Шестая симфония Сергея Прокофьева: История создания и восприятия

Введение

Симфония № 6 ми-бемоль минор, соч. 111, Сергея Прокофьева была завершена и впервые исполнена в 1947 году. Эскизы к симфонии датируются июнем 1945 года; сообщается, что Прокофьев начал работу над ней ещё до сочинения Пятой симфонии. Позже он отметил, что Шестая симфония посвящена памяти жертв Великой Отечественной войны. Несмотря на большой интерес Александра Гаука, Прокофьев предпочёл поручить исполнение на премьере Евгению Мравинскому, который был впечатлён симфонией после того, как композитор сыграл её ему. Премьера, состоявшаяся 11 октября 1947 года в исполнении Ленинградского филармонического оркестра, имела успех. Первоначально симфония была очень тепло встречена советской прессой и получила высокую оценку в сравнении с Восьмой симфонией Дмитрия Шостаковича. В 1948 году она подверглась критике во время кампании «Ждановщина», в том числе со стороны критиков, ранее её хваливших. После смерти Прокофьева Шестая симфония была реабилитирована в Советском Союзе и получила признание критиков на Западе, где первоначальная реакция была неоднозначной. По мнению журнала Tempo, Шестая симфония – это "великое, завершающее" произведение в симфоническом творчестве Прокофьева.

Премьера

Мировая премьера Шестой симфонии Прокофьева состоялась 11 октября 1947 года в Ленинградском филармоническом зале, в исполнении Ленинградского филармонического оркестра под дирижёрством Мравинского. Она завершила программу, в которую также входила музыка Чайковского. После концерта Мравинский поделился с Прокофьевым и Мендельсоном, что исполнение симфонии было испорчено рядом инструментальных ошибок, что оставило его расстроенным и не позволило уснуть. На следующий вечер, после посещения спектакля «Война и мир» в Кировском театре оперы и балета, Прокофьев вместе со спутником отправился на второе исполнение своей Шестой симфонии. На этот раз оркестр сыграл партитуру безупречно. Прокофьев и Мравинский оба вышли на несколько поклонов, во время которых их сфотографировали вместе.

Советский Союз

В недели, предшествовавшие мировой премьере Шестой симфонии, биограф Прокофьева Нестьев и музыкальный критик Шнеерсон, Григорий Михайлович, жаловались, что композитор был “скуп” на объяснения произведения, которое они и музыканты Ленинградской филармонии находили сложным. Позже Нестьев писал, что в этой симфонии Прокофьев “вновь заговорил на очень трудном и порой эзотерическом языке”. Николай Мясковский, коллега композитора и давний друг, также считал симфонию сложной: “Я начал понимать Прокофьева [Шестую симфонию] только с третьего прослушивания, и тогда она меня покорила: глубокая, но несколько мрачная и резко оркестрованная”. Уровень признания, который Шестая симфония первоначально получила от советской аудитории и критики, был сопоставим с оценкой Пятой. Зрители на мировой премьере устроили ей почти 30-минутную овацию. “Это чудесно, лучше, чем обычный Прокофьев”, – сказал Шнеерсон Александру Верту перед московской премьерой. “Это философская симфония, с глубиной Шостаковича. Посмотрим!” Аналогично, Нестьев писал в “Советском искусстве”, что симфония изображает “мучительное противопоставление” “внутреннего мира современного человека ужасающей машинерии всеобщего разрушения”, добавив, что её “благородный гуманизм” ставит её в один ряд с Восьмой симфонией Дмитрия Шостаковича. Он также описал финал как “в духе Моцарта или Глинки”, но отметил, что его жизнерадостное настроение рассеивается с вторжением “титана”, чьи “неустанно повторяющиеся фанфары” пробуждают трагические звуки из более ранних частей симфонии. Музыкальный критик “Ленинградской правды” назвал симфонию “ещё одной ошеломляющей победой советского искусства”, добавив, что “оптимизм этого [произведения], его волевые интонации, характер и лиризм отражают многогранность нашего народа”. Музыковед Юрий Вайнкоп вызвал одобрение Прокофьева, сравнив начало симфонии со скрипом ржавого ключа в замке, открывающим “мир тепла, привязанности и красоты”. По словам Саймона Моррисона, её премьера стала “последним безоговорочным и непосредственным успехом” композитора. Тем не менее, Шестая симфония оказалась среди произведений, подвергшихся резкой критике Андрея Жданова и Тихона Хренникова в следующем году во время их кампании против формализма в музыке. Последний осудил неспособность композитора уберечь “живые и ясные идеи” симфонии от утопления в “надуманных хаотических стонах”, в конечном итоге назвав её “провалом”. Нестьев отказался от своей прежней похвалы, теперь клеймя симфонию как “явно формалистскую”, что было открыто раскритиковано Атовмяном. Позже Нестьев описал симфонию как “состязание в сложности”, которое “затрудняло её восприятие”. Прокофьев почувствовал себя глубоко преданным Нестьевым, которого он назвал “Иудой”, и навсегда разорвал с ним дружбу. После смерти Прокофьева, во время “Хрущёвской оттепели”, Шестая симфония была вновь переоценена советскими критиками. Арам Хачатурян включил её в число произведений, в которых, по его мнению, композитор сохранил свой “руководящий принцип” – “служение своему народу, человечеству”. Борис Ярустовский назвал симфонию “истинной военной симфонией”, приписывая предшественнице лишь “общее чувство патриотизма” и полагая, что нумерация предопределила её трагический характер, “похожий почти на все русские шестые симфонии”, в то время как Генрих Орлов восхвалял её как “выдающуюся симфонию нашего времени”. Нестьев, сохраняя свою прежнюю критику симфонии, также писал, что это было “не только важное событие в творческой истории выдающегося музыканта, но и уникальный художественный памятник своего времени”.

In the weeks prior to the Sixth Symphony's world premiere, Prokofiev's biographer Nestyev and the music critic Шнеерсон, Григорий Михайлович complained that the composer was being "stingy" with explanations of a work they and the musicians of the Leningrad Philharmonic found difficult. The former would later write that in this symphony Prokofiev "once again began to speak in a very difficult and at times esoteric language". Nikolai Myaskovsky, the composer's colleague and longtime friend, also found the symphony challenging: "I began to understand the Prokofiev [Sixth Symphony] only on the third hearing and then I was won over: profound, but somewhat gloomy, and harshly orchestrated". The level of acclaim that the Sixth Symphony initially received from Soviet audiences and critics was comparable to that for the Fifth. The audience at the world premiere gave it a nearly 30 minute standing ovation. "It is wonderful, better than the usual Prokofiev", Schneerson told Alexander Werth before the symphony's Moscow premiere. "It is philosophic, has the depth of Shostakovich. You'll see!" Likewise, Nestyev wrote in Sovietskoye Iskusstvo that the symphony depicted a "nerve wracking juxtaposition" of the "private world of modern man against the terrifying machinery of universal destruction", adding that its "noble humanism" placed it alongside the Eighth Symphony by Dmitri Shostakovich. He also described the finale as being "in the spirit of Mozart or Glinka", but that its cheerful mood was dispelled by the invasion of a "titan" whose "incessantly repeated fanfares" reawaken the tragic sonorities from earlier in the symphony. The music critic of Leningradskaya Pravda praised the symphony as "another stunning victory for Soviet art", adding that "the optimism of this [work], its strong willed intonations, character, and lyricism reflect the many facets of our people". Musicologist Yuri Weinkop elicited Prokofiev's approval by comparing the symphony's opening to the scrape of a rusty key turning in a door lock, before revealing a "world of warmth, affection, and beauty". According to Simon Morrison, its premiere was the "last unhampered, unmediated success" the composer would ever experience. Nevertheless, the Sixth was among the works excoriated by Andrei Zhdanov and Tikhon Khrennikov the following year during their campaign against formalism in music. The latter lambasted what he perceived as its composer's inability to keep the symphony's "lively and limpid ideas" from being drowned in "contrived chaotic groanings", ultimately dismissing it as a "failure". Nestyev reversed his earlier approval, now decrying the symphony as "clearly formalist", an about face which Atovmyan openly criticized. Nestyev later described the symphony as a "contest for complexity" which "made it difficult to grasp". Prokofiev felt deeply betrayed by Nestyev, whom he dubbed a "Judas", and permanently severed his friendship with him. After Prokofiev's death, during the Khrushchev Thaw, the Sixth was again reevaluated by Soviet critics. Aram Khachaturian listed it among the works in which he felt that the composer maintained his "guiding principle" of "service to his people, to mankind". Boris Yarustovsky called the symphony a "true war symphony", ascribing to its predecessor only a "general feeling of patriotism", and opining that the work's numbering fated it to its tragic cast which "resemble almost all Russian sixth symphonies"; while Genrikh Orlov extolled it as "an outstanding symphony of our time". While maintaining his previous criticisms of the symphony, Nestyev also wrote that it was "not only an important event in the creative history of an outstanding musician, but also a unique artistic monument of its time".

На Западе

Реакция на Шестую симфонию за рубежом поначалу была неоднозначной. После того, как Нью-Йоркский филармонический оркестр под управлением Леопольда Стоковского исполнил американскую премьеру 24 ноября 1949 года, журнал Musical America назвал Шестую "самым личным, самым доступным и эмоционально откровенным произведением Прокофьева, которое когда-либо звучало в этой стране". Пол Аффелдер, музыкальный критик газеты Brooklyn Eagle, написал, что Шестая – "ценное музыкальное произведение", но выразил несогласие с её структурой:

Те, кто ожидал работы в крепких, но жизнерадостных пропорциях, как у популярной Пятой симфонии композитора, остались разочарованы. Шестая – это суровая симфония, настроение которой не смягчается до третьей части. Её структура нас не удовлетворяет – по крайней мере, при первом прослушивании. Если бы композитор когда-нибудь пересмотрел это произведение, он хотел бы сократить третью часть и лишить её драматической концовки – иными словами, превратить в настоящее скерцо, – а затем разрешить всё в четвертой части более значительных масштабов. Шестая симфония имела достаточный успех при американской премьере, что Стоковский решил включить её в программу повторного концерта 6 декабря. Это исполнение транслировалось в прямом эфире CBS и стало первым случаем, когда симфония прозвучала по радио в Соединенных Штатах. В ответ на швейцарскую премьеру в 1951 году Роберт Алойс Музер подверг Шестую критике как ещё одну из "безумных, вульгарных композиций" Прокофьева. Он добавил, что Orchestre de la Suisse Romande рискует своей репутацией, исполняя её. В кратком некрологе Прокофьева, опубликованном в весеннем выпуске журнала Tempo в 1953 году, говорилось, что масштабная архитектура Шестой и попытки оптимизма "не совсем соответствовали его таланту". Однако другой критик, опубликовавший статью в том же журнале 17 лет спустя, назвал Шестую "великим, венцом" симфонического творчества Прокофьева.