Афанасий Фет: Жизнь и творчество поэта

Введение

Афанасий Афанасьевич Фет, впоследствии известный как Шеншин (; 5 декабря 1820 [ст. ст. 23 ноября 1820] – 3 декабря 1892 [ст. ст. 21 ноября 1892]), был выдающимся русским поэтом, признанным лучшим мастером лирического стихосложения в русской литературе. В ноябре, в имении Шеншина Новосёлки, родилась его мать, и она родила сына, которого назвали Афанасием Афанасьевичем Шеншиным. Четырнадцать лет спустя, поскольку брак Шеншина и Беккер, зарегистрированный в Германии, оказался юридически недействительным в России, Афанасию пришлось сменить фамилию с Шеншина на Фет – фамилию своего биологического отца. По словам Татьяны Кузьминской (сестры Софьи Толстой), "главным огорчением Фетта в жизни было то, что он не был законнорожденным Шеншиным, как его братья (которые относились к нему на равных), а был внебрачным сыном Фета, немецкого еврея. Но он не мог смириться с тем, что имя Фет намного превосходит имя Шеншина, и что сам он достиг этого своим творчеством, в чем Лев Толстой безуспешно пытался его убедить".

Образование и литературный дебют

В 14 лет Афанасий Шеншин был отправлен в немецкую школу-интернат в Вору. Там же он узнал из письма, что отныне его будут звать Фет, а не Шеншин, что заставило его почувствовать себя, по его собственному признанию, "как собака, потерявшая хозяина". В 1837 году Афанасий Шеншин перевел своего пасынка в московскую школу-интернат, принадлежавшую историку Михаилу Погодину. Осенью 1838 года Фет поступил в Московский университет на юридический и филологический факультеты. В первый год учебы он начал писать стихи, впоследствии называя Гёте, Гейне и Языкова своими вдохновителями. В 1841 году в "Отечественных Записках" появилась поэма "Посейдон" – первое произведение, опубликованное под полным именем автора. Позже исследователи задавались вопросом, не была ли причиной замены русской буквы ё (как в "Фёте") на е (как в "Фете") простая опечатка наборщика. Однако, по словам биографа Тархова, "преобразование оказалось значительным: в одно мгновение фамилия "гражданина Гессен-Дармштадта" превратилась в псевдоним русского поэта".

Военная служба и годы "Современника"

В 1844 году Фет окончил университет. Позже в том же году он потерял мать от рака. В начале 1845 года он покинул имение Новосёлки, отправился в Херсон, а в апреле, следуя семейной традиции Шеншиных, поступил на службу в императорский курасирский полк младшим офицером, надеясь восстановить свою фамилию и утраченные вместе с ней дворянские привилегии. Осенью 1848 года Фет влюбился в двадцатилетнюю Марию Лазич, образованную и умную девушку, которая отвечала ему взаимностью. Не видя возможности жениться на дочери бедного херсонского землевладельца, не имеющей состояния, Фет оставил её. В 1851 году Мария умерла, случайно подожгла платье. Одни предполагали, что это был несчастный случай, другие видели в этом последний отчаянный жест "гордой и сломленной девушки, решившей, что жизнь без любимого человека не имеет смысла". Мария скончалась от ожогов четыре дня спустя, и, по слухам, её последними словами были: "Не вините его в этом". В конце 1840-х годов, после нескольких лет перерыва, Фет вновь вернулся к писательству. В 1850 году сборник "Стихи А. Фета" ознаменовал его успешное возвращение в русскую литературу. По словам писателя и мемуаристки Авдотьи Панаевой, Фет предоставил Некрасову и Тургеневу полную свободу действий при составлении этого сборника, и хотя первый возражал против значительных изменений, второй настаивал на существенных сокращениях, и в итоге его точка зрения возобладала. В предисловии к книге Некрасов писал: "После Пушкина ни один поэт не доставлял столь живого наслаждения тем, кто понимает и чувствует поэзию, как Фет. Это не значит, что они равны: просто в своей области Фет столь же совершенен, как Пушкин в своей, гораздо более широкой и разнообразной". В 1858 году Фет вышел в отставку и вернулся в Москву. Все это вызвало резкую критику, в том числе со стороны Михаила Салтыкова-Щедрина. В течение одиннадцати лет (1867–1877) Фет служил мировым судьёй и пользовался большим уважением как среди крестьян, так и среди помещиков. Однако, в отличие от Толстого, который уехал в деревню в поисках лучших условий для работы, Фет полностью оставил литературу. "Он превратился в агронома, "землевладельца в отчаянии", отпустил бороду, да ещё и какие-то нелепые кудри за ушами, и не хочет слышать ни о какой литературе, а только с энтузиазмом проклинает все периодические издания", – сообщил Тургенев Полонскому в письме от мая 1861 года. "Когда-то я был бедным человеком, полковым адъютантом, а теперь, слава Богу, я орловский, курский и воронежский помещик и живу в прекрасном имении с парком. Всего этого я достиг тяжёлым трудом, а не какими-либо махинациями", – писал Фет в письме Ревелиотти, своему другу-офицеру.

In 1844 Fet graduated from the University. Later that year he lost his mother to cancer. In early 1845 he left the Novosyolky estate, went to Kherson, and in April, following the Shenshin family tradition, joined the Imperial Cuirassier regiment as a junior officer with the view of possibly retrieving his surname and all the privileges of nobility he'd lost with it. In autumn 1848 Fet fell in love with 20 year old Maria Lazich, a well educated and intelligent girl, who loved him too. Seeing no way of marrying the penniless daughter of a poor Kherson landowner, Fet abandoned her. In 1851 Maria died, having set her dress on fire. Some suggested this might have been an accident, others saw it as the final statement of "a proud and desperate girl who decided life was not worthwhile without the man she loved." Maria died from her burns four days later, her last words allegedly being: "Do not blame him for this." In the late 1840s, after stopping for several years, Fet returned to writing. In 1850 a collection called Poems by A. Fet heralded his successful return to the Russian literary scene. According to writer and memoirist Avdotya Panaeva, Fet gave Nekrasov and Turgenev carte blanche in compiling this anthology and while the former was against extensive editing, the latter insisted on drastic cuts and, in the end, his argument won out. In the preface to the book, Nekrasov wrote: "Not a single poet since Pushkin has managed to give such delight to those who understand poetry and readily open their soul to it, as Fet does. This does not mean to say both are equal: it's just that in his own field Fet is as superb as Pushkin was in his, much more vast and diverse one." In 1858 Fet retired from army service and returned to Moscow. All this evoked sharp criticism from, among others, Mikhail Saltykov Shchedrin. For eleven years (1867–1877) Fet served as a local Justice of the peace and became much respected both by peasants and by fellow landowners. Unlike Tolstoy, though, who departed to the country looking for better working conditions, Fet stopped writing altogether. "He turned into an agronomist, a 'landlord in desperation', let his beard grow, some improbable behind the ears curls as well is unwilling to hear of literature and only damns all periodicals enthusiastically," Turgenev informed Polonsky in a May 1861 letter. "Once I was a poor man, a regimental adjutant, now, thank God, I am an Oryol, Kursk and Voronezh landowner, and live in a beautiful manor with a park. All this I've achieved by hard labour, not by some machinations", wrote Fet in a letter to Reveliotti, his Army officer friend.

Поздние годы

В 1860-х годах Фет перевёл «Энеиду» и книгу Артура Шопенгауэра «Мир как воля и представление». Однако его перевод «Юлия Цезаря» Шекспира, опубликованный в 1859 году, получил негативный отзыв в «Современнике». «Во мне нет никакого дара драматурга», – признался Фет позднее. В двух сборниках эссе «О деревне» и «Записки о гражданском труде», первоначально опубликованных в журналах «Русский вестник», «Литературная библиотека» и «Заря» в 1862–1871 годах, вошли также несколько изящно написанных повестей и рассказов. Сегодня лучшим образцом прозы Фета считается короткий роман «Семья Гольтсов» (1870), рассказывающий трагическую историю социального и душевного упадка деревенского врача-алкоголика. Это были годы тесного общения Фета с Львом Толстым, которого он часто навещал в Ясной Поляне. Теперь официально Шеншин, поэт сохранил за собой псевдоним Фет. Рано утром 21 ноября Фет неожиданно потребовал шампанского. Его жена возражала, но он казался крайне взволнованным и торопливым. «Иди и возвращайся как можно скорее», – приказал он. Когда Мария ушла, Фет сказал своей секретарше (впоследствии известной как миссис Ф.): «Пойдём со мной, я буду диктовать». – «Письмо?» – спросила она. «Нет», – ответил он. Секретарь последовала за ним и записала следующее: «Я не вижу оснований сознательно продлевать свои страдания. Я охотно принимаю то, что в любом случае было бы неизбежно». Он подписал это: «21 ноября. Фет (Шеншин)», «твёрдой рукой, безусловно, не умирающего человека», – как отметил биограф Борис Садовской. Чайковский писал: «Фет – исключительное явление. Бессмысленно сравнивать его с другими поэтами первого ряда или анализировать Пушкина, Лермонтова, А. Толстого и Тютчева в поисках сходства. Ибо в лучшие свои моменты Фет покидает границы поэзии и смело вторгается в нашу область. Поэтому, когда я думаю о Фете, мне часто вспоминается Бетховен. Как и Бетховен, он наделён силой касаться тех струн нашей души, которые недоступны поэтам, какими бы сильными они ни были и как бы ни полагались только на слова. Он скорее поэт-музыкант, чем просто поэт. Одна из причин этого, возможно, заключалась в его нежелании меняться в соответствии с «духом времени». «В отличие от Некрасова, который блестяще выражал дух времени, всегда плывя по течению, Фет отказался «перенастраивать струны своей лиры», – утверждал советский учёный Дмитрий Благой. Фетт считал «культ домашнего быта» и «гражданский труд» ещё одними высшими идеалами. Для него «естественное» отношение к труду было аналогично любви, служа связующим звеном с природой и имея потенциал для возвращения гармонии обществу, утратившему её. В «философию труда» Фета было встроено романтическое представление о свободе. Он выступал за свободное развитие человеческого характера и предостерегал от чрезмерного регулирования общественной жизни.

In 1860s Fet translated Aeneid and Arthur Schopenhauer's The World as Will and Representation. His translation of Shakespeare's Julius Caesar, published in 1859, though, was negatively reviewed by Sovremennik. "There is just no dramatist gift in me whatsoever," Fet conceded later. From the Village and Notes on Civilian Labour, two collections of essays which were originally published by Russky Vestnik, Literaturnaya biblioteka and Zarya magazines in 1862–1871, featured some finely written novellas and short stories too. In retrospect, the best example of Fet's prose is considered to be the short novel The Golts Family (1870) which told the tragic story of an alcoholic village doctor's social and mental decline. Those were the years of Fet's close contact with Leo Tolstoy whom he often visited at Yasnaya Polyana. Now officially Shenshin, the poet retained Fet as his nom de plume. Early in the morning on 21 November Fet suddenly sent for champagne. His wife protested, but he seemed to be in great agitation and haste. "Go and return as quickly as you can," he ordered. As Maria left, Fet told his secretary (referred to later as Mrs. F.): "Come with me, I will dictate to you". – "A letter?" she enquired. "No", came the reply. His secretary followed him and wrote the following: "I see no reason for consciously prolonging my suffering. I willingly chose to do what would be inevitable anyway." He signed this: "21 November. Fet (Shenshin)", with a "firm hand, certainly not that of a dying man," according to the biographer Boris Sadovskoy. Tchaikovsky wrote: quote|Fet is an exceptional phenomenon. There is no use to compare him to other first class poets, or go and analyze Pushkin, Lermontov, Al. Tolstoy and Tyutchev looking for similarities For, in his finest moments, Fet leaves the boundaries of poetry altogether and boldly ventures into our field. That is why, when I think of Fet, often Beethoven comes to mind Like Beethoven, he is endowed with the power to touch upon those strings of our souls which are out of reach for poets, no matter how strong, who rely on words only. Rather than a poet, he is a musician poet. One reason for this might have been his unwillingness to change according to the 'spirit of the times'. "Unlike Nekrasov, who expressed zeitgeist perfectly, always going with the flow, Fet refused to 're tune his lyre's strings'," the Soviet scholar Dmitry Blagoy argued. Fet's 'cult of domesticity' held 'civil labour' as another high ideal. For him 'natural' attitude to work was analogous to love, serving as a link with Nature and having the potential to bringing back harmony to the society that had lost it. Built into Fet's 'philosophy of labour' was the romantic notion of freedom. He advocated the free development of human character and warned against exceedingly regulating social life.

Личность

Яков Полонский часто поражался двойственности характера своего друга и тому, как ему удавалось создать художественный мир, который казался идеальным противовесом его собственной приземленной натуре. Фет, никогда не отличавшийся открытостью, с годами становился все более замкнутым и сосредоточенным на себе. "Насколько я помню, он никогда не проявлял интереса к внутреннему миру других людей", – писала Татьяна Кузьминская, невестка Льва Толстого, которой Фет посвятил одно из своих самых прекрасных стихотворений ("Ночь светила, деревья купались в лунном свете"). По словам Сергея Толстого, Фет, которого Петр Ильич Чайковский считал "скорее музыкантом, чем поэтом", сравнивая его с Бетховеном, казался неприятным и угрюмым детям Толстого, но был обожаем самим хозяином Ясной Поляны. "Причина нашего взаимного восхищения в том, что мы оба способны мыслить, как вы выразились, "сердцем", а не "рассудком", – писал Толстой в письме от 28 июня 1867 года. "Интеллектуально ты превосходишь всех, кто меня окружает. Ты единственный, кто способен дать [моему уму] этот 'иной хлеб', чтобы он насытился", – признавался он в другой раз. "Ты один из немногих людей, которых я встретил в жизни, кто, сохраняя совершенно рациональное отношение к жизни, всегда стоял на ее грани, вглядываясь в нирвану. [Люди вроде вас] видят жизнь яснее, заглядывая в вечность, ибо именно так они значительно обостряют свое [земное] зрение", – писал Толстой в письме от апреля 1876 года.