Французская отравительница: Дело Мари Лафарж

Введение

Французская убийца

Мари Фортюнэ Лафарж (урождённая Капель; 15 января 1816 – 7 ноября 1852) была француженкой, осужденной за убийство своего мужа отравлением мышьяком в 1840 году. Её дело получило известность, поскольку стало одним из первых судебных процессов, за которым общественность следила посредством ежедневных газетных репортажей, и потому что она была первым человеком, осужденным главным образом на основании прямых судебно-токсикологических доказательств. Тем не менее, сомнения в виновности Лафарж раскололи французское общество настолько, что её дело часто сравнивают с более известным делом Дрейфуса.

Ранние годы

Мари Лафарж родилась в Париже в 1816 году, дочь офицера артиллерии. Говорят, что она произошла от своей бабушки, Гермины, баронессы Коллар, от связи между Стефани Фелиситой, графиней де Генлис и Людовиком Филиппом II, герцогом Орлеанским. Когда Мари было 12 лет, ее отец погиб в результате охотничьего происшествия, а мать, которая вскоре вышла замуж за второго, умерла семь лет спустя. В 18 лет Мари была усыновлена ее тетей по материнской линии, которая была замужем за генеральным секретарем Банка Франции. Эти две женщины не ладили друг с другом. Несмотря на то, что ее приемные родители хорошо относились к ней и отправили ее в лучшие школы, Мари всегда помнила о своем статусе бедного родственника. Поскольку Мария училась в элитной школе, она общалась с дочерьми богатых аристократов. Она всячески убеждала их, что она тоже из богатой семьи, и завидовала, когда видела, как ее друзья выходят замуж за богатых дворян. Мари не имела права высказывать свое мнение в вопросе брака. Ее брачное приданое в 90 000 франков, хотя и было значительным, не впечатляло, учитывая положение ее семьи, и Мари осталась с чувствами неудачи, которые подпитывали ее гордость и амбиции. Поскольку Мари осталась незамужней, когда ей исполнилось 23 года, один из ее дядей взял на себя ответственность найти ей мужа. Без ведома Мари он нанял посредника по браку. Эта сделка привела к тому, что только один кандидат соответствовал совету своего отца, что "никакой брачный договор не должен быть заключен с мужчиной, единственный доход которого - его зарплата в качестве заместителя префекта".

Чарльз Лафарж

Чарльз Пуч Лафарж был крупным, грубым мужчиной, 28 лет. Он был сыном Жана Батиста Лафаржа, мирового судьи в Виже. В 1817 году отец Чарльза купил бывший картезианский монастырь в деревне Ле-Гландье, Коррезе, которым управляли картезианские монахи с XIII века, но который пришел в упадок после его упразднения во время Французской революции. Чтобы сделать его прибыльным, Чарльз превратил часть поместья в литейный завод, предприятие, которое ввергло его в долги и банкротство. В 1839 году Чарльз считал выгодный брак единственным способом расплатиться с кредиторами. Он обратился к тому же свахе, которого наняли для поиска мужа Мари, рекламируя себя как богатого владельца железоделательного предприятия с имуществом стоимостью более 200 000 франков и годовым доходом в 30 000 франков только с литейного завода. Он также имел рекомендательные письма от своего священника и местного депутата. Чтобы скрыть участие свахи в их знакомстве, дядя Мари представил Чарльза как друга и организовал случайную встречу с Мари в опере. Мари нашла Чарльза вульгарным и отталкивающим, но поскольку он выдавал себя за владельца роскошного поместья, она согласилась выйти за него замуж. Таким образом, через четыре дня после встречи ее тетя объявила об их помолвке, и они поженились 10 августа 1839 года. Затем супруги покинули Париж и отправились в Ле-Гландье, чтобы поселиться в поместье.

Разочарование

Как и следовало ожидать, когда они прибыли 13 августа, Мари была разочарована. Дом, расположенный в руинах бывшего монастыря, был сырым и кишел крысами. Ее свекровь была крестьянкой, вызывавшей у нее отвращение и относившейся к ней с глубоким недоверием. Вместо ожидаемого богатства она столкнулась со значительными долгами. В своем отчаянии Мари заперлась в своей комнате в первую же ночь и написала мужу письмо, умоляя его освободить ее от брака и угрожая покончить с собой мышьяком. Чарльз, находившийся в отчаянном положении, согласился пойти на уступки, за исключением развода. Он пообещал не требовать супружеских прав, пока не восстановит имение до прежнего состояния. Она, казалось, успокоилась, и в последующие недели их отношения улучшились. Несмотря на свое положение, Мари писала школьным подругам, притворяясь, что ведет счастливую семейную жизнь. Она также пыталась помочь мужу, написав рекомендательные письма для Чарльза в Париж, где он надеялся найти средства. В декабре 1839 года, перед отъездом в командировку, Мари составила завещание, завещав мужу все свое наследство при условии, что он сделает то же самое для нее. Он так и поступил, но тайно составил другое завещание, оставив имение Ле Гландье своей матери.

Парижская болезнь

Когда Карл был в Париже, Мария писала ему страстные любовные письма и присылала его фотографию, а также рождественский торт в духе праздника. Он съел кусочек и вскоре после этого внезапно сильно заболел. Поскольку в те времена симптомы, похожие на холеру, были распространены, он не подумал о том, чтобы обратиться к врачу, а выбросил торт, полагая, что он испортился во время транспортировки. Вернувшись в Ле-Гландье, собрав немного денег, он все еще чувствовал себя неважно. Почти сразу же Чарльз снова заболел «парижской болезнью». Семейный врач, доктор Бардон, согласился с тем, что симптомы напоминают холеру, и не заподозрил неладное, когда Мария попросила его выписать ей рецепт на мышьяк для уничтожения крыс, которые беспокоили ее мужа по вечерам. На следующий день у Чарльза начались судороги в ногах, обезвоживание и тошнота. Он был настолько болен, что родственники постоянно дежурили у его постели, в том числе юная кузина Эмма Понтье и молодая женщина по имени Анна Брун, которая жила с ними. Мария лечила его различными лекарствами, особенно камедью акации, которая, по ее словам, всегда ей помогала, и которую она всегда хранила в своей маленькой малахитовой шкатулке, но все было тщетно. Состояние Чарльза ухудшалось настолько быстро, что вызвали другого врача, доктора Массена, для консультации. Он также диагностировал холеру и прописал яичный коктейль для укрепления сил. Анна заметила, как Мария достает белый порошок из своей малахитовой шкатулки и добавляет его в яичный коктейль. На вопрос, Мария ответила, что это «сахар из цветков апельсина». Подозрения Анны усилились, когда она заметила несколько белых хлопьев, плавающих на поверхности коктейля после того, как пациент сделал несколько глотков. Она показала стакан доктору Массена; он попробовал коктейль и почувствовал жжение, но предположил, что хлопья – это кусочки штукатурки с потолка, случайно попавшие в стакан. Анна не поверила; она спрятала остатки коктейля в шкаф и стала внимательно следить за Марией. Она увидела, как Мария добавляет белый порошок в суп для Чарльза. Вновь, после нескольких глотков, Чарльз почувствовал себя ужасно больным. Анна забрала чашку с супом и, собравшись с духом, рассказала родственникам Чарльза о своих подозрениях.

While Charles was in Paris, Marie wrote to him passionate love letters and sent him her picture, as well as a Christmas cake in the spirit of the season. He ate a piece of it and suddenly became violently ill soon after. As cholera like symptoms were common in those days, he did not think about consulting with a physician but threw the cake away, thinking that it became spoiled in transit. When he returned to Le Glandier, having raised some money, he still felt ill. Marie put him to bed and fed him venison and truffles. Almost immediately, Charles again was afflicted with la maladie parisienne. The family physician, Dr. Bardon, agreed with its cholera like symptoms and was not suspicious when Marie asked him for a prescription for arsenic in order to kill the rats that disturbed her husband during the evening. The next day, Charles experienced leg cramps, dehydration and nausea. He was so ill that his relatives kept watch on him at all times, including a young cousin named Emma Pontier and a young woman who stayed with them by the name of Anna Brun. Marie treated him with various medicaments, especially gum arabic, which, according to her, always did her good, and which she always kept a ready supply of in her small malachite box, but to no avail. Charles deteriorated so rapidly that another physician, Dr. Massénat, was called in for consultation. He also diagnosed cholera and prescribed eggnog to strengthen him. Anna noticed Marie taking white powder from her malachite box and stirring it into the eggnog. When asked, Marie said it was "orange blossom sugar". Anna's suspicions were increased when she noticed a few white flakes floating on the surface of the eggnog after the patient took a few sips. She showed the glass to Dr. Massénat; he tasted the eggnog and experienced a burning sensation, but attributed the flakes to some ceiling plaster that may have fallen in the glass. Anna was not convinced; she put the rest of the eggnog in a cupboard and kept a close eye on Marie. She witnessed Marie stir more white powder into some soup for Charles. Again, Charles felt violently ill after a few sips. Anna took the cup of soup away and mustered courage to tell Charles's relatives of her suspicions.

Подозрения в убийстве

12 января 1840 года, когда семья, опасаясь худшего, собралась в комнате больного, Эмма Понтье, высоко ценившая Мари, рассказала ей о подозрениях Анны. Мать Шарля умоляла его больше не принимать пищу от жены. Паника охватила всех, когда стало известно, что слуга и садовник Шарля купили для Мари мышьяк «от крыс». Мари признала эту просьбу, но потребовала, чтобы садовник подтвердил, что она дала ему мышьяк для приготовления пасты для крысиного яда. Их страхи на мгновение утихли, но на следующий день на дне стакана с сахарной водой, которую Мари дала Шарлю, был обнаружен белый осадок. 13 января был вызван третий врач, Рене де Леспинас. Он заподозрил отравление, но к тому времени было уже слишком поздно: Шарль скончался через несколько часов. Уже тогда возникли серьезные подозрения, что Мари отравила мужа, однако она казалась совершенно невозмутимой. Пока ходили слухи об этих подозрениях, Мари отправилась к нотариусу с завещанием, не подозревая о его недействительности. Только Эмма решилась подойти к ней и, терзаемая сомнениями, сообщила Мари, что шурин Лафаржа собирается обратиться в полицию в Бриве. Анна завладела малахитовой шкатулкой Мари. 15 января в Ле-Гландье прибыл мировой судья из Брива, Моран. Произведенный на него впечатление Марией, он с недоверием выслушал обвинения семьи, но изъял суп, сахарную воду и эгг-ног, которые Анна отложила. Затем садовник рассказал, что Мари дала ему мышьяк для приготовления пасты от крыс как в декабре, так и в январе. Странно, но пасту можно было найти по всему дому, нетронутую крысами. Моран приказал собрать пасту, его подозрения усилились. Он допросил аптекаря, продавшего Мари мышьяк, и попросил врачей Шарля провести вскрытие. Он также узнал о новом тесте на наличие мышьяка, который использовали патологоанатомы в Париже, и спросил врачей Лафаржа, смогут ли они применить тот же тест в этом случае. Доктор Леспинас поспешно ответил утвердительно, скрывая свое незнание теста и тонкостей его проведения.

On 12 January 1840, while the family gathered in the sickroom fearing the worst, Emma Pontier, who had such high regard for Marie, told her of Anna's suspicions. Charles's mother implored him not to take another morsel of food from his wife. Panic ensued when it was learned that Charles's servant and gardener had bought arsenic for Marie "for the rats". Marie admitted this request, but she made the gardener confirm that she gave him the arsenic to make rat poison paste out of it. Their fears were momentarily allayed, but the next day, white residue was found at the bottom of a glass of sugar water that Marie had administered to Charles. A third doctor, René de Lespinasse, was called on 13 January. He suspected poison, but by then it was too late: Charles died a few hours later. Already, suspicions ran high that Marie had poisoned her husband, but she seemed unfazed. While word went about regarding this suspicion, Marie went to her notary with the will, not knowing that it was invalid. Only Emma would go near her, and already torn by doubts, told Marie that Lafarge's brother in law was going to the police at Brive. Anna then took possession of Marie's malachite box. The justice of the peace from Brive, Moran, arrived at Le Glandier on 15 January. Impressed by Marie, he listened with uncertainty to the family's accusations but took possession of the soup, the sugar water and the eggnog that Anna had put aside. Then the gardener revealed that Marie had given him arsenic with which to make rat poison paste in December as well as January. Strangely, the paste could be found all over the house, untouched by the rats. Moran had the paste collected, his suspicions aroused. He questioned the apothecary who sold the arsenic to Marie and asked Charles's doctors to perform a post mortem examination. He also learned of a new test for the presence of arsenic that pathologists in Paris were using and asked Lafarge's doctors if they could apply the same test in this case. Dr. Lespinasse hastily replied that they could, hiding their ignorance of the test and the intricacies of its procedure.

Испытание Марша

Тест, о котором упоминал Моран, на самом деле был изобретен в 1836 году шотландским химиком по имени Джеймс Марш, работавшим в Королевском арсенале в Вулвиче. Его призвали помочь расследовать убийство неподалеку, и он попытался обнаружить мышьяк, используя известные на тот момент методы. Хотя ему и удалось это сделать, образец разложился и не смог убедить присяжных в виновности обвиняемого. Разочарованный таким исходом, Марш разработал стеклянный аппарат, способный обнаруживать мельчайшие следы мышьяка и определять его количество. Образец смешивается с цинком, не содержащим мышьяка, и серной кислотой; при наличии мышьяка образуются газообразный арсин и водород. Затем газ пропускается через трубку, где нагревается и разлагается на водород и пары мышьяка. При соприкосновении паров мышьяка с холодной поверхностью образуется зеркальный отложения мышьяка.

Арест и суд

Несмотря на это открытие, известие об испытании Марша не дошло до Брива. Врачи, проводившие вскрытие Лафаржа, взяли только желудок перед погребением и подвергли эту часть тела старым методам, которые, как им было неизвестно, оказались ненадежными; однако в итоге они заявили, что в теле Шарля Лафаржа обнаружено значительное количество мышьяка. Еще более удивительным оказался анализ пасты от крыс: оказалось, что это всего лишь смесь муки, воды и соды. Это позволило предположить, что Мари использовала настоящий мышьяк для убийства мужа. Любые оставшиеся сомнения развеялись, когда Эмма Понтье перевернула небольшую малахитовую шкатулку, и доктор Леспинасс обнаружил в ней мышьяк. Мари была арестована и заключена под стражу в Бриве. Молодой французский адвокат Шарль Лашо был назначен для ее защиты, и ему помогали еще трое: мэтр Теодор Бак (который впоследствии стал мэром Лиможа во время революции 1848 года), Пейе и Десмон. Прежде чем они приступили к работе, произошло еще одно неожиданное открытие. В газетных публикациях о Мари Лафарж всплыли факты из ее прошлого.

Кража

До встречи с Шарлем Лафаржем, Мария гостила в замке одной из виконтесс де Леота, бывшей одноклассницы. Там у её подруги пропали драгоценности, и была вызвана sûreté для расследования. Когда возникли подозрения, что виновна Мария, виконт счел это маловероятным, и дело не получило дальнейшего развития. После появления в газетах сообщений об убийстве, виконт вспомнил о краже и потребовал обыскать комнату Марии в Ле-Гландье в поисках драгоценностей. Когда драгоценности были найдены, некоторые газеты поверили ей и возложили всю вину на виконтессу. Тем не менее, на суде по обвинению в краже суд не был так убежден. Мария была признана виновной и приговорена к двум годам тюремного заключения в близлежащем городе Туль.

Судебный процесс

К этому времени дело Лафаржа вызвало столько интереса, что любопытные приезжали со всей Европы, чтобы посмотреть на ее судебный процесс по обвинению в убийстве, возвысив его до уровня громкого дела, вызвавшего общественный резонанс. Таким образом, когда Мария впервые вошла в зал суда в Туле 3 сентября 1840 года, одетая в траур и держа в руке флакон с нашатырным спиртом, создавая образ несправедливо обвиненной женщины, зрители немедленно разделились на сторонников и противников Марии. Случайно, мэтр Пейе, один из адвокатов Марии, был также адвокатом известного токсиколога Матье Орфилы, признанного во Франции эксперта по пробе Марша. Он понял, что поскольку исход дела во многом зависел от анализов, проведенных врачами из Брива, Пейе написал Орфиле и показал ему результаты этих анализов. Орфила затем представил письменное заключение, в котором утверждал, что анализы были проведены настолько некомпетентно, что не имеют никакой ценности. Как только врачи из Брива засвидетельствовали о наличии мышьяка в теле Лафаржа, Пейе зачитал заключение Орфилы, рассказал суду о пробе Марша и потребовал вызвать Орфилу в качестве свидетеля. Прокурор ответил, что согласен на проведение анализа, поскольку был уверен в виновности Марии, но не считает необходимым вызывать для этого Орфилу. Председательствующий судья поддержал предложение прокурора. Поэтому вместо Орфилы для проведения анализов были назначены два известных аптекаря из Туля, господин Дубуа и его сын, а также химик из Лиможа по имени Дюпюитрэн. Пока они проводили анализы, судебное разбирательство шло крайне медленно. Когда они наконец вошли в зал суда, все с нетерпением ждали их заключения. Старший Дубуа засвидетельствовал, что, несмотря на тщательное применение пробы Марша, им не удалось обнаружить следов мышьяка. Почти сразу в зале суда поднялся шум, поскольку Мария почувствовала свою невиновность. К тому времени прокурор ознакомился с книгой Орфилы и узнал, что в некоторых случаях мышьяк покидает желудок, но распространяется по другим органам. Он распорядился эксгумировать тело Лафаржа. Снова трое химиков провели анализ взятых образцов – и снова мышьяк обнаружен не был. У прокурора оставался последний козырь. Он не забыл о продуктах питания, которые Мария дала Шарлю и которые были сохранены. Он попросил провести анализ и по ним. Защита, настроенная благосклонно, согласилась. На этот раз, когда прибыли химики, они объявили, что обнаружили мышьяк, причем его содержание в яичном напитке было достаточно, чтобы «отравить десять человек». Прокурор воспринял это как возможность компенсировать свои предыдущие неудачи. Он заявил, что ввиду противоречивых результатов, суду очевидно следует обратиться к Орфиле для окончательного разрешения этого вопроса. Поскольку изначально Орфилу просила защита, она не могла возражать против этого ходатайства. Защита согласилась, будучи уверена в оправдании Марии.

By this time, the Lafarge affair had generated so much interest that the curious arrived from all over Europe to watch her murder trial, elevating it to a cause célèbre. Thus, when Marie entered the assize court of Tulle for the first time on 3 September 1840, dressed in mourning and carrying a bottle of smelling salts in her hand, projecting the image of a woman unjustly accused, the spectators immediately were divided into pro and anti Marie factions. Coincidentally, Maître Paillet, one of Marie's defense lawyers, was also the lawyer of the renowned toxicologist Mathieu Orfila, who was the acknowledged expert on the Marsh test in France. He realized that as the case hinged largely on the tests made by the Brive doctors, Paillet wrote to Orfila and showed him the test results. Orfila then submitted an affidavit stating that the tests were conducted so ignorantly that they meant nothing. As soon as the Brive doctors testified that arsenic was present in Lafarge's body, Paillet read the affidavit aloud, told the court about the Marsh test, and demanded that Orfila be called. The prosecutor replied that he would consent to the test because he was confident of Marie's guilt, but he felt there was no need to call on Orfila to do it. The president of the court ruled in favor of the prosecutor's suggestion. Therefore, in lieu of Orfila, two well known apothecaries from Tulle, M. Dubois and his son, and a chemist from Limoges named Dupuytren, were assigned to conduct the tests. While they were performed, the trial proceeded at a snail's pace. When they finally entered the courtroom, everyone waited to see what they would say. The elder Dubois testified that despite using the Marsh test carefully, they failed to find any arsenic. Almost immediately, the courtroom was in an uproar as Marie felt vindicated. By then, the prosecutor had read Orfila's book and knew that in some cases, the arsenic left the stomach but had spread to other parts of the body. He arranged for the body of Lafarge to be exhumed. Again, the three chemists performed the test on the samples taken—and again, no arsenic was found. The prosecutor had one card left to play. He had not forgotten the food items that Marie gave to Charles and were set aside. He requested that the test be performed on those as well. The defence, by then in a magnanimous mood, agreed. This time, when the chemists arrived, they declared that they tested positive for arsenic, with the eggnog containing enough "to poison ten persons". The prosecutor took this fact as a chance to recoup his earlier setbacks. He declared that in view of the contradictory results, it was apparent that the court should call upon Orfila to settle the issue once and for all. Because it was the defence who originally asked for Orfila, they could not object to this request. The defence agreed, confident of Marie's acquittal.

Матье Орфила

Когда Орфила прибыл, он настоял на том, чтобы местные химики стали свидетелями его экспериментов той ночью. Он использовал те же самые материалы и химические реагенты, которые применялись в первых испытаниях, и провёл тест Марша в преддверии здания суда, за запертыми и охраняемыми дверями. Наконец, на следующий день, во второй половине дня, Орфила вошёл в зал суда, за ним последовали три химика с опущенными головами. Он заявил, что обнаружил мышьяк в образцах, взятых из тела Лафаржа, исключив все прочие посторонние источники, такие как мышьяк, естественно содержащийся в организме, из реагентов или из мышьяка, содержащегося в земле вокруг гроба. Зал суда был потрясён, особенно мэтр Пейе, когда он слушал, как Орфила, его клиент и свидетель защиты, объясняет вводящие в заблуждение результаты, полученные местными экспертами при использовании теста Марша. Ошибка была не в самом тесте, а в его неправильном проведении. Понимая, что показания Орфилы склонили чашу весов против них, команда защиты попыталась вызвать известного противника Орфилы, Франсуа Винсента Распэйля, чтобы опровергнуть его свидетельства. Распэйль согласился, как и в предыдущих судебных спорах с Орфилой, но прибыл на четыре часа позже. Присяжные вынесли вердикт по делу Мари: виновен.

Осуждение и споры

В конце концов, несмотря на страстные мольбы Шарля Лашо, Мари, уже не такая невозмутимая, как на протяжении всего судебного процесса, 19 сентября услышала приговор президента суда к пожизненному заключению с каторжными работами и была доставлена в Монпелье для отбывания наказания. Однако король Людовик Филипп смягчил приговор, заменив его на пожизненное заключение без каторжных работ. К тому времени это дело раскололо французское общество. Жорж Санд написала своему другу Эжену Делакруа, критикуя предвзятое отношение к делу (при этом стоит отметить, что Мари, в свою очередь, была поклонницей Санд и, по слухам, жадно читала ее произведения). Распель, словно пытаясь компенсировать свою неспособность повлиять на исход суда, написал и опубликовал подстрекательские листовки против Орфилы, требуя освобождения Мари. Многие считали, что Мари стала жертвой несправедливости, осужденной на основании научных доказательств сомнительной достоверности. Пытаясь защитить себя от критики, в последующие месяцы после суда Орфила проводил хорошо посещаемые публичные лекции, часто в присутствии членов Парижской медицинской академии, чтобы объяснить свою точку зрения на реактив Марша. Вскоре осведомленность общественности о тесте стала настолько высокой, что его воспроизводили в салонах и даже в некоторых пьесах, воссоздающих дело Лафаржа.

Последствия

Находясь в тюрьме, Мария написала свои "Мемуары", которые были опубликованы в 1841 году. Наконец, в июне 1852 года, будучи измученной туберкулезом, она была освобождена Наполеоном III. Она поселилась в Уссате в департаменте Арьеж и умерла 7 ноября того же года, продолжая настаивать на своей невиновности. Она была похоронена на кладбище Орнолак. Для Шарля Лашо дело Лафаржа стало его первым серьезным испытанием. Позже он прославился защитой Франсуа Ахилла Базена, обвиненного в государственной измене, и успешно защитил еще одну женщину по имени Мари Биер в 1880 году. Жанна Брекур, которую он защищал в 1877 году, была признана виновной. Что касается монастыря, то в 1860 году он был вновь приобретен картезианскими монахами и процветал, как и прежде, до 1904 года, когда был продан снова. Во время Первой мировой войны он служил приютом для детей, затем санаторием для женщин и детей, находившимся под управлением департамента Сены, до 5 января 1965 года, когда он стал приютом для детей с ограниченными возможностями. В конечном итоге, в январе 2005 года он был приобретен департаментом Коррез. Территория бывшей литейной мастерской (а также водомельницы, которая ее обеспечивала энергией) теперь находится в частной собственности.

В популярной культуре

В 1937 году дело Лафарж было художественно отражено в романе «Дама и мышьяк» Джозефа Ширинга (псевдоним Марджори Боуэн). История Мари Лафарж получила экранизацию в 1938 году с выходом фильма «L'Affaire Lafarge», режиссёром которого был Пьер Шеналь, с Марсель Шанталь в роли Мари и Пьером Ренуаром в роли Чарльза. Фильм примечателен тем, что стал первым французским фильмом, использовавшим флешбэки как нарративный приём. Фильм вызвал споры, поскольку праправнучка Чарльза Лафаржа подала в суд на продюсеров фильма за клевету на память её прадеда. Радиосериал «Криминальные классики» представил версию истории Мари Лафарж в эпизоде от 14 октября 1953 года под названием «Семислойный арсениковый торт мадам Лафарж». Мари Лафарж сыграла Ив Маквей, а Уильям Конрад – Чарльза Лафаржа. В радиопостановке утверждалось, что Мари Лафарж покончила с собой после освобождения из тюрьмы. В период с 1989 по 1994 год Чешское телевидение в сотрудничестве с некоторыми немецкими телеканалами сняло четыре сезона телесериала «Dobrodružství kriminalistiky» (Приключения криминалистики). Второй эпизод первого сезона, озаглавленный «Jed» («Яд»), был посвящён делу Мари Лафарж. Вся история рассказывается, включая бурное течение судебного процесса. Мари Лафарж сыграла немецкая актриса Анке Севенич, Томаш Топфер исполнил небольшую роль Чарльза Лафаржа, а Виктор Прейсс в роли адвоката Лафаржа и Ладислав Фрей в роли прокурора находятся в центре повествования.