the Soviet Union"), так и на русском ("Кто сумасшедший?"). Мемуары Юрия Мальцева "Репортаж из сумасшедшего дома" были изданы нью-йоркским издательством "Новый Журнал" в 1974 году. В 1975 году появилась статья Виктора Файнберга "Мои пять лет в психиатрических больницах"; годом ранее он эмигрировал во Францию после четырех лет, проведенных в Ленинградской специальной психиатрической больнице. В 1976 году Виктор Некипелов опубликовал в самиздате книгу "Институт дураков: Заметки об Институте Сербского", документирующую его личный опыт двухмесячного обследования в Сербском институте в Москве. В 1980 году книга была переведена и опубликована на английском языке. В России книга была впервые опубликована в 2005 году.

Профессиональные ассоциации и правозащитные группы

Различные документы и доклады были опубликованы в Информационном бюллетене Рабочей комиссии по злоупотреблению психиатрией в политических целях и распространены в самиздатовском периодическом издании Chronicle of Current Events. Другими источниками были документы Московской Хельсинкской группы и книги Александра Подрабонека («Казнительная медицина», 1979), Анатолия Прокопенко («Безумная психиатрия», 1997) и Владимира Буковского («Судьба в Москве», 1994). К ним можно добавить книгу Ады Коротенко и Натальи Аликиной «Советская психиатрия: заблуждения и умысел» («Советская психиатрия. Заблуждения и умысел») и «Казнимые безумием» (1971). В 1972, 1975, 1976, 1984 и 1988 годах правительственная типография США опубликовала документы о политическом злоупотреблении психиатрией в Советском Союзе. С 1987 по 1991 год Международная ассоциация по политическому использованию психиатрии (IAPUP) опубликовала сорок два тома «Документов о политическом злоупотреблении психиатрией в СССР». Сегодня эти документы хранятся в библиотеках Колумбийского университета в архивной коллекции под названием «Записи Human Rights Watch: Helsinki Watch», 1952–2003, Серия VII: Файлы Криса Панико, 1979–1992, СССР, Психиатрия, Международная ассоциация по политическому использованию психиатрии, Раздел 16, Папки 5–8 (английская версия) и Раздел 16, Папки 9–11 (русская версия). В 1992 году Британская медицинская ассоциация опубликовала некоторые документы по этой теме в книге «Медицина предана: участие врачей в нарушениях прав человека».

Литературные произведения

В 1965 году Валерий Тарсис опубликовал на Западе свою книгу "Окружение 7: автобиографический роман", основанную на его собственном опыте в 1963–1964 годах, когда он был задержан в московской психиатрической больнице Кащенко по политическим причинам. Книга стала первым литературным произведением, посвященным злоупотреблению советскими властями психиатрией. В 1968 году русский поэт Иосиф Бродский написал "Горбунов и Горчаков" – поэму объемом сорок страниц, состоящую из тринадцати кантов и представляющую собой продолжительные беседы между двумя пациентами в советской психиатрической больнице, а также между каждым из них по отдельности и допрашивающими психиатрами. Темы варьируются от вкуса капусты на ужин до смысла жизни и судьбы России. Поэма была переведена на английский язык Гарри Томасом. Опыт, легший в основу "Горбунова и Горчакова", был сформирован двумя периодами пребывания Бродского в психиатрических учреждениях. В 1977 году британский драматург Том Стоппард написал пьесу "Каждый хороший мальчик заслуживает внимания", в которой критиковал советскую практику представления политического инакомыслия как формы психического заболевания. Пьеса посвящена Виктору Файнбергу и Владимиру Буковскому, двум советским диссидентам, высланным на Запад. В романе Крейга Томаса "Firefox Down" (1983) захваченный американский пилот Митчелл Гант заключен в психиатрическую клинику КГБ, "аффилированную с Институтом Сербского", где его накачивают наркотиками и допрашивают, чтобы заставить его раскрыть местонахождение самолета Firefox, который он украл и вывез из России.