Введение
Поэма Сэмюэля Тейлора Колриджа «Монгольский хан Кубла-хан: или Видение во сне» (англ. Kubla Khan: or A Vision in a Dream) – поэма, написанная Сэмюэлем Тейлором Колриджем, завершенная в 1797 году и опубликованная в 1816 году. Ей иногда присваивают подзаголовки «Видение во сне» и «Фрагмент». Согласно предисловию Колриджа к «Кубла-хану», стихотворение было создано одну ночь после того, как он, прочитав описание Шанду – летней столицы монгольской династии Юань в Китае, основанной Кублай-ханом (императором Шидзу Юань) – пережил сон, вызванный опиумом. Проснувшись, он принялся записывать строки, пришедшие к нему во сне, пока не был прерван «человеком по делам из Порлока». Из-за этого прерывания он забыл строки, и поэма не могла быть завершена в соответствии с первоначальным планом в 200–300 строк. Он оставил её неопубликованной и хранил для частного чтения друзьям до 1816 года, когда, по настоянию лорда Байрона, она была опубликована. Стиль стихотворения резко отличается от других произведений Колриджа. Первая строфа описывает дворец наслаждений Кублай-хана, возведенный вдоль священной реки, питаемой мощным фонтаном. Вторая строфа представляет собой реакцию рассказчика на силу и воздействие песни абиссинской девы, которая восхищает его, но лишает возможности действовать под её влиянием, если он не сможет услышать её вновь. Вместе они образуют сопоставление творческой силы, несовместимой с природой, и творческой силы, гармонирующей с ней. Третья и заключительная строфа переходит к повествованию от первого лица, где говорящий подробно описывает увиденную им женщину, играющую на дульцимере, и как, если бы он смог возродить её песню, он мог бы наполнить дворец наслаждений музыкой. В заключение он описывает реакцию воображаемой аудитории на песню языком религиозного экстаза. Некоторые современники Колриджа осудили стихотворение и усомнились в правдивости его рассказа о его происхождении. Лишь спустя годы критики начали открыто восхищаться поэмой. Большинство современных критиков считают «Кубла-хана» одним из трех величайших стихотворений Колриджа, наряду с «Баладой о старом моряке» и «Христабель». Поэма считается одним из самых известных образцов романтизма в английской поэзии и одним из наиболее часто включаемых в антологии стихотворений на английском языке. Рукопись постоянно экспонируется в Британской библиотеке в Лондоне.
the Mongol khan
Kubla Khan: or A Vision in a Dream (,/k//ʊ//b//l//ə// /'/k//ɑː//n/) is a poem written by Samuel Taylor Coleridge, completed in 1797 and published in 1816. It is sometimes given the subtitles "A Vision in a Dream" and "A Fragment." According to Coleridge's preface to Kubla Khan, the poem was composed one night after he experienced an opium influenced dream after reading a work describing Shangdu, the summer capital of the Mongol led Yuan dynasty of China founded by Kublai Khan (Emperor Shizu of Yuan). Upon waking, he set about writing lines of poetry that came to him from the dream until he was interrupted by "a person on business from Porlock". The poem could not be completed according to its original 200–300 line plan as the interruption caused him to forget the lines. He left it unpublished and kept it for private readings for his friends until 1816 when, at the prompting of Lord Byron, it was published. The poem is vastly different in style from other poems written by Coleridge. The first stanza of the poem describes Kublai Khan's pleasure dome built alongside a sacred river fed by a powerful fountain. The second stanza of the poem is the narrator's response to the power and effects of an Abyssinian maid's song, which enraptures him but leaves him unable to act on her inspiration unless he could hear her once again. Together, they form a comparison of creative power that does not work with nature and creative power that is harmonious with nature. The third and final stanza shifts to a first person perspective of the speaker detailing his sighting of a woman playing a dulcimer, and if he could revive her song, he could fill the pleasure dome with music. He concludes by describing a hypothetical audience's reaction to the song in the language of religious ecstasy. Some of Coleridge's contemporaries denounced the poem and questioned his story of its origin. It was not until years later that critics began to openly admire the poem. Most modern critics now view Kubla Khan as one of Coleridge's three great poems, along with The Rime of the Ancient Mariner and Christabel. The poem is considered one of the most famous examples of Romanticism in English poetry, and is one of the most frequently anthologized poems in the English language. The manuscript is a permanent exhibit at the British Library in London.
Стихотворение
Поэма разделена на три нерегулярных строфы, которые свободно переходят между разными временами и местами. Первая строфа начинается с причудливого описания происхождения столицы Хубилай-хана Ксанаду (строки 1–2). Она описана как расположенная у реки Альф, которая протекает через пещеры, прежде чем достичь тёмного моря (строки 3–5). Десять миль земли были окружены укреплёнными стенами (строки 6–7), включающими в себя пышные сады и леса (строки 8–11). Вторая строфа описывает таинственный каньон (строки 12–16). Из каньона произошёл гидротермальный взрыв (строки 17–19), выбросивший обломки в воздух (строки 20–23) и образовавший источник священной реки Альф (строка 24). Река извивалась по лесам, затем достигла пещер и тёмного моря, описанных в первой строфе (строки 25–28). Кубла-хан, присутствовавший при извержении, услышал пророчество о войне (строки 29–30). Выделенный отступ содержит образ купола наслаждений, отражённого в воде, окружённый звуком гейзера над землёй и реки под землёй (строки 31–34). Последний невыделенный двустишие вновь описывает купол (строки 35–36). Третья строфа переходит к точке зрения от первого лица – к голосу поэта. Он однажды увидел во сне женщину, играющую на дульцимере (строки 37–41). Если бы он смог возродить её песню в себе, говорит он, он бы возродил сам купол наслаждений музыкой (строки 42–47). Те, кто услышит, также увидят себя там и воскликнут с предупреждением (строки 48–49). Их предупреждение касается зловещей мужской фигуры (строка 50). Строфа заканчивается наставлениями и предупреждением – совершить ритуал, ибо он вкусил пищу Рая (строки 51–54).
Дата составления
"Кубла-хан" был написан, вероятно, в октябре 1797 года, хотя точная дата и обстоятельства первой композиции "Кубла-хана" остаются несколько неясными из-за недостатка прямых доказательств. Колридж обычно датировал свои стихотворения, но "Кубла-хан" датой не снабдил и не упоминал его напрямую в письмах друзьям. В собственных описаниях процесса создания стихотворения Колридж указывает на 1797 год. В рукописи, написанной рукой Колриджа (известной как рукопись Крю), содержится его примечание, что оно было написано "осенью 1797 года". В предисловии к первому опубликованному изданию стихотворения в 1816 году Колридж сообщает, что оно было создано во время длительного пребывания в Сомерсете в течение "лета 1797 года". 14 октября 1797 года Колридж написал письмо Джону Телваллу, в котором, хотя и не упоминает напрямую "Кубла-хан", выражает многие из тех же чувств, что и в стихотворении: "Я бы очень хотел, подобно индийскому Вишну, плыть в бесконечном океане, колыбели в цветке лотоса, и пробуждаться раз в миллион лет на несколько минут – лишь для того, чтобы знать, что мне предстоит спать еще миллион лет. Иногда я могу ощутить силу красоты, которую ты описываешь, саму по себе и ради себя, но чаще всего все кажется незначительным – все знания, которые можно приобрести, кажутся детской забавой, а сама Вселенная – не что иное, как огромная куча мелочей? Мой разум словно страдает от желания увидеть и познать нечто великое, нечто единое и неделимое, и лишь в вере в это скалы или водопады, горы или пещеры дарят мне ощущение возвышенности или величия!" – что свидетельствует о том, что эти темы занимали его мысли. Все эти детали привели к общему мнению о дате создания – октябрь 1797 года. Иногда в качестве даты создания называют май 1798 года, поскольку первое письменное упоминание о стихотворении содержится в дневнике Дороти Вордсворт, датированном октябрем 1798 года. Также была предложена дата – октябрь 1799 года, поскольку к тому времени Колридж мог ознакомиться с "Талабой-разрушителем" Роберта Саути, произведением, которое опиралось на те же источники, что и "Кубла-хан". В оба эти периода времени Колридж вновь находился в районе фермы Эш, недалеко от церкви Калбоун, где он последовательно описывал процесс создания стихотворения. Тем не менее, дата создания – октябрь 1797 года – считается более общепринятой.
Сочинение во сне
В сентябре 1797 года Колридж жил в Нетер-Стоуи на юго-западе Англии и проводил большую часть времени, гуляя по близлежащим холмам Кванток с коллегой-поэтом Уильямом Вордсвортом и сестрой Вордсворта Дороти (его маршрут сегодня известен как «Дорога Колриджа»). В какой-то момент между 9 и 14 октября 1797 года, когда Колридж утверждал, что завершил трагедию «Озорио», он покинул Стоуи и отправился в Линтон. По пути обратно он заболел и отдохнул на ферме Эш, расположенной недалеко от церкви Калбоун, одном из немногих мест, где можно было укрыться от непогоды. Далее в отрывке приводится знаменитое описание прерывания: «В этот момент его, к несчастью, вызвали по делу из Порлока, и, вернувшись в свою комнату, он к своему большому удивлению и досаде обнаружил, что, хотя он все еще сохранял смутное и неясное воспоминание об общей идее видения, за исключением нескольких разрозненных строк и образов, все остальное исчезло». В рассказе Колриджа есть некоторые нестыковки, особенно утверждение о наличии у него экземпляра «Покупок». Это была редкая книга, маловероятно, что она оказалась в «одиноком фермерском доме», да и вряд ли кто-то взял бы ее с собой в дорогу – фолиант был тяжелым и насчитывал почти 1000 страниц. Возможно, Колридж просто помнил слова из «Покупок», а описание чтения книги непосредственно перед сном было призвано показать, что тема пришла к нему спонтанно. Критики также отмечают, что в отличие от рукописи, где говорится о приеме двух зерен опиума, в печатной версии этой истории лишь упоминается, что «вследствие легкого недомогания ему был прописан аноди́н». Колридж предстает как мечтатель, читающий старинные сказания, а не как опиумный наркоман. Описанные эффекты опиума, напротив, указывают на то, что он не был знаком с его воздействием. По мнению некоторых исследователей, вторая строфа стихотворения, служащая заключением, была написана позднее и, возможно, не связана с первоначальным сном.
Публикация
После написания стихотворения Колридж периодически читал его друзьям, в том числе Вордсвортам в 1798 году, но не стремился к публикации. В 1808 году анонимный автор «Месячного репертуара английской литературы» процитировал две строки из него в книжной рецензии. Стихотворение было отложено до 1815 года, когда Колридж собрал рукописи своих стихотворений для сборника под названием «Сивиллины листы». В этот том оно не вошло, но Колридж прочитал стихотворение лорду Байрону 10 апреля 1816 года. Ли Хант, поэт и эссеист, был свидетелем этого события и написал: «Однажды утром он читал «Кубла-хана» лорду Байрону в доме его лорда на Пикадилли, когда я случайно оказался в другой комнате. Я помню, как Байрон отошел от него, глубоко пораженный стихотворением, и сказал, как замечательно он умеет говорить. Такое впечатление произвел он на всех, кто его слышал». Байрон убедил Колриджа опубликовать стихотворение, и 12 апреля 1816 года был заключен контракт с издателем Джоном Мюрреем на 80 фунтов стерлингов. В предисловии к «Кубла-хану» объяснялось, что оно напечатано «по просьбе поэта, имеющего большую и заслуженную известность, и, по мнению самого автора, скорее из психологического любопытства, чем из-за каких-либо предполагаемых поэтических достоинств». Жена Колриджа не одобряла публикацию, она писала Томасу Пулу: «О, когда же он когда-нибудь подарит своим друзьям что-нибудь, кроме боли? Он был настолько неразумен, что опубликовал фрагменты своих «Кристабель» и «Кубла-хана». Мы все были крайне огорчены, когда прочитали объявление об этом». Чарльз Лэмб, поэт и друг Колриджа, выразил смешанные чувства, опасаясь, что печатная версия стихотворения не сможет передать силу устного исполнения. Лэмб написал Вордсворту: «Колридж печатает «Кристабель» по рекомендации лорда Байрона Мюррею, вместе с тем, что он называет видением «Кубла-хана», которое он повторяет так очаровательно, что оно озаряет и приносит Небесные и Елисейские рощи в мою гостиную, когда он поет или рассказывает его. Но есть наблюдение: «никогда не рассказывай свои сны», и я почти боюсь, что «Кубла-хан» — это сова, которая не вынесет дневного света. Боюсь, что оно будет раскрыто светом типографии и четким переводом в буквы, оказавшись не лучше, чем бессмыслица или отсутствие смысла». «Кубла-хан» был опубликован вместе с «Кристабель» и «Страданиями сна» 25 мая 1816 года. Колридж добавил подзаголовок «Фрагмент», чтобы защититься от критики за незавершенность стихотворения. Оригинальное опубликованное издание было разделено на 2 строфы, первая из которых заканчивается строкой 30. Стихотворение было напечатано четыре раза при жизни Колриджа, последний раз — в его «Поэтических произведениях» 1834 года. В окончательном издании Колридж добавил расширенный подзаголовок «Или Видение во сне. Фрагмент». Вместе с «Кубла-ханом» было напечатано предисловие, в котором утверждалось, что строки были даны Колриджу во сне. В некоторых более поздних антологиях поэзии Колриджа предисловие было опущено вместе с подзаголовком, указывающим на его фрагментарность и сновидческую природу. Иногда в современных изданиях предисловие включается, но без первого и последнего абзацев.
Покупки и Марко Поло
Книга, которую читал Кольридж перед сном, называлась "Пурхас, его паломничества, или отношения о мире и религиях, наблюдаемых во все времена и в местах, открытых от сотворения до настоящего времени", написанная английским священнослужителем и географом Сэмюэлем Пурхасом и опубликованная в 1613 году. В книге содержалось краткое описание Ксанаду, летней столицы монгольского правителя Кублай-хана. В предисловии Кольридж указывает, что читал следующее предложение, или слова того же содержания, в "Паломничестве" Пурхаса: "Здесь хан Кубла повелел построить дворец и величественный сад. И таким образом десять миль плодородной земли были окружены стеной". Кольридж называет неверную книгу Пурхаса (Пурхас написал три книги: "Паломничество", "Паломник" и "Паломники"; последняя – его сборник путевых рассказов) и неточно цитирует строку. Текст о Ксанаду в "Паломничестве" Пурхаса, который Кольридж признал, что не помнил точно, гласил: В Ксанду Кублай-хан воздвиг величественный дворец, окруженный стеной, охватывающей шестнадцать миль равнины, где были плодородные луга, приятные источники, восхитительные ручьи и всякого рода дичь и звери для охоты, а в самом центре – роскошный дом для увеселений, который можно было перемещать с места на место. Эта цитата основана на трудах венецианского исследователя Марко Поло, который, как считается, посетил Ксанаду около 1275 года. Примерно в 1298–1299 годах Марко Поло продиктовал описание Ксанаду, включающее следующие строки: "И когда вы проедете три дня от города, упомянутого ранее (Камбалу, или современный Пекин), между северо-востоком и севером, вы придете в город под названием Чанду, который был построен правящим ханом. В этом месте находится очень красивый мраморный дворец, комнаты которого все позолочены и расписаны фигурами людей, зверей и птиц, а также разнообразными деревьями и цветами, все выполнено с таким изысканным искусством, что вы рассматриваете их с восторгом и изумлением. Вокруг этого дворца построена стена, охватывающая площадь в 16 миль, а внутри парка есть фонтаны, реки и ручьи, и красивые луга со всеми видами диких животных (за исключением свирепых), которых император приобрел и поместил там для пропитания своих соколов и ястребов, которых он там держит. Марко Поло также описал большой портативный дворец, сделанный из позолоченного и лакированного тростника или бамбука, который можно было быстро разобрать и переместить с места на место. Марко Поло описал его следующим образом: "Кроме того, в месте в парке, где есть очаровательный лес, у него есть другой дворец, построенный из тростника, который я должен описать. Он позолочен со всех сторон и очень тщательно отделан внутри. Он стоит на позолоченных и лакированных колоннах, на каждой из которых находится дракон, весь позолоченный, хвост которого прикреплен к колонне, а голова поддерживает архитрав, а когти также вытянуты вправо и влево, чтобы поддержать архитрав. Крыша, как и все остальное, сделана из тростника, покрытого лаком настолько прочным и превосходным, что никакой дождь не испортит его. Эти тростники имеют около 3 ладоней в окружности и от 10 до 15 шагов в длину. Их разрезают поперек у каждого узла, а затем куски раскалывают, чтобы из каждого получить две полые плитки, и этими плитками крыша покрывается; только каждую такую тростниковую плитку нужно прибивать, чтобы ветер не сорвал ее. В общем, весь дворец построен из этих тростников, которые (следует упомянуть) также служат для множества других полезных целей. Конструкция дворца такова, что его можно быстро разбирать и снова собирать, и его можно разобрать на части и перевезти туда, куда прикажет император. Когда он воздвигнут, его укрепляют более чем 200 шелковыми веревками, чтобы он не пострадал от ветра. Государь пребывает в этом парке, иногда живя в мраморном дворце, а иногда в тростниковом дворце в течение трех месяцев в году, а именно июня, июля и августа, предпочитая эту резиденцию, потому что там ни в коем случае не жарко, на самом деле это очень прохладное место. Когда наступает 28-й день Луны августа, он уходит, и тростниковый дворец разбирают". Это был "роскошный дом для увеселений", упомянутый Пурхасом, который Кольридж превратил в "величественный купол наслаждений". Что касается орфографии, печатная версия Кольриджа отличается от орфографии Пурхаса, который называет татарского правителя "Кублай Кан", и от орфографии, используемой Мильтоном, "Катайский Кан". В его оригинальной рукописи имя написано "Кубла Хан", а место – "Ксанаду".
Гора Абора
В рукописи Крю (ранней непубликованной версии поэмы) абиссинская служанка поет о горе Амара, а не об Аборе. Гора Амара – настоящая гора, сегодня известная как Амба Гешен, расположенная в регионе Амхара современной Эфиопии, ранее известной как Абиссинская империя. Это была естественная крепость, где находились королевская сокровищница и королевская тюрьма. Сыновья эфиопских императоров, за исключением наследника, содержались там под стражей, чтобы предотвратить государственный переворот против отца, до его смерти. Гору Амара посетил португальский священник, исследователь и дипломат Франсиско Альварес (1465–1541) между 1515 и 1521 годами, с миссией встретиться с христианским королем Эфиопии. Его описание горы Амара было опубликовано в 1540 году и вошло в сборник "Паломничества" (Purchas, his Pilgrimes), книгу, которую читал Кольридж перед написанием "Кубла-хана". Альварес писал: «Обычай таков, что всех сыновей королей, кроме наследников, как только они вырастают, немедленно отправляют на огромную скалу, находящуюся в провинции Амара, где они проводят всю свою жизнь и никогда не покидают ее, за исключением случая, когда правящий король умирает без наследников». Гора Амара также упоминается в "Потерянном рае" Мильтона, где она именуется «по некоторым предположениям / Истинным раем под эфиопскими широтами», где абиссинские цари держат своих детей под охраной. Гора Амара находится в том же регионе, что и озеро Тана, источник реки Голубой Нил. Эфиопская традиция утверждает, что Голубой Нил – это река Гихон из Библии, одна из четырех рек, вытекающих из Эдемского сада, согласно Книге Бытия, где говорится, что Гихон протекает через царство Куш – библейское название Эфиопии и Судана. Хотя Голубой Нил очень далек от трех других рек, упомянутых в Бытие 2:10–14, эта вера привела к установлению связи в английской литературе XVIII и XIX веков между горой Амара и Раем.
Абиссинская служанка
Абиссинская служанка напоминает описание Леути, которое Колридж дает в другом стихотворении, написанном примерно в то же время, – «Леути». Связь между Леути и абиссинской служанкой позволяет предположить, что служанка была задумана как замаскированный образ Мэри Эванс, которая впервые появляется в качестве объекта любви в стихотворении Колриджа «Вздох» 1794 года. В этих стихотворениях Эванс предстает как объект сексуального желания и источник вдохновения. Она также схожа с более поздним персонажем многих стихотворений Колриджа, Асрой, прототипом которой была Сара Хатчинсон. Литературными предшественниками абиссинской служанки можно считать описание в «Аифиопской истории» Гелиодора, где изображена «молодая дама, сидящая на скале, столь редкой и совершенной красоты, что ее можно было бы принять за богиню, и хотя ее нынешнее горе угнетало ее глубокой печалью, в величии ее страданий легко было увидеть величие ее мужества: лавровый венок украшал ее голову, а колчан в шарфе висел за спиной». Ее описание в стихотворении также соотносится с Изидой из «Метаморфоз» Апулея и с индианкой из «Эндимиона» Джона Китса, которая оказывается богиней луны.
Другие источники
15 апреля 1797 года Чарльз Лэмб предоставил Колриджу копию его "Видение покаяния" – стихотворения, в котором обсуждался сон, содержащий образы, сходные с теми, что встречаются в "Кубла-Хане". Это стихотворение могло подтолкнуть Колриджа к идее создания поэмы о сне, повествующей о фонтанах, святости и даже о поющей печальную песню женщине. Существуют также явные литературные связи с другими произведениями, включая "Потерянный рай" Джона Мильтона, "Расселас" Сэмюэля Джонсона, "Африканские эклоги" Томаса Чаттертона, "Путешествия Уильяма Бартрама по Северной и Южной Каролине". В частности, описания Колриджа извилистых ручейков, благоухающих деревьев и фонтана (фактически – мощного источника) являются близкими перефразировками описания Бартрамом болотистой местности в одном из посещенных им штатов. Также прослеживаются связи с "Священной теорией Земли" Томаса Бернета, "Краткое пребывание в Швеции" Мэри Уолстонкрафт, диалогами Платона "Федр" и "Ион", "Историей Индостана" Роберта Мориса и "Эфиопской историей" Гелиодора. В поэме также содержатся аллюзии на Новый Иерусалим из Книги Откровений и на рай из "Сна в летнюю ночь" Уильяма Шекспира. Источники, использованные для "Кубла-Хана", также применяются Колриджем в "Риме древнего моряка". Сам опиум также рассматривается как "источник" многих особенностей поэмы, в частности, её хаотичности. Эти черты перекликаются с произведениями других современников, употреблявших опиум, таких как Томас де Квинси и Шарль Бодлер. На Колриджа могла повлиять и местность Кульбоун-Комб с её холмами, оврагами и другими особенностями, включая "мистические" и "священные" места в этом регионе. Среди географических влияний – река, которую связывают с Альфеем в Греции и которая напоминает Нил, а также пещеры, сопоставимые с пещерами в Кашмире.
Фрагментация
Согласно рассказу Колриджа, стихотворение является незавершенным фрагментом. Изначально, как он говорит, его сон включал от 200 до 300 строк, но он смог сочинить лишь первые 30, прежде чем был прерван. Вторая строфа не обязательно является частью первоначального сна и относится к сновидению в прошедшем времени. «Кубла Хан» также соотносится с жанром фрагментарной поэзии, внутренние образы которой усиливают идею фрагментации, присутствующую в форме стихотворения. Самопровозглашенная фрагментарность стихотворения, в сочетании с предупреждением Колриджа о нем в предисловии, превращает «Кубла Хан» в «антипоэму» – произведение, лишенное структуры и порядка, которое оставляет читателя в замешательстве, а не просветленным. Однако, это стихотворение мало связано с другими фрагментарными произведениями, написанными Колриджем. Первые строки стихотворения написаны ямбическим тетраметром, при этом начальная строфа опирается на сильные ударения. В строках второй строфы используются более легкие ударения, чтобы увеличить темп стиха и отделить их от размеренного ритма предыдущих строк. В стихотворении также наблюдается резкий переход после 36-й строки, который формирует вторую строфу и переводит повествование от рассказа о Кубла Хане в третьем лице к размышлениям поэта о своей роли. Без предисловия эти две строфы образуют два отдельных стихотворения, связанных между собой, но лишенных единства. Это не означает, что они были бы совершенно разными стихотворениями, поскольку прием использования отдельных частей, перекликающихся друг с другом, встречается в жанре одального гимна, как, например, в поэзии других романтиков, таких как Джон Китс или Перси Биши Шелли. Однако, одальный гимн, используемый другими авторами, обладает большей внутренней целостностью, а Колридж верил в написание органически единой поэзии. Возможно, Колридж был недоволен отсутствием единства в стихотворении и добавил замечание о его структуре в предисловие, чтобы объяснить свои мысли.
Звук
Язык стихотворения отличается высокой стилизацией с сильным акцентом на звуковые приемы, которые меняются между исходными двумя строфами. В стихотворении используется множество техник, основанных на звуке, включая вариации однокоренных слов и хиазм. В частности, в стихотворении подчеркивается использование звука "æ" и подобных модификаций стандартного звука "a", чтобы придать ему звучание, ассоциирующееся с Азией. Рифменная схема, обнаруженная в первых семи строках, повторяется в первых семи строках второй строфы. В стихотворении активно используются ассонанс и аллитерация, особенно в первой строке: "In Xanadu did Kubla Khan". Подчеркнутые звуки "Xan", "du", "Ku", "Khan" содержат ассонанс в последовательности a u u a, имеют два рифмующихся слога ("Xan" и "Khan") и используют аллитерацию с именем "Kubla Khan" и повторение звука "d" в словах "Xanadu" и "did". Чтобы объединить строку, звук "i" в слове "In" повторяется в слове "did". В последующих строках нет такой же степени симметрии, но они опираются на ассонанс и рифмы. Хотя строки взаимосвязаны, рифма и длина строк нерегулярны.
Поэтическое воображение
Одна теория утверждает, что "Кубла Хан" – это размышление о поэзии, и две его части посвящены двум типам стихотворений. Сила воображения – ключевой элемент этой темы. Поэма воспевает творчество и способность поэта ощущать связь со Вселенной посредством вдохновения. Как поэт, Колридж занимает неопределенную позицию, будучи либо властелином своих творческих сил, либо их рабом. Город-купол символизирует воображение, а вторая строфа – взаимоотношения поэта и общества. Поэт отделяется от остального человечества, познав силу созидания и увидев видения истины. Это разделение порождает конфликтные отношения с аудиторией, поскольку поэт стремится подчинить слушателя гипнотической силой. Акцент поэмы на воображении как предмете поэзии, на контрастах в райском окружении и на обсуждении роли поэта – благословенного или проклятого воображением – оказал влияние на многие произведения, в том числе "Дворец Искусства" Альфреда Теннисона и византийские поэмы Уильяма Батлера Йейтса. Существует также тесная связь с идеей ухода в воображение, представленной в "Ламии" Китса и в "Дворце Искусства" Теннисона. Предисловие, добавленное к поэме, связывает идею рая как воплощения воображения с землей Порлока, утверждая, что даже бесконечное воображение может быть прервано "человеком, занятым делами". Предисловие позволяет Колриджу оставить поэму фрагментом, что отражает неспособность воображения создать полные образы или достоверно отразить реальность. Поэма не повествует об акте творения, а представляет собой фрагментарный взгляд, раскрывающий механизм этого акта: как поэт создает язык и как он соотносится с самим собой. Используя воображение, поэма затрагивает вопросы тирании, войны и контрастов, существующих в раю. Военный мотив может быть метафорой поэта, ведущего состязательную борьбу с читателем, стремясь навязать ему свое видение и идеи. Творческий процесс, описывающий мир воображения и мир понимания, является неотъемлемой частью идеи воображения в поэме. Поэт, в системе Колриджа, способен переходить из мира понимания, где обычно пребывают люди, в мир воображения посредством поэзии. Когда рассказчик описывает "голоса предков, предвещающие войну", эта идея принадлежит миру понимания, или реальному миру. В целом, поэма связана с верой Колриджа во вторичное воображение, способное привести поэта в мир воображения, и является одновременно описанием этого мира и описанием того, как поэт входит в него. Воображение, как оно представлено во многих произведениях Колриджа и Вордсворта, включая "Кубла Хан", раскрывается через метафору воды, а использование реки в "Кубла Хане" соотносится с использованием ручья в "Прелюдии" Вордсворта. Водная образность также связана с божественным началом и природой, и поэт способен черпать силу из природы, в отличие от Кубла Хана.
Природа рая
Хотя земля и является творением рук человеческих, местом искусственных "наслаждений", мимо нее протекает естественная, "священная" река. Строки, описывающие реку, обладают отчетливо отличным ритмом от остального текста. Она также может символизировать темную сторону души, разлагающее влияние власти и господства. Фонтаны часто олицетворяют зарождение жизни, и в данном случае могут представлять собой мощное творчество. Поскольку этот фонтан завершается смертью, он может просто символизировать жизненный путь человека – от бурного рождения до печального конца. Ярлотт утверждает, что война – это расплата за стремление к удовольствиям, или же просто столкновение настоящего с прошлым. Несмотря на то, что внешний вид Ксанаду представлен в образах тьмы и на фоне Мертвого моря, мы вспоминаем о "чуде" и "наслаждении" творения Кубла-хана. Видение мест, включая купол, пещеру и фонтан, напоминает апокалиптическое откровение. Вместе, природные и рукотворные структуры образуют чудо природы, представляя собой смешение противоположностей – саму суть творчества. В третьей строфе рассказчик становится пророческим, упоминая о видении неизвестной "абиссинской девы", поющей о "горе Абора". Гарольд Блум предполагает, что этот отрывок раскрывает стремление рассказчика соперничать со способностью Хана к созиданию. Женщина также может быть аллюзией на Мнемозину, греческую персонификацию памяти и мать муз, напрямую отсылая к признанной Колриджем борьбе с написанием этого стихотворения по памяти, на основе увиденного во сне. Последующий отрывок упоминает неназванных свидетелей, которые также могут услышать это и, таким образом, разделить видение рассказчика – воссозданного, эфирного Ксанаду. Гарольд Блум полагает, что сила поэтического воображения, превосходящая природу и искусство, наполняет рассказчика и дарует ему возможность поделиться этим видением с другими посредством своей поэзии. Таким образом, рассказчик возвышается до внушающего трепет, почти мифического статуса, как тот, кто познал райский Эдем, доступный лишь тем, кто в равной степени овладел этими творческими силами. В традиции, из которой черпал вдохновение Колридж, татары, подвластные Кубла-хану, изображались как нецивилизованные поклонники солнца, связанные с родом отверженных – Каина или Хама. Согласно этой традиции, татары поклоняются солнцу, поскольку оно напоминает им о рае, и строят сады, стремясь воссоздать рай. Татары связаны с иудео-христианскими представлениями о Первородном грехе и Эдеме: Кубла-хан происходит от рода Каина и падш, но стремится преодолеть это состояние и вновь обрести рай, создав замкнутый сад. Это место описывалось в негативном ключе и воспринималось как несовершенное подобие рая, а этическая система Колриджа не связывала удовольствие с радостью или божественным. Однако Колридж изображает Хана в мирном свете, как гениального человека. Он стремится проявить свою мощь, но делает это, создавая собственную версию рая. Описание и традиция противопоставляют демоническое и гениальное в поэме, и Хан – правитель, неспособный воссоздать Эдем. Купол, как описано в "Истории Индостана", был связан с культом природы, поскольку отражает форму вселенной. Колридж верил в связь между природой и божественным, но считал, что единственным куполом, достойным венчания храма, является небо. Он полагал, что купол – это попытка укрыться от идеала и сбежать в частное творение, а купол Кубла-хана – это недостаток, мешающий ему по-настоящему соединиться с природой. В трудах Пурхаса не упоминается купол, а лишь "дом наслаждений". Использование купола вместо дома или дворца может представлять собой наиболее искусственную конструкцию и подчеркивать отчужденность строителя от природы. Однако Колридж считал, что купол может быть положительным символом, если он связан с религией, но купол Хана – это символ аморальных удовольствий и бесцельной жизни, поглощенной чувственностью и наслаждениями.
Критический отклик
С течением времени восприятие «Кублы Хана» существенно изменилось. Первоначальные отзывы о поэме были сдержанными, несмотря на похвалу таких известных личностей, как лорд Байрон и Вальтер Скотт. Поэма выходила в нескольких изданиях, но, как и другие его стихотворения, опубликованные в 1816 и 1817 годах, имела низкие продажи. Первоначальные рецензенты отмечали некоторую эстетическую привлекательность поэмы, но в целом считали её незначительной. Однако, когда критики стали рассматривать творчество Колриджа в целом, «Кублы Хан» все чаще выделялся для похвалы. Положительная оценка поэмы в XIX и начале XX веков рассматривала её как чисто эстетический объект, который следует ценить за его яркие чувственные переживания.
Во время жизни Колриджа
Литературные рецензии на момент первой публикации сборника в целом отвергли его. К моменту публикации стихотворения сформировалось новое поколение критических журналов, включая «Эдинбургский журнал Блэквуда», «Эдинбургский обзор» и «Квартальный обзор», с критиками, более склонными к провокациям, чем их предшественники. Эти критики были настроены враждебно к Кольриджу из-за расхождения политических взглядов, а также из-за рекламной статьи, написанной Байроном о публикации «Christabel». Первым из негативных отзывов был написан Уильям Хазлитт, литературный критик и писатель-романтик, который критиковал фрагментарность произведения. Хазлитт утверждал, что стихотворение «не доходит до конца» и что «из-за избытка способностей [Кольридж] почти ничего не делает» со своим материалом. Последующие рецензии, продолжавшие публиковаться в 1816 году, также были в лучшем случае сдержанными. Поэма получила лишь ограниченную похвалу за «некоторые игривые мысли и причудливые образы», а также отмечалось, что она «обладает богатым восточным колоритом и гармонией», но в целом считалась непримечательной. Эти ранние рецензенты в целом принимали рассказ Кольриджа о том, что стихотворение было написано во сне, но отвергали его значимость, отмечая, что многие другие переживали подобные опыты. Более чем в одной рецензии высказывалось мнение, что этот сон не стоил публикации. Более позитивные оценки поэмы стали появляться, когда современники Кольриджа оценили его творчество в целом. В октябре 1821 года Ли Хант выделил «Кубла-хана» как одно из лучших произведений Кольриджа, отметив красоту и мечтательность стихотворения. В рецензии на поэтические произведения Кольриджа 1830 года его хвалили за «мелодичную версификацию», описывая ее как «совершенную музыку». В рецензии 1834 года, опубликованной вскоре после смерти Кольриджа, также высоко оценили музыкальность «Кубла-хана». Эти три более поздние оценки «Кубла-хана» более позитивно отреагировали на описание Кольриджем процесса написания стихотворения во сне, рассматривая это как дополнительную грань поэзии. Холл Кейн, в своем обзоре 1883 года оригинальной критической реакции на «Christabel» и «Кубла-хана», похвалил стихотворение и заявил: «Несомненно, следует признать, что негативная критика «Christabel» и «Кубла-хана», представленная здесь, выходит за рамки всякой терпимости, будь то насмешки или шутки. Трудно приписать такой ошибочный вердикт чистой невежественности. Даже если мы учтем предрассудки критиков, чей единственный энтузиазм был направлен на «изящную и тонкую правильность По», вряд ли можно поверить, что изысканное искусство, которое является одним из наших самых ценных достояний, могло подвергнуться столь язвительной критике без злонамеренного вмешательства личной неприязни». В рецензии на анализ Кольриджа, выполненный Х. Д. Трейлом в «Английских литераторах», анонимный рецензент написал в 1885 году в «Вестминстерском обзорном журнале»: «Относительно дикой поэмы о сновидениях «Кубла-хан», то это не более чем психологическое любопытство, и, возможно, только в отношении завершенности его метрической формы». Любители поэзии думают иначе и слушают эти замечательные строки как голос самой Поэзии. Критики конца XIX века благоволили стихотворению и считали его одним из лучших произведений Кольриджа. Обсуждая «Christabel», «Риму древнего моряка» и «Кубла-хана», анонимный рецензент в октябрьском выпуске «The Church Quarterly Review» за 1893 год утверждал: «В этих стихотворениях Кольридж достигает мастерства языка и ритма, которое нигде больше в его творчестве не проявляется так отчетливо». В 1895 году Эндрю Ланг проанализировал «Письма Кольриджа» в дополнение к «Кубла-хану», «Christabel» и «Риме древнего моряка» Кольриджа, сказав: «все эти стихотворения "чудесны"; все, кажется, были "даны" дремлющим "подсознанием" Кольриджа. Самые ранние произведения не предвещают этих чудес. Они исходят из того, что является самым древним в природе Кольриджа, его незваной и неудержимой интуиции, волшебной и редкой, яркой, нежели обычный взгляд на обыденные вещи, сладостной, чем звук услышанного». В 1897 году Г. Э. Вудбери заявил, что «Christabel», «Рима древнего моряка» и «Кубла-хан» «являются чудесными творениями его гения. В них можно увидеть и вновь созданный мир природы, и драматический метод и интерес. Для целей анализа достаточно признать, что нигде больше в творчестве Кольриджа, кроме этих и в меньшей степени в нескольких других случаях, не встречаются эти высокие качества». Говоря об этих трех стихотворениях, он утверждал, что они «обладают, кроме того, богатством красоты в деталях, изящным слогом, текучей мелодией, чувством, мыслью и образами, которые принадлежат только поэзии высшего порядка, и которые слишком очевидны, чтобы требовать каких-либо комментариев. «Кубла-хан» — это стихотворение того же рода, в котором мистический эффект достигается почти исключительно за счет пейзажа».
1920-е - 1930-е годы
В 1920-х годах был проведен анализ поэмы, подчеркнувший ее силу. В книге «Дорога к Ксанаду» (1927), посвященной исследованию «Римы древнего моряка» и «Кубла-хана», Джон Ливингстон Лоуэс утверждал, что эти стихотворения были «двумя из самых замечательных произведений на английском языке». Обращаясь к контексту создания этих работ, он утверждал: «Колеридж как личность, следует сразу сказать, имеет для нас второстепенное значение; наша тема – это значительный процесс, а не сам человек. Но удивительный modus operandi его гения, в новом свете, который я надеюсь предложить, становится как бы абстрактной и краткой хроникой деятельности творческой способности». После анализа различных аспектов поэмы Лоуэс заявил: «Фрагмент завершается с ярким и захватывающим образом. И вместе с ним, для всех, кроме Колериджа, заканчивается мечта. «Земля рождает пузыри, как вода, и это одно из них». «Кубла-хан» настолько близок к волшебству, насколько мы можем приблизиться к нему в этом скучном мире. И над ним распростерт блеск, усиленный во сне до невообразимых пределов, отдаленного во времени и пространстве – это призрачное присутствие таинственного и великолепного Прошлого, которое, как читал Колеридж, нависало над непостижимым Нилом, над купольными павильонами в Кашмире и над исчезнувшим великолепием Ксанаду». Он продолжил, описывая силу поэмы: «Ни купол, ни река, ни пропасть, ни фонтан, ни ледяные пещеры, ни развевающиеся волосы – ни одна из этих вещей, ни их сочетание не содержат в себе тайного ключа к чувству невыразимого колдовства, пронизывающего поэму. Это нечто гораздо более неуловимое, в которое, кто знает, вошли бесследные, призрачные воспоминания. Поэма пропитана чудесами всех волшебных путешествий Колериджа». Затем Лоуэс заключил о двух произведениях: «Даже в магических сорока пяти строках «Кубла-хана» визуализирующая энергия не проявляется так интенсивно, как в «Древнем моряке». Но каждая кристально ясная картина там является неотъемлемой частью заранее продуманного и сознательно разработанного целого. В «Кубла-хане» связанные и переплетающиеся образы свободно и величественно струятся, подобно пульсирующим, колеблющимся знамёнам Севера. И их зрелище столь же бессмысленно, сколь и великолепно. Есть слава «Кубла-хана», и есть слава «Древнего моряка», как одна звезда отличается от другой по своему сиянию». Джордж Уотсон в 1966 году утверждал, что анализ Лоуэса этих поэм «останется вечным памятником исторической критике». Также в 1966 году Кеннет Бёрк заявил: «Считайте меня среди тех, кто видит в этом стихотворении и чудо, и произведение, «в принципе» завершенное». Т. С. Элиот подверг критике репутацию «Кубла-хана» и вызвал споры в литературной критике своим анализом поэмы в эссе «Происхождение и назначение поэзии» из сборника «Использование поэзии и критики» (1933): «То, как написана поэзия, насколько нам известно об этих туманных вопросах, не дает нам представления о ее ценности. Вера в мистическое вдохновение ответственна за преувеличенную славу «Кубла-хана». Образы этого фрагмента, независимо от их происхождения в чтении Колериджа, погрузились в глубины его чувств, были там насыщены, преобразованы и вновь вынесены на свет». Он продолжает объяснять: «Но они не используются: поэма не написана. Один стих не является поэзией, если он не является стихотворением из одного стиха; и даже самая прекрасная строка черпает свою жизнь из своего контекста. Организация необходима не меньше, чем «вдохновение». Воссоздание слова и образа, которое происходит спорадически в поэзии такого поэта, как Колеридж, происходит почти непрерывно у Шекспира». Он продолжил: «Мы можем бесконечно спорить о том, что это значит, но мало кто сомневается, стоит ли стихотворение затраченных усилий, или стоит ли иметь это значение. Пока сохраняется ощущение, что там есть что-то глубоко важное, вызов – разгадать это – оказывается непреодолимым».
1940-е - 60-е годы
В 1940-х и 1950-х годах критики сосредоточились на технике стихотворения и на том, как она соотносится с его смыслом. В 1941 году Г. В. Найт утверждал, что «Кубла-хан» «не требует защиты. В нем есть варварское и восточное великолепие, которое проявляется с радостной силой и подлинностью, слишком часто отсутствующей в поэмах-видениях, созданных в христианской традиции». Хамфри Хаус в 1953 году высоко оценил поэму и сказал о ее начале: «Весь отрывок полон жизни, поскольку стих обладает необходимой энергией и необходимым контролем. Сочетание энергии и контроля в ритме и звучании поистине велико», и что слова Колриджа «так полно передают ощущение неисчерпаемой энергии, то спадающей, то поднимающейся, но сохраняющейся благодаря собственному пульсу». Также в 1953 году Элизабет Шнайдер посвятила свою книгу анализу различных аспектов поэмы, включая различные звуковые приемы. Обсуждая качество стихотворения, она написала: «Иногда мне кажется, что мы слишком углубляемся в идею Колриджа о «балансе или примирении противоположных или диссонирующих качеств». Однако мне приходится возвращаться к этому здесь, поскольку своеобразный вкус «Кубла-хана» с его аурой тайны можно частично описать с помощью этой удобной фразы. Но и «примирение» не происходит. Фактически, его избегают. Вместо этого мы имеем сам дух «колебания». Продолжая, она утверждала: «Поэма – это душа двойственности, само колебание; и, вероятно, это ее самое глубокое значение. При создании этого эффекта форма и содержание тесно переплетены. Неровные и неточные рифмы, а также различная длина строк играют определенную роль. Более важен музыкальный эффект, в котором плавное, скорее быстрое движение вперед подчеркивается соотношением грамматической структуры со строкой и рифмой, но с самого начала замедляется и отбрасывается назад». В 1959 году Джон Бир описал сложный характер поэмы: ««Кубла-хан» – это не бессмысленное грезовидение, а поэма, настолько насыщенная смыслом, что детальное разъяснение представляется чрезвычайно трудным». В ответ на Хауса Бир утверждал: «Можно согласиться с тем, что в фонтане есть образ энергии, но я не согласен с тем, что это творческая энергия высшего порядка». Критики 1960-х годов сосредоточились на репутации поэмы и на том, как она соотносится с другими произведениями Колриджа. В 1966 году Вирджиния Рэдли считала, что Уордсворт и его сестра оказали важное влияние на то, чтобы Колридж создал великое стихотворение: «Почти ежедневное общение с этими замечательными братом и сестрой, казалось, служило катализатором величия, поскольку именно в этот период Колридж задумал свои величайшие поэмы: «Кристабель», «Рима древнего моряка» и «Кубла-хан», настолько самобытные и отличные от его других произведений, что многие поколения читателей знают Колриджа исключительно по ним». Она добавила, что «из всех стихотворений, написанных Колриджем, три не имеют себе равных. Эти три – «Древний моряк», «Кристабель» и «Кубла-хан» – создали ауру, которую невозможно определить, но которую можно справедливо назвать «естественной магией». Что отличает эту поэму от других, так это «словесное воплощение творческого процесса», что делает ее «уникальной даже среди трех поэм высокого воображения». По мнению Рэдли, «поэма искусно создана, как и все поэмы высокого воображения. Противоположности внутри нее разнообразны и эффективны. В тоне поэма противопоставляет тишину шуму. Действие также представляет свои контрасты. Эти, казалось бы, противоположные образы объединяются, чтобы продемонстрировать близость известных и неизвестных миров, двух миров Разума и Воображения». В заключение о стихотворении она утверждала: «В действительности, есть другие «Страхи в одиночестве», чем написанные Колриджем, и есть другие «Морозы в полночь», но нет других «Древних моряков» или «Кубла-ханов», и, вероятно, не будет. При оценке поэзии Колриджа можно легко увидеть и принять, что его репутация навсегда закреплена за поэмами высокого воображения». В том же году, что и Рэдли, Джордж Уотсон утверждал, что «случай с «Кубла-ханом» – пожалуй, самый странный из всех: стихотворение, которое занимает высокое место даже в английской поэзии как произведение упорядоченного совершенства, сам поэт предлагает, почти через двадцать лет после его написания, как фрагмент. Любой может согласиться с тем, что у писателя в голове должно быть много проектов, которые он никогда не осуществит, и большинство писателей достаточно осторожны, чтобы не записывать их; Колридж безрассудно это сделал, так что его плодородие сохранилось как свидетельство бесплодия». Он далее утверждал, что поэма «вероятно, является самой оригинальной поэмой о поэзии на английском языке и первым намеком вне его записных книжек и писем на то, что в двадцатипятилетнем Колридже скрыт великий критик». В заключение о поэме Уотсон заявил: «Триумф «Кубла-хана», возможно, заключается в его уклонениях: он так тонко намекает на критические истины, одновременно смело демонстрируя их. Контрасты между двумя половинами поэмы настолько смелы, что Колридж впервые смог обойтись без языка из прошлого. Это была его собственная поэма, манифест. Читать ее сейчас, с ретроспективой другой эпохи, – значит ощутить предчувствие грядущих критических достижений. Но поэма опережает не только их, но, вероятно, и любого критического утверждения, которое сохранилось. Возможно, она стоит близко к моменту самого открытия». После ответа на утверждения Элиота о «Кубла-хане» Ярлотт в 1967 году утверждал, что «мало кто сомневается в том, стоит ли поэма усилий», прежде чем объяснить, что «двусмысленности, присущие поэме, создают особую проблему критического подхода. Если мы ограничимся тем, что «дано», апеллируя к поэме как к «целому», мы, вероятно, не сможем разрешить ее различные трудности. Следовательно, возникает соблазн искать «внешние» влияния. Проблема со всеми этими подходами заключается в том, что они, как правило, в конечном итоге уводят от самой поэмы». Описывая конкретные детали, он утверждал: «Ритмическое развитие строфы, хотя и технически блестящее, вызывает восхищение, а не восторг. Необычно сильные ударения и резкие мужские рифмы накладывают медленный и торжественный вес на движение ямбических восьмисложников, что резко контрастирует, скажем, с легким быстрым размером последней строфы, где скорость движения соответствует легкости тона».
1970-е годы - настоящее время
Критики в 1970-х и 1980-х годах подчеркивали важность Предисловия, одновременно высоко оценивая само произведение. Норман Фруман в 1971 году утверждал: «Обсуждать «Кубла-хана» как любое другое великое стихотворение было бы бесплодной затеей. На протяжении полутора веков его статус оставался уникальным, шедевром sui generis, воплощающим собственные проблемы интерпретации. Не будет преувеличением сказать, что немалая часть необычайной славы «Кубла-хана» заключена в его предполагаемом чудесном создании. Его Предисловие всемирно известно и использовалось во многих исследованиях творческого процесса как яркий пример того, как стихотворение пришло к нам непосредственно из подсознания». В 1981 году Кэтлин Уилер сопоставила заметку из Крю с Предисловием: «Сопоставляя этот относительно фактический, буквальный и сухой рассказ об обстоятельствах, сопутствовавших рождению поэмы, с опубликованным Предисловием, можно увидеть, чем последнее не является: это не буквальный, сухой, фактический отчет подобного рода, а высоколитературное произведение, придающее стихотворению определенную мистику». В 1985 году Дэвид Джаспер похвалил стихотворение как «одно из его величайших размышлений о природе поэзии и поэтического творчества» и утверждал: «Именно ирония, подрывающая и тревожащая, делает фрагмент романтической литературной формой такой значимости, особенно ярко это проявляется в «Кубла-хане». Говоря о Предисловии, Джаспер утверждал, что оно «глубоко повлияло на понимание поэмы». В 1986 году, частично отвечая Уилер, Чарльз Рзепка проанализировал взаимоотношения между поэтом и аудиторией поэмы, описывая «Кубла-хан» как одно из «трех великих стихотворений Колриджа о сверхъестественном». Он продолжил обсуждение Предисловия: «Несмотря на его очевидную ненадежность как руководства к фактическому процессу создания поэмы, Предисловие, по словам Уилер, все же может навести нас на мысль о том, ‘почему Колридж решил написать Предисловие’. То, что описывает Предисловие, конечно, не фактический процесс создания поэмы, а аналог поэтического творчества как логоса, божественного ‘указа’ или фиата, преобразующего Слово в мир». В 1990-х годах критики продолжали восхвалять стихотворение, многие из них подчеркивали вклад Предисловия в его значение. Дэвид Перкинс в 1990 году утверждал, что «вводная записка Колриджа к «Кубла-хану» объединяет два мифа, обладающих мощным воображаемым воздействием. Миф о потерянной поэме рассказывает о том, как вдохновленное произведение было таинственным образом дано поэту и безвозвратно утрачено». Также в 1990 году Томас Макфарланд заявил: «Судя по количеству и разнообразию критических работ, посвященных интерпретации их значения, в английской литературе, возможно, нет более ощутимо символических стихотворений, чем «Кубла-хан» и «Древний моряк». В 1996 году Розмари Эштон утверждала, что стихотворение является «одним из самых известных стихотворений на языке» и назвала Предисловие «самым известным, но, вероятно, не самым точным предисловием в истории литературы». Ричард Холмс в 1998 году подчеркнул важность Предисловия к поэме, описывая восприятие сборника стихов 1816 года: «Однако ни один современный критик не увидел более широкого значения Предисловия Колриджа к «Кубла-хану», хотя впоследствии оно стало одним из самых знаменитых и спорных описаний поэтической композиции, когда-либо написанных. Подобно письму от вымышленного «друга» в «Биографии», оно блестяще показывает, как сжатый фрагмент может представлять гораздо более масштабный (и даже более таинственный) акт творения». В 2002 году Дж. С. С. Мейс отметил, что «претензия Колриджа на звание великого поэта заключается в постоянном исследовании последствий «Древнего моряка», «Кристабель» и «Кубла-хана» на нескольких уровнях». Адам Сисман в 2006 году поставил под сомнение саму природу стихотворения: «Никто даже не знает, является ли оно завершенным; Колридж описывает его как «фрагмент», но есть основания сомневаться в этом. Возможно, это вообще не стихотворение. Хэзлитт назвал его «музыкальной композицией». Хотя литературные детективы обнаружили некоторые его источники, трудно сказать, о чем на самом деле поэма». Описывая достоинства поэмы и ее фрагментарность, он утверждал: «Поэма самодостаточна: красивая, чувственная и загадочная». В том же году Джек Стиллинджер утверждал, что «Колридж написал всего несколько стихотворений первого ранга — возможно, не более дюжины — и, похоже, относился к ним весьма небрежно. Он держал «Кубла-хан» в рукописи почти двадцать лет, прежде чем предложить его публике «скорее как психологическое любопытство, чем на основании каких-либо предполагаемых поэтических достоинств». Гарольд Блум в 2010 году утверждал, что Колридж писал два типа стихотворений, и что «демоническая группа, более известная, — это триада «Древнего моряка», «Кристабель» и «Кубла-хан». Он продолжает объяснять понятие «демонического»: «Опиум был мстительным демоном или аластором в жизни Колриджа, его темным или падшим ангелом, его эмпирическим знакомством с Сатаной Мильтона. Опиум был для него тем, чем блуждания и моральные рассказы стали для Моряка — личной формой компульсивного повторения. Страсть к раю в «Кубла-хане», похоть Джеральдины к Кристабель — это проявления демонизации Мильтона Колриджем, его контр-возвышенного. Поэтический гений, сам дух гения, Колридж должен видеть как демонический, когда он принадлежит ему, а не Мильтону».
Музыкальные настройки
Отрывки из поэмы были положены на музыку Сэмюэлем Колриджем-Тейлором, Гранвиллом Бантоком, Хамфри Серлом и Полом Туроком; а Чарльз Томлинсон Гриффис сочинил оркестровую поэму в 1912 году (переработанную в 1916 году). Канадская рок-группа Rush напрямую ссылается на поэму в песне 1977 года Xanadu, где рассказчик ищет место под названием "Ксанаду", которое, по его мнению, дарует ему бессмертие. Британская группа Frankie Goes to Hollywood отсылает к поэме в песне Welcome to the Pleasuredome с их одноименного дебютного альбома 1984 года. Однако они изменили цитату на "В Ксанаду Кублай-хан воздвиг чертог наслаждений".