"Лютнист Караваджо: Открытие и атрибуция оригинальной версии"

Введение

Картина Караваджо, картина Валентина де Булонья.

"Игра на лютне" – композиция итальянского мастера барокко Караваджо. Ранее существовало две версии картины: одна находилась в коллекции Вильденштейна, а другая – в Эрмитаже в Санкт-Петербурге. Третья версия, хранившаяся на протяжении 275 лет в поместье Бадминтон, Глостершир, была обнаружена в 2001 году и сегодня считается первоначальной. Версии из Эрмитажа и Бадминтона были выставлены вместе в 2020 году в галерее Боргезе.

Версия "Бадминтон Хаус"

Картина из дома Бадминтон была обнаружена на аукционе Sotheby’s в Нью-Йорке (25 января 2001 года, лот 179); картина была продана с атрибуцией кругу Караваджо, возможно, Карло Магноне. Кловис Уитфилд, лондонский арт-дилер, поставил под сомнение атрибуцию и предположил, что картина из дома Бадминтон на самом деле может быть работой Караваджо. Этот вывод впоследствии был подтвержден несколькими исследованиями и анализом. Изначально покрытая толстым желтым лаком, она во всех деталях соответствует описанию, данному Бальонио работы, которую он видел во дворце кардинала Дель Монте. Цветы усыпаны капельками росы, как отмечал Бальонио, а кувшин с водой отражает окно и другие детали комнаты. Эти элементы, а также значительное количество пентименти (надрезов, сделанных в краске рукояткой кисти), отличают картину из дома Бадминтон от версии из Эрмитажа. Она немного больше эрмитажной работы, края которой обрезают цветы слева и гриф скрипки, и написана более плотной манерой. По-видимому, эта картина и есть та, что описана в инвентаре коллекции Дель Монте 1627 года. Это не та картина, которую в 1628 году наследники описали как «Un giovane che sona di clevo» (без атрибуции), которая была продана вместе с «Святой Екатериной» и «Карточниками» Караваджо (конкретно названными как работы Караваджо) и другими картинами кардиналу Антонио Барберини. Эта работа дошла до нас в коллекции Вайлдштейна. Цветочный натюрморт имеет большое значение для традиции натюрморта не только в Италии, но и в Нидерландах, и существует связь с более ранней фламандской живописью; например, многие фламандские художники, от Яна Брюггеля до Амброзиуса Босхарта и Ван дер Аста, часто ждали, чтобы изучить отдельные экземпляры в разные времена года, а затем объединяли их в вымышленные композиции. Однако фрукты в «Лютеплеере» не соответствуют времени года, когда цветут цветы, что указывает на аналогичный межсезонный подход, как у Брюггеля и Босхарта. Цветы соответствуют тем, что иллюстрировал Джованни Баттиста делла Порта в своей «Magia Naturale» (Неаполь, 1589) как символы зрения: от бархатца, напоминающего Солнце, до желтого василька, похожего на глаз, и другого цветка, напоминающего ясменник, который с Средневековья использовался в глазных средствах. Это может объяснить выбор цветов, в которых доминируют ирисы, а Ирида была не только посланницей богов, но и в оптическом контексте символизировала радугу и спектр цветов, представленных различными цветами. Вновь, в «De refractione optices» Делла Порта целая книга посвящена «De Iride et colore» – попытке понять природу радуги. Но натурализм цветов, включая семенные коробочки ирисов и увядшие цветки, показывает, что Караваджо наблюдал их с натуры, а не улучшал то, что могла бы создать природа в иных обстоятельствах. Скрытое выражение теории сигнатур, соответствия определенных форм из мира природы с человеческим телом, связывает идею картины с верованиями Парацельса. Интерес Дель Монте к этому проявляется в группе портретов, украшавших его алхимическое Казино, на которых изображены те же семь выдающихся деятелей, что и на титульном листе «Basilica Chymica» Освальда Кролла (Франкфурт, 1609). Известно, что Казино на Пинчо было центром римской практики иатрохимии, или химической медицины, хотя эта область естественной философии все больше подвергалась критике и, возможно, сыграла роль в посмертной опале Дель Монте. Однако Федерико Цези и его Accademia dei Lincei также были преданными последователями дисциплин Парацельса. Вероятно, «Лютеплеер» изначально предназначался для украшения студиолы на первом этаже Казино на Пинчо, которое Дель Монте приобрел в 1596 году, и где Герчино позже написал фреску «Аврора» для Людовизи. На первом этаже Дель Монте занимался алхимией и химией, а наверху, на потолке студиолы, Караваджо изобразил богов Нептуна, Юпитера и Плутона, символизирующих элементы. Аполлон, представляющий гармонию вселенной, занял бы подходящее место напротив единственного окна. Уже тогда сила его живописного стиля заключалась в изображении классических сюжетов с натуры, как, например, «Бакх» на картине в Уффици, черты которых иногда маскировались современным обликом. Поскольку Джордано Бруно писал, что уместно изображать вечно юного Аполлона играющим на лютне, а не на традиционной лире, возможно, именно это имел в виду Дель Монте, и солнечные лучи, столь характерные для стеклянной сферы, имеют именно это значение. Аполлон вполне уместен в комнате, посвященной элементам, как это подразумевается в росписи потолка, поскольку в «Stanza degli Elementi», созданной Вазари во дворце Веккьо, Аполлон изображен на колеснице Солнца, а Дель Монте использовал этот сюжет в качестве центрального элемента потолка в своей новой студиоле в Палаццо Авогадро, написанной Андреа Сакки. Действительно, один из самых копируемых образов в декоре Палаццо дель Те, выполненном Джулио Романо, – это потолок, который Караваджо, возможно, видел в виде рисунка. В студиоле также было место для другой картины Дель Монте – «Пастуха Коридона». Эта работа, ныне в Капитолийском музее, долгое время ошибочно принималась за Иоанна Крестителя, но, помимо вызывающего изображения юноши, баран (вместо ягненка) противоречит этому сюжету. Вместо этого работа имеет символическое значение: баран представляет первый знак зодиака, Овен, в период весеннего равноденствия и энергию этого времени года. В сочетании тем гармония сфер фигуративно представлена Аполлоном, играющим на лютне, где весеннее равноденствие и весенние цветы уравновешены плодами осени на столе – от осеннего равноденствия – под знаком Весов, когда силы природы вновь находятся в равновесии. Легче увидеть изящную красоту пастуха, соответствующую личному эстетическому вкусу Дель Монте, чем работу, которую Чириако Маттеи вскоре после этого заказал для своего первенца, действительно названного Джованни Баттиста, картину, которую следует искать среди многочисленных изображений Иоанна Крестителя, написанных Караваджо. Такая картина была написана для семьи Маттеи и позже также приобретена кардиналом Пио из коллекции Дель Монте – вытянутая композиция с Иоанном, играющим с ягненком и с тростью-крестом на плече, которая в конечном итоге была продана Гавину Гамильтону в 1777 году. Идея «соответствий», которая лежала в основе современной естественной философии, означает, что глобус кувшина с его отражениями, подобно хрустальному шару, рассматривался как параллель небесному глобусу на потолке с элементами. Эта деталь, описанная Бальонио в картине «Лютеплеер», которую он, предположительно, видел на месте во дворце кардинала Дель Монте, отсутствует в эрмитажной версии. Элементы композиции «Аполлон, играющий на лютне», повторяются не только в эрмитажной работе (с несколькими контрапунктическими вариациями), но и в стеклянном кувшине в нижней части двух картин «Мальчик, укушенный ящерицей», особенно в версии, находящейся в Национальной галерее в Лондоне. Там центральная роза и белые жасмины довольно близки к этим элементам в настоящей работе, в то время как на картине из Фонда Лонги роза белая. Нижний мак в настоящей работе был перенесен, и на самом деле на 3 см выше существует заметный пентимент, и…

The Badminton House painting came to light at auction in Sotheby's, New York (January 25, 2001, lot 179); the painting was sold attributed to the circle of Caravaggio, possibly by Carlo Magnone. Clovis Whitfield, an art dealer based in London, has questioned the attribution and suggested the Badminton House painting may actually be by Caravaggio. This conclusion was subsequently confirmed by several investigations and analyses. Originally covered in a thick yellow varnish, it corresponds in all details with the description made by Baglione of the work he saw at Cardinal Del Monte's palace. The flowers are scattered with dewdrops as Baglione remarks, and the carafe of water reflects the window and other features of the room. These elements, and the considerable number of pentimenti (incisions made in the paint with the brush handle), set the Badminton House painting apart from the Hermitage version. It is slightly larger than the Hermitage work, whose original edge cuts the flowers on the left and the scroll of the violin, and painted with denser brushwork. This painting would seem to be the one described in the 1627 inventory of Del Monte's collection. It was not the painting described in 1628 by the heirs as ‘Un giovane che sona di clevo’ (without an attribution) which was sold together with Caravaggio's St Catherine and the Cardsharps (named specifically as by Caravaggio) and various other paintings to Cardinal Antonio Barberini, which has come down to us in the work in the Wildenstein collection. The flowerpiece is of major importance for the still life tradition, not only in Italy, but also in the Netherlands, and there is a certain link to earlier Flemish painting; for example, many of the Flemish flower painters, from Jan Brueghel to Ambrosius Bosschaert and Van der Ast, often waited to study separate specimens in various seasons of the year but include them all in a fictive assembly. The fruits in the Luteplayer, however, are not of the same season as the flowers, suggesting a similar cross seasonal approach as Brueghel and Bosschaert. The flowers correspond with those illustrated by Giovanni Battista della Porta in his Magia Naturale (Naples, 1589) as ones corresponding to vision, from the marigold that looks like the Sun, the yellow cornflower that looks like the eye, to another flower that resembles the eyebright that was since the Middle Ages an ingredient in eye remedies. This would go some way to explaining the nature of the choice of the flowers, which are dominated by the irises at the top, and Iris was not only the messenger of the gods, but in the optical frame stood for the rainbow and the spectrum of colours that the various flowers represent. Once again, Della Porta's De refractione optices has an entire book devoted to ‘De Iride et colore’, an attempt to arrive at an understanding of the rainbow. But the naturalism of the flowers, including the seedpods of the iris and the shrivelled florets, shows that Caravaggio was observing these from actual specimens, and not improving on what Nature might have arrived at had circumstances been different. The tacit expression of the theory of segnatura, the correspondence of certain forms from the natural world with those in man, is something that links the thinking behind the painting with Paracelsian belief. Del Monte's interest in this is manifest in the group of portraits that hung in his alchemical Casino, which are of the same seven luminaries who are illustrated in the titlepage of Oswald Croll's Basilica Chymica (Frankfurt, 1609). We know that the Casino on the Pincio was the centre in Rome of the practice of iatrochymia or chemical medicine, although this kind of natural philosophy was increasingly frowned on and may well have played a part in the damnation memoriae that Del Monte was subjected to. But Federico Cesi and his Accademia dei Lincei were also dedicated followers of what they perceived as Paracelsian disciplines. It appears likely that the Lute Player was originally intended as a decoration for the studiolo on the first floor of the Casino on the Pincio that Del Monte had acquired in 1596, and where Guercino would later paint his fresco of Aurora for the Ludovisi. On the ground floor Del Monte did his alchemical work and chemistry; above, on the ceiling of the studiolo, Caravaggio painted the gods Neptune, Jupiter and Pluto, representing the Elements. Apollo would have struck the right chord in representing the harmony of the universe, in a place opposite the single window. Already the strength of his painting style was in painting classical subjects from life around him, like the Bacchus in the painting in the Uffizi, their features were sometimes disguised by their contemporary appearance. Since Giordano Bruno had written that it was appropriate to represent Apollo, ever youthful, playing the lute, as opposed to his more conventional lyre, this may have been Del Monte's intention in this painting, and the rays of sunlight that are such a feature of the glass sphere have this meaning. Apollo is very much in place in a room devoted to the elements, as is implied in the ceiling painting, for the Stanza degli Elementi that Vasari did in Palazzo Vecchio has Apollo with the Chariot of the Sun in its middle, and Del Monte had this subject as the centrepiece of the ceiling in his new studiolo in Palazzo Avogadro, painted by Andrea Sacchi. Indeed, one of the most copied images in Giulio Romano's decoration of the Palazzo del Te is the ceiling with that perhaps Caravaggio may have known from a drawing. The studiolo had room also for another of Del Monte's pictures, the Shepherd Corydon. This work, now in the Capitoline Museum, has long been misconstrued as St. John the Baptist, but apart from the exhibitionist subject of the young boy, the ram (instead of a lamb) is a contradiction for that subject. Instead the work is an emblematic subject: the ram represents the first sign of the Zodiac, Aries, at the period of the spring equinox and the energy of that season. In the combination of themes, the harmony of the spheres is represented figuratively by Apollo the Luteplayer, where the spring equinox and the spring flowers are balanced by the fruits of autumn on the table – from the autumn equinox – under the sign of Libra, when the forces of nature are once again in equilibrium. It is easier to see the effeminate beauty of the shepherd as corresponding to Del Monte's personal aesthetic taste, than as the work that Ciriaco Mattei commissioned shortly afterwards for his first born son, named indeed Giovanni Battista, a painting that is to be sought in one of the many paintings of St John the Baptist that Caravaggio executed. There was such a picture, painted for the Mattei family and later also bought by Cardinal Pio from the Del Monte collection, an oblong composition with St John playing with a lamb, and with a reed cross on his shoulder, that was eventually sold to Gavin Hamilton in 1777. The idea of "correspondences" that informed so much of contemporary natural philosophy, means that the globe of the carafe with its reflections, like a crystal ball, would have been seen as a parallel with the celestial globe on the ceiling with the Elements above. This feature, described in the painting of the Luteplayer that Baglione saw presumably in situ with Cardinal Del Monte, is absent from the Hermitage version. Elements of the composition of the Apollo Lute Player are repeated not only in the Hermitage work (with several counterpoint variations), but also in the glass carafe in the lower part of the two paintings A Boy bitten by a Lizard, most especially in the version in the National Gallery, London. There the central rose and white jasmine is quite close to these elements in the present work, while in the Longhi Foundation picture the rose is a white one. The lower daisy in the present work has been repositioned, and in fact a prominent pentiment exists 3 cm above, and that is the position it has in the Hermitage painting of the Luteplayer. It could well be that the original flowerpiece that we know Del Monte owned of Caravaggio's, which he seems to have bought even before he met him, probably through the local picture dealer Maestro Valentino, could have been the continuing source of these variations. It was a painting described as a carafe of flowers, two palmi high, which was bought at the 1628 sale of the Del Monte collection in a lot that included the Musicians, but it has not been heard of since. It is interesting that he would devote such care to a painting of flowers, as he did also to the Basket of Fruit in the Ambrosiana, and that he was not averse to doing this, as is illustrated by the fact that he introduced the carafe of water with the same reflections into the canvases of the A Boy bitten by a Lizard, without regard to the position of the figure in front of the light sources. Since the artist spent, according to Bellori, four or five years in Rome doing repetitious devotional images, and copies of portrait heads ‘un grosso l’uno’, it was natural for him to repeat his own inventions when he arrived at this sensational new technique of copying reality, from a virtual image, instead of other people's compositions. The parabolic mirror, probably the same one that Della Porta had had constructed in Venice in 1580, which had produced some sensational effects and led to the development of the camera obscura, was probably no larger than an eye glass, but it made it possible to make a mosaic of naturalistic images that was extremely compelling; the technique also explains the shallow focus of Caravaggio's compositions.