Африканские королевства Великих озёр: история и традиции.

Введение

Королевства Африканских Великих озёр — это многочисленные исторические государства, существовавшие в регионе Африканских Великих озёр. Эти политические образования просуществовали в период с одиннадцатого по девятнадцатый век как независимые королевства и обладали схожими, но порой различными культурами, ценностями и традициями. Королевства Великих озёр располагались в Юго-Восточной и некоторых частях Центральной Африки, на территории современной северо-западной Танзании, южной Уганды, части Руанды, Бурунди и Восточного Конго.

История

Хотя в этой статье рассматривается только период до конца XVIII века, важно признать, что более ранняя история этих политических образований и глубина их изучения – прямой результат истории XIX и XX веков и тех обстоятельств, которые их постигли. Нкоре (Анколе в колониальное время) оказался в составе британского протектората Уганды и стал одним из краеугольных камней политики протектората, будучи одним из четырех основных королевств и обладая значительно большей территорией под протекторатом, чем в доколониальный период. Ему также послужили различные миссионеры, этнографы, антропологи и историки. Бухая была относительно хорошо изучена, отчасти благодаря прагматичной политике в раннюю колониальную эпоху и размещению регионального колониального административного центра в Букобе. В отличие от этого, Карагве, бывший одним из самых могущественных государств XIX века в районе Великих озер, достигший этого благодаря господству над ранними торговыми путями Великих озер и Индийского океана, к 1916 году пришел в полный упадок и был забыт. Исследования Карагве были эпизодическими и не предоставили такого богатого массива текстов, как для Нкоре, его северного соседа. В независимой Танзании, при Ньерере, не было места для столь явно неравных доколониальных политических образований. Неудивительно, что первые земледельческие поселения возникли во влажных прибрежных районах Бухаи, на западном берегу озера Виктория. Археологические исследования указывают на активную деятельность, особенно в области выплавки железа, начиная с последних столетий до нашей эры. Эти общества использовали обширные тропические леса, а после первоначального выращивания ям и других лесных культур, вероятно, освоили возделывание бананов. Лингвистические и археологические данные в Карагве и Нкоре, напротив, указывают на заселение примерно в начале второго тысячелетия, основанное на растущем использовании крупного рогатого скота и зерновых культур. На этой основе, несомненно, развивались основные элементы этих политических образований, хотя пока не хватает доказательств для документирования этого процесса. Истинное происхождение династий, пришедших к власти, также неясно и зависит от интерпретации устных преданий. По сути, во всех регионах династии возводили свое происхождение к личности Чвези, Вамаре. Впоследствии власть перешла к Рухинде, и многие королевские кланы, известные как Абахинда, напрямую отводили к нему свое происхождение. Переосмысление этих устных преданий предполагает, что Вамара и Рухинда могли быть харизматичными вождями, которые после смерти стали важными духами, контролируемыми медиумами, связанными с политической властью. Святилища Вамары и Рухинды были непосредственно связаны с манипулированием и контролем плодородия. Дальнейшим неотъемлемым компонентом этих политических образований были кланы. Каждое политическое образование было объединением кланов, и каждый клан вносил важный вклад в его структуру. Кланы, участвовавшие в политической жизни на раннем этапе, обычно пользовались более высоким статусом. Кланы также были связаны со специализированной деятельностью, такой как скотоводство, выплавка железа и регулирование ритуалов. Королевский клан возглавлял эту конфедерацию и тщательно поддерживал статус-кво, распределяя определенные должности между конкретными кланами и принимая жен для короля из разных кланов. Таким образом, мать короля и ее клан были очень влиятельны во время каждого правления, и эта власть помогает объяснить регулярность споров о престолонаследии, зафиксированных в устных преданиях. Особенно в более засушливых Карагве и Нкоре возрастало значение различия между скотоводами Бахима и земледельцами. Со временем эти занятия стали почти взаимоисключающими и легли в основу формирования классов. Однако важно отметить, что, хотя короли обычно предпочитали скотоводство как идеальный образ жизни, даже в более поздние века король стоял над дихотомией между скотоводством и земледелием, проводя ритуалы, которые были неотъемлемой частью обеих экономических форм. В частности, каждый месяц короли проводили ритуалы новолуния, обеспечивавшие плодородие земли и плодовитость скота. Кроме того, по крайней мере, некоторых королей считали кузнецами (но не плавильщиками). Наиболее известным примером является включение кузнечных молотов в королевские регалии Карагве, обычно связанных с Омукамой Ндагарой в начале XIX века. Эти довольно упрощенные реконструкции, конечно, скрывают серьезные напряжения и конфликты, существовавшие внутри этих государств. Инсайдерскую информацию об этой политической интриге предоставила историческая работа, посвященная святилищу Кайджа в королевстве Маруку, в двадцати километрах к югу от Букобы. Это гашани, или святилище челюстной кости, короля XVII и XVIII веков Ругоморы Махе, который, как говорят, жил на этом месте и руководил выплавкой железа. Это место также является важным святилищем духа Чвези, Вамары. Все государства Бухаи отмечают переход от правителей Хинды к правителям Бито примерно в XVII веке, ссылаясь на расширение влияния династии Бито из Буньоро. Важно отметить, что Ругомора Махе был одним из первых правителей Бито, и его связь со святилищем интерпретируется как неотъемлемая часть ритуального конфликта между последователями Хинды и их духами и новыми правителями Бито. Примерно в то же время устные предания в Карагве и Нкоре сообщают о вторжениях и даже длительных оккупациях силами из Буньоро, но подчеркивают окончательную победу над захватчиками. В Нкоре удалось идентифицировать места, связанные с политической властью, уходящие своими корнями в прошлое на несколько столетий. Расположение этих мест указывает на то, что первоначальная основная территория Нкоре находилась в ограниченном горном районе Исингиро, в двадцати километрах к югу от современного центра Мбарары. Следовательно, можно предположить, что это были изначально очень локализованные политические образования, некоторые из которых постепенно расширялись. Военная мощь первоначально проявлялась в численности. Государства Бухаи были небольшими и, по-видимому, не обладали значительными военными возможностями. Карагве, по-видимому, обладал военной силой, возможно, из-за большего населения. Нкоре, начиная с небольшой базы, не проявлял экспансионистских устремлений или, что более важно, возможностей, пока не произошли ключевые изменения в его военной организации. Создание постоянных воинских подразделений, известных как Эмитве, позволило завоевать такие территории, как Мпорогоро и Буведжу, а также защитить растущие стада от могущественных соседей на севере. Важно подчеркнуть, что на ранних этапах все эти политические образования были небольшими и уязвимыми. В частности, они, по-видимому, были подвержены спорам о престолонаследии, которые, по-видимому, были основной причиной конфликтов. Более подробные истории значительных изменений в структуре и организации начинают появляться только к концу XVIII века, когда некоторые политические образования начали искать за своими границами новые территории и ресурсы для контроля.

Although this entry only deals with the period up to the end of the eighteenth century, it is essential to recognize that the earlier histories of these polities and the detail with which they have been recorded are a direct product of nineteenth and twentieth century history and the circumstances which befell them. Nkore (Ankole in colonial times) found itself within the British Protectorate of Uganda and became a cornerstone of Protectorate policy, being one of the four main kingdoms and enjoying a considerably enlarged territorial status under the Protectorate than it had done in precolonial times. It was also served well by various missionaries, ethnographers, anthropologists, and historians. Buhaya was moderately well served, partly through expedient politics in the early colonial era and the siting of the regional colonial administrative center in Bukoba. By contrast, Karagwe fell from being one of the most powerful of the nineteenth century states in the Great Lakes, a position it had largely attained through its domination of early Indian Ocean Great Lakes trade routes, to total collapse and obscurity by 1916. Writers on Karagwe have been sporadic and have failed to provide the rich array of texts that are available for Nkore, its northern neighbor. In independent Tanzania, under Nyerere, there was little place for such overtly unequal, precolonial political formations. Not surprisingly, the earliest farming settlements appeared in the wet coastal littoral of Buhaya, on the western shores of Lake Victoria. Archaeological research has indicated extensive activity, most notably in terms of iron smelting, from the last few centuries BCE. These societies exploited the extensive rainforests that were available at the time and, after initial cultivation of yams and other forest crops, presumably became proficient in the exploitation of bananas. Linguistic and archaeological evidence in Karagwe and Nkore on the other hand, indicates occupation around the beginning of the second millennium, based upon the increasing exploitation of cattle, supported by grain crops. From these bases, the core elements of the polities undoubtedly developed, although there is little evidence, as yet, to document the process. The actual origins of the dynasties that came to dominate are also unclear, being dependent on the interpretation of oral traditions. At face value, in all areas, dynasties claimed origin back to the Chwezi persona, Wamara. Subsequently, power fell into the hands of Ruhinda, and descent was directly drawn to him by many of the royal clans, known as Abahinda. Reinterpretations of these oral traditions suggest that characters such as Wamara and Ruhinda may well have been charismatic chiefs, who, after their deaths, became important spirits controlled by mediums tied to political power. Shrines to Wamara and Ruhinda were specifically associated with the manipulation and control of fertility. A further integral component of these polities was clans. Each polity was an amalgamation of clans, and each clan contributed important components to the polity. Clans involved in the polity at an earlier stage tended to be regarded with a higher status. Clans were also associated with specialized activity, such as cattle herding, iron smelting, and regulating rituals. The royal clan sat atop this confederation and carefully maintained the status quo, by allocating particular offices to specific clans and by accepting wives for the king from the different clans. Thus, the mother of the king and her clan were very powerful in each individual reign, and this power helps to explain the regularity of succession disputes revealed by oral traditions. Particularly in drier Karagwe and Nkore, there was also an increasing importance in the distinction between cattle herding Bahima and farmers. In later years, these economic pastimes became almost mutually exclusive and were the foundations of class formation. It is significant, however, that although kings generally leaned toward pastoralism as an ideal lifestyle, even in the later centuries the king stood above the cattle agriculture dichotomy, practicing rituals which were integral to both economic forms. Most notably, every month kings conducted the New Moon rituals which ensured the fertility of the land and the fecundity of cattle. Furthermore, at least some kings were also regarded as iron smiths (but not smelters). The best known example of this was the incorporation of iron working hammers into the royal regalia of Karagwe, generally associated with Omukama Ndagara in the early nineteenth century. These fairly simplistic reconstructions, of course, mask the major tensions and conflicts that existed within these states. An insight into such political intrigue has been provided by the historical work focusing on the Kaijja shrine, within the Maruku kingdom, twenty kilometers south of Bukoba. The site is the gashani, or jaw bone shrine, of the seventeenth and eighteenth century king, Rugomora Mahe, who is said to have occupied the site and to have overseen iron working there. The site is also an important shrine to the Chwezi spirit, Wamara. All the Buhaya states record a change from Hinda to Bito rulers around the seventeenth century, referring to the extension of Bito dynastic influence from Bunyoro. Significantly, Rugomora Mahe was an early Bito ruler, and his association with the shrine is interpreted as an integral part of the ritual conflict between Hinda followers and their spirits, and the new Bito rulers. At broadly similar times oral traditions in Karagwe and Nkore record incursions and even lengthy occupations by forces from Bunyoro, but emphasize ultimate victory over the invaders. In Nkore, it has been possible to identify sites associated with political authority, extending several centuries back into the past. The locations of these sites indicate that the early core Nkore area was in a restricted highland area, Isingiro, twenty kilometers south of the modern center of Mbarara. The suggestion is therefore that these were initially very localized political formations, some of which gradually expanded. Military power was initially realized in terms of numbers. The Buhaya states were all small and do not appear to have had a significant military capability. Karagwe does appear to have had military strength, and this may have been due to its greater population size. Nkore, from its small base, does not appear to have had expansionist pretensions, or more importantly, capability, until key changes in its military organization. The creation of permanent levies of troops, known as Emitwe, allowed both the conquest of territory such as Mpororo and Buhweju and also the protection of its increasing herds from powerful neighbors to the north. It is important to emphasize that, in their early stages, all these polities were small and vulnerable. In particular, they appear to have been susceptible to succession disputes, which seem to have been the main cause of conflict. More detailed histories of significant changes in structure and organization only really begin to emerge toward the end of the eighteenth century, when some polities started looking beyond their frontiers for new territories and resources to control.