Введение
Американский художник Эдвин Уолтер Дикинсон (11 октября 1891 – 2 декабря 1978) – американский художник и рисовальщик, наиболее известный своими психологически насыщенными автопортретами, быстро написанными пейзажами, которые он называл «премьер ку» (premier coups), и крупными, завораживающими и загадочными картинами с изображением фигур и предметов, написанными с натуры, которым он уделял больше всего времени и внимания. Его рисунки также высоко ценятся и стали предметом первой книги, посвященной его творчеству. Менее известны его портреты и ню, выполненные в технике «премьер ку», его картины среднего размера, созданные целиком из воображения или включающие элементы из его рисунков, либо написанные с натуры в течение нескольких дней или недель, включая натюрморты, портреты других людей – как по заказу, так и без, – и ню. Его стиль живописи, избегавший детализации в пользу пристального внимания к соотношению цветовых масс, испытал сильное влияние примера его учителя Чарльза В. Хоторна. Странные сочетания и смутные намеки на сюжет в его масштабных композициях сравнивали с сюрреализмом, а его «премьер ку» часто приближаются к абстракции, однако Дикинсон противился причислению себя к какому-либо художественному направлению.
Edwin Walter Dickinson (October 11, 1891 – December 2, 1978) was an American painter and draftsman best known for psychologically charged self portraits, quickly painted landscapes, which he called premier coups, and large, hauntingly enigmatic paintings involving figures and objects painted from observation, in which he invested his greatest time and concern. His drawings are also widely admired and were the subject of the first book published on his work. Less well known are his premier coup portraits and nudes, his medium sized paintings done entirely from imagination or incorporating elements from one of his drawings or done from observation over several days or weeks, including still lifes, portraits of others, both commissioned and not, and nudes. His style of painting, which eschewed details in favor of close attention to the relationships between masses of color, was strongly influenced by the example of his teacher Charles W. Hawthorne. The strange juxtapositions and perplexing hints of narrative in his large compositions have been compared to Surrealism, and his premier coups often approach abstraction, but Dickinson resisted being identified with any art movement.
Ранняя жизнь и художественное образование
Дикинсон родился и вырос в Сенека-Фоллс, штат Нью-Йорк, в районе Фингер-Лейкс; его семья переехала в Буффало в 1897 году. Смерть матери от туберкулеза в 1903 году, самоубийство старшего брата, Берджесса, в 1913 году, повторный брак отца в 1914 году с женщиной, значительно моложе его, и гибель близкого друга на войне – все эти события были названы в качестве факторов, повлиявших на темы его поздних работ. В юности Дикинсон полагал, что станет священником, как его отец, но предложение брата о карьере в военно-морском флоте оказалось ему более по душе. После двух неудачных попыток сдать вступительный экзамен в Военно-морскую академию США, в 1911 году он поступил в Лигу студентов-художников, где учился у Уильяма Мерритта Чейза. Летом 1912 и 1913 годов он находился в Провинстауне, штат Массачусетс, где занимался у Чарльза В. Хоторна, и продолжал работать там круглый год с 1913 по лето 1916 года, в 1914 году работая ассистентом Хоторна. Хоторн, сам бывший учеником Чейза и развивавший некоторые его идеи, оказал значительное влияние на живописные методы и взгляды Дикинсона, многие из которых он сохранил в своей дальнейшей преподавательской деятельности. «Автопортрет» Дикинсона 1914 года, как называли его студенты Хоторна, был «грязной головой» – фигурой, выстроенной из цветовых пятен с контровым светом, работающей от центра к краям, а не закрашивающей контуры. Хоторн заставлял своих учеников использовать мастихины и даже пальцы, «как будто живопись только что была изобретена», и не пытаться прорисовывать детали, а устанавливать взаимосвязи между «точками» (то есть пятнами) цвета. От Хоторна Дикинсон научился искать неожиданное и писать без шаблонов, прищуриваться, чтобы определить тональные соотношения, и верить, что картина получится лучше, если остановиться, когда вдохновение угасает, независимо от того, сколько уже сделано. Использование Дикинсоном идей Хоторна в преподавании описал один из его бывших учеников, Фрэнсис Каннингем.
Первая мировая война и европейская поездка
Дикинсон проводил время, обучая живописи в Буффало и работая телеграфистом в Нью-Йорке до поступления на военно-морскую службу в конце 1917 года, которая продолжалась до 1919 года. Первая мировая война прервала планы Дикинсона посетить Европу вместе со своим близким другом и коллегой-художником Гербертом Гросбеком. Пока Дикинсон служил на флоте у побережья Новой Англии, Гросбек отправился в Европу в качестве солдата и погиб в Аргоннском лесу в одной из последних битв войны. Его смерть, казалось, вновь пробудила боль Дикинсона от более ранних потерь матери и брата и повлияла на его дальнейшие работы. После этого, с декабря 1919 года по июль 1920 года, Дикинсон отправился в Париж для изучения искусства, финансируемый подарком от вдовы Гросбека и его родителей, полученным в качестве страховой выплаты после его смерти. Дикинсон также съездил, чтобы посетить его могилу на севере Франции, а затем в Испанию; две картины Эль Греко в Толедо он назвал лучшими из когда-либо виденных им, и это восхищение сохранилось у него на всю жизнь. Особенно глубокое впечатление на Дикинсона произвела тема одной из картин, учитывая его недавнее посещение могилы Гросбека – "Погребение графа Оргаса".
Финансовая нестабильность
Некоторые из ранних работ Дикинсона получили признание, в частности, «Интерьер», который был выставлен в галерее Коркорана в Вашингтоне в 1916 году и в трех других крупных выставочных залах, а также «Старый Бен и миссис Маркс», 1916, показанный в Нью-Йорке в 1917 году и в Музее Люксембург в Париже в 1919 году, где Дикинсон сам её увидел. Однако после возвращения из Европы это признание не продолжилось. Несмотря на финансовую поддержку покровительницы, Эстер Хойт Сойер, Дикинсон испытывал финансовые трудности. В 1924 году он достиг самого низкого положения, когда закончились наследство от матери и средства, полученные от отца. Ему не удалось продать «Юбилей», масштабную картину, над которой он непрерывно работал тринадцать месяцев, и два заказанных портрета – его дяди Чарльза Эванса Хьюза и Чарльза Д. Уолкотта, написанные во время восьминедельного пребывания в Вашингтоне годом ранее, были отклонены. Продажа другой крупной картины («Виолончелист», 1920–21) другу в рассрочку на 500 долларов не позволила ему продолжать заниматься искусством. Однако в июле 1924 года муж Сойер договорился выплачивать Дикинсону ежемесячную зарплату в обмен на право выбирать картины на сумму, эквивалентную этой зарплате. Эта договоренность продолжалась двадцать один год и завершилась только тогда, когда Дикинсон получил постоянную работу преподавателем в Лиге студентов-художников и Купер Юнион в 1945 году. В 1928 году Дикинсон женился на Фрэнсис «Пэт» Фоли вскоре после завершения работы над картиной «Охотники за ископаемыми», над которой он провел 192 сеанса, и которая приобрела значительную известность, когда была выставлена на Международной выставке Карнеги в 1928 году, поскольку её повесили боком – ошибка, повторенная на последующих выставках в 1929 году в Академии изящных искусств Пенсильвании (где ошибка была обнаружена до открытия) и в Нью-Йорке в Национальной академии дизайна, где она вызвала ещё больший переполох, получив приз в таком перевернутом виде. Эстер Сойер организовала продажу работ Дикинсона, особенно рисунков, портретов и пейзажей, своим состоятельным друзьям, а в 1927 году она и её муж приобрели картину Дикинсона «Юбилей», 1920–21, и пожертвовали её художественной галерее Олбрайт-Нокс. В 1930-х годах Дикинсон уделял больше времени своим пейзажам, поскольку их было легче создавать и продавать, чем его более масштабные работы, которые было сложнее выставлять на крупных выставках. В письме Сойер в 1933 году он написал, что надеется жить, рисуя пейзажи. В феврале 1934 года его пригласили принять участие в первой программе для художников в эпоху Великой депрессии – полугодовом проекте «Общественные работы искусства», который предлагал ему еженедельную оплату и выставку картины в Вашингтоне в мае. Он закончил работу вовремя, переработав заброшенную картину, одну из небольшой серии, созданных по воображению на любимую тему – полярные исследования, и изменив её название на «Застрявшая бригантина». Основными картинами этого периода были «Лесная сцена», 1929–1935, которую Эстер приобрела и подарила Корнелльскому университету, и «Композиция с натюрмортом», 1933–1937, которую Сойеры подарили Музею современного искусства в 1952 году. В 1937–1938 годах последовала вторая поездка в Европу с семьей, где он писал пейзажи в южной и северной Франции и посетил Рим, Флоренцию и Венецию, пока опасения по поводу нацистской Германии не прервали его пребывание. Находясь за границей, Дикинсон организовал свою первую персональную выставку в Нью-Йорке в галерее Passedoit. В неё вошли «Виолончелист», «Охотники за ископаемыми», «Лесная сцена», «Застрявшая бригантина», недавно завершенная «Композиция с натюрмортом» (выставленная под оригинальным названием «Фигуры и натюрморт»), пятнадцать пейзажей, отправленных из Франции, и пятнадцать других картин. Выставка получила широкое освещение в прессе, и отзывы критиков были в основном положительными. Год спустя после возвращения семьи Дикинсон купил дом на мысе Код в Уэллфлите, где они останавливались, когда не преподавали в Нью-Йорке.
1943 - 1958 годы
С 1936 по 1942 год Дикинсон ежегодно выставлялся в галерее Passedoit в Нью-Йорке. Это стало возможным благодаря тому, что он не писал крупных, трудоемких работ между окончанием работы над «Композицией с натюрмортом» в 1937 году и началом работы над «Руинами в Дафне» 1 января 1943 года. Сотрудничество прекратилось, поскольку Дикинсон, все еще испытывавший трудности с обеспечением семьи, не получал достаточного дохода от продаж и нуждался в «работе для заработка». В 1944 году он переехал с семьей в Нью-Йорк, надеясь устроиться на преподавательскую работу. В течение первого года он получил несколько коммерческих заказов, включая рисунки для французского журнала, которые были отклонены, и копию фотографии Рузвельта, Черчилля и Чан Кайши. Его жена, Пэт Фоули, устроилась на работу в школу Хьюитта, где проработала до выхода на пенсию в 1966 году, а в 1945 году Дикинсон был принят на работу в три школы, начав период преподавания, который продолжался до его выхода на пенсию в 1966 году. Другой причиной разрыва отношений с Passedoit было то, что он хотел посвятить время работе над новой картиной «Руины в Дафне», над которой он продолжал работать с периодическими перерывами и спадами энтузиазма до 1953 года, в общей сложности проведя 447 сеансов (около 1341 часа). В 1955 году «Руины в Дафне» были приобретены жертвователем и переданы в Метрополитен-музей. В 1958 году Музей американского искусства Уитни приобрел «Охотников за ископаемыми», а в 1988 году музей М. Х. де Янга приобрел «Виолончелиста» – последнюю крупную работу Дикинсона, поступившую в музейную коллекцию (и, наряду с «Руинами в Дафне», одну из немногих картин Дикинсона, обычно представленных широкой публике). В 1948 году он был избран членом Национальной академии дизайна, а в 1950 году стал ее полноправным академиком.
Поздние годы
Дикинсон продолжал преподавать в 1960-х годах, однако к тому времени его продуктивность в живописи значительно снизилась после удаления туберкулезного легкого в 1959 году и возросших требований, связанных с его растущей известностью. Эти требования включали участие в многочисленных персональных и групповых выставках, среди которых особенно значились большая ретроспективная выставка его работ в Бостоне в 1959 году, другая в Нью-Йорке в 1961 году, где было представлено 157 работ и опубликовано тринадцать рецензий, выставка, организованная Музеем современного искусства, которая побывала в двенадцати городах одиннадцати штатов, еще одна ретроспективная выставка в Музее американского искусства Уитни в 1965 году, освещенная девятью критиками, и участие в американской экспозиции на 34-й Венецианской биеннале, где он был главным художником. За этим последовали различные награды, интервью и приглашения с лекциями. Нет никаких свидетельств того, что он писал картины после 1963 года. К 1970 году у него проявились симптомы, указывающие на болезнь Альцгеймера, и он умер в Провинстауне 2 декабря 1978 года.
Стиль
Искусство Дикинсона, всегда основывающееся на изображении, сравнивали с сюрреализмом, но сходство поверхностно. Его чувствительность и эмоциональные связи ближе к романтизму и символизму, и он был включен в выставку Музея современного искусства 1943 года «Романтическая живопись в Америке». Однако Дикинсон в целом избегал причисления к какому-либо художественному направлению, что способствовало некоторой его маргинализации, и он решительно отказывался занимать чью-либо сторону в спорах между традиционными художниками-реалистами и авангардистами нью-йоркской школы, обе группы которых уважали его. Склонность его крупных работ к монохромности, а также мрачность многих из них также вызывали недоумение и неодобрение у некоторых зрителей. Другой причиной для критики были странные сопоставления и образы в этих работах, которые намекали на скрытые сюжеты или ситуации, но их смысл оставался неясным, и Дикинсон обычно избегал объяснений, ограничиваясь описанием процедур, технических проблем и формальных аспектов. Даже когда он упоминал основную тему картины или идентифицировал фигуры или предметы на ней, он сохранял загадочность в отношении некоторых деталей. Но если некоторые зрители были разочарованы и отталкивались неуловимым характером содержания больших картин, другие были ими тронуты и пытались объяснить ту силу, которую они испытывали. Широко распространенное среди критиков, директоров музеев и художников мнение о том, что Дикинсон заслуживает большего признания, побудило одного критика назвать его «возможно, самым известным из малоизвестных американских художников». Среди известных художников, учившихся у Дикинсона, – Леннарт Андерсон, Фрэнсис Каннингем и Денвер Линдли. Однако во многих деталях картины Дикинсона отсутствует завершенность, а изогнутые линии освобождаются от описательных функций, обретая собственную ритмическую жизнь, особенно заметно это в левом контуре белой юбки на переднем плане, который продолжается вверх в брюках внимательно стоящего швейцара и в радикально незаконченной фигуре, стоящей перед пианино на левом переднем плане. Пианино, необъяснимое в экстерьерной сцене, используемое виолончелистом для настройки инструмента, кажется, выражает молчаливое одобрение совета Хоторна: «Настоящая живопись подобна настоящей музыке, правильные тона и цвета рядом друг с другом; литературные и сентиментальные факторы ничего не добавляют к ее истинной ценности». Намеренность этой отсылки подтверждается тем фактом, что сам Хоторн был виолончелистом. Однако уже в этом странном ассортименте предметов, включая то, что он считал мертвой лошадью, Дикинсон принимает утверждение Хоторна, выражая идею, широко распространенную в этот период, как разрешение саботировать повествовательную связность, включая образы, которые бросают вызов зрителю объяснить их присутствие, практику, которую он продолжил во многих своих больших студийных картинах. Дрисколл отметил, что запись художника на обратной стороне старой фотографии картины — «Ссылка: Ласкадо Эрн и шведская подруга» — относится к писателю Лафкадио Херну и утверждает, что это дает ключ к символическому содержанию картины. Уорд обнаружил несколько записей в дневниках Дикинсона, в которых шведская подруга идентифицируется как Али Мёрлинг, сокурсница Дикинсона, с которой он иногда обедал, которая восхищалась произведениями Херна и, как указывает его запись от 3 марта 1966 года, отправила ему записку о смерти Берджесса, возможно, цитируя Херна. Уорд предполагает, что название картины может относиться к эссе Херна «Светлые женщины и темные женщины», в котором он противопоставляет «красоту друидессы и дочери викинга» темноглазой красоте женщин Испании, Израиля и Индии. На картине Дикинсона пара светлокожих девушек в центре противопоставляется паре латиноамериканок, что напоминает о смешанных расах португальских женщин из Провинстауна, другая пара женщин в белых платьях вдали, одна рыжая и одна темнокожая, и четвертая пара, менее отчетливая, слева от них с опущенными головами, которую Уорд считает японками. И в хорошо выделенной чаше, в соответствии с советом Хоторна, изображен белый фарфор. Но сочетание образов не поддается пониманию как последовательное натуралистическое описание, с шестью фигурами, тесно сжатыми в вертикальную массу, увенчанной человеком в зеленой маске, кричащим на кота, которого он держит, действие, противоречащее интроспективному настроению остальных фигур, все из которых, несмотря на близость, кажутся эмоционально оторванными друг от друга. Название картины не связано с ее обстановкой, но, как отмечает Дрисколл, почти наверняка взято из названия пьесы Мориса Метерлинка 1895 года, поставленной в Нью-Йорке в 1915 году, и относится, как и его, к внутренним чувствам персонажей. Дрисколл отмечает, что пьеса Метерлинка посвящена самоубийству, и общее название подтверждает мнение о том, что картина Дикинсона посвящена смерти его брата, представленного гитаристом, а также кричащей фигурой позади него, которая воплощает внутренние сомнения и неуверенность Берджесса. Уорд предполагает, что это исследование психологических состояний могло быть вдохновлено Эдвардом Мунком и Ибсеном, чью пьесу «Призраки» он читал где-то между 1913 и 1915 годами и мог связать с самоубийством своего брата.
Внутреннее озеро
Хотя картина «Внутреннее озеро, 1919» – самая мрачная из написанных Дикинсоном к тому времени, она, кажется, изображает счастливую компанию женщин, детей и мужчин – четверо в морской форме – на закате. Но причудливые детали, разбросанные по картине, уравновешиваются частично слившейся группой или стопкой из трех женщин справа от центра, приемом, напоминающим расположение и эффект фигур в «Интерьере» и создающим сходное гнетущее ощущение, хотя и в контексте, требующем более пристального внимания. Он написал ее через два месяца после демобилизации в конце войны в семейном коттедже в Шелдраке, на озере Кайуга, где, согласно записи в дневнике, сделанной после посещения в отпуске в 1918 году, он провел «прекрасное время». Как и «Соперницы в красоте», она была написана целиком по воображению. Дрисколл не включил ее в число основных символических картин, и она не привлекала особого внимания, пока О’Коннор и Уорд независимо не отметили ее символический характер. Уорд указывает на контрастирующих женщин: одну в светлой одежде, приветствующую зрителя, а другую, в черном, отворачивающуюся влево. Он видит в этой паре представление матери Дикинсона одновременно живой и мертвой, что создает сцену, которая одновременно присутствует и является воспоминанием. За ярко освещенной женщиной, изображенной в профиль, видна третья, но ее контуры, оттенки и тона настолько гармонируют с окружающим пространством, что она, кажется, растворяется и может указывать на дематериализованную ауру матери Дикинсона, ощущаемую в окружающей среде, а не наблюдаемую непосредственно. Возвращение домой, несомненно, пробуждало воспоминания о матери. К 1922 году есть свидетельства того, что Дикинсон заинтересовался Марселем Прустом, вероятно, в Париже в 1920 году. Хотя идеи Пруста, должно быть, повлияли на мышление Дикинсона в его поздних работах, его первоначальный энтузиазм, вероятно, был вызван тем, что он узнал в исследованиях памяти французского писателя идеи, которые уже играли важную роль в его собственном творчестве.
Годовщина
Название картины «Юбилей, 1920–21» намекает на какое-то событие, как и жесты старика и человека с вытянутой рукой на вершине пирамиды, образованной тремя главными фигурами картины. Но, как и в «Интерьере», плотно сгруппированные фигуры кажутся не замечающими друг друга, и жесты не способствуют созданию единого повествования. Только молодая сидящая женщина, кажется, осознает присутствие зрителя. Аналогично, предметы, развешанные в нижней части картины, не имеют повествовательной функции. Подрывая любую связную историю, Дикинсон освобождает зрителя, позволяя ему воспринимать картину с точки зрения ее настроения, формального взаимодействия и намека на воспоминания, вызванные названием (годовщины были важны для Дикинсона, который тщательно отмечал в своих дневниках годовщины рождения и смерти родственников, близких друзей и людей, которыми он глубоко восхищался, включая Бетховена, Баха и Пруста, а также сражения Гражданской войны в США и другие важные события). Мрачное настроение картины наводит Дрисколла на мысль о годовщине смерти, и он полагает, что она была задумана как мемориал Герберту Гросбеку, вторая годовщина смерти которого наступила всего через три недели после того, как Дикинсон начал работу над картиной – в день его собственного рождения. Он считает, что содержание картины могло быть окрашено, если не вдохновлено, стихотворением Томаса Харди «Юбилей», в котором годовщины объявляются «самыми печальными днями в году», и поэмой Джона Мильтона «Ликид», которую Дикинсон выучил наизусть в то время и часто цитировал. Тема Мильтона – смерть молодого друга, полного перспектив, как и брат Дикинсона, Берджесс, и страх умереть, не завершив свою работу, что Дрисколл определяет как скрытый смысл картины Дикинсона. Основная идея, которую выдвигает О’Коннор, заключается в том, что Эдвин, не имевший возможности жениться до 1928 года, завидует счастью своего отца и видит в нем соперника, символически упокоенного в картине «Охотники за ископаемыми» благодаря его новой любви и женитьбе менее чем через два месяца после завершения работы над картиной. О’Коннор утверждает, что психологическое разрешение, которое Дикинсон нашел в «Охотниках за ископаемыми», ему не удается достичь в «Лесной сцене», поскольку символические отсылки в ней «относятся к старым эдиповым комплексам, когда-то достаточно сильным, чтобы объединить картину, но теперь рассеянным его новой и плодотворной жизнью».
Две фигуры II
Та же модель позировала для мужчины в картинах «Однолетний юбилей и две фигуры II», 1921–1923 годов, вновь в сопровождении молодой женщины, которая здесь выглядит более как манекен из-за причесанных волос и сглаженных черт лица, а также ее отстраненного взгляда. Вновь близость фигур, теперь сгруппированных справа на картине, усиливает ощущение их психологической отчужденности друг от друга, возникающее из-за того, что они исключены из поля зрения взгляда партнера. Уорд предполагает, что это отсутствие взаимодействия, разница в возрасте, положение женщины позади мужчины и сбоку от картины, в сочетании с контрастом между цветным изображением мужчины и монохромным изображением женщины, может означать, что она – образ воспоминания о любви, возможно, вызванный запахом розы, напоминающим аромат розы, которую она когда-то держала (едва заметный стебель соединяет ее с рукой). Аналогично, ярко освещенная голова пожилого мужчины в картине «Однолетний юбилей» и расположение других фигур позади него могут указывать на то, что это люди, воскрешенные из его прошлого, увиденные такими, какими он их помнит. Если это так, то разница в возрасте может быть связана с воспоминаниями о юности. Когда Дикинсону было семьдесят лет, он записал в своем дневнике, что ему приснилась его мать молодой.
Полярные снимки
Между 1924 и 1926 годами Дикинсон написал четыре картины (одна из которых сейчас утеряна), вдохновленные его глубоким интересом к полярным экспедициям. Его увлечение этой темой началось с прочтения книги арктического исследователя Дональда Б. Макмиллана «Четыре года в Белом Севере». Макмиллан был родом из Провинстауна, и Дикинсон хорошо его знал. По крайней мере, в двух картинах ощущение меланхоличной усталости, свойственное его большим полотнам, исчезает, уступая место связному повествованию или сцене, основанной не на воспоминаниях, а на восторге приключений. Однако в одной из картин, «Чтение Библии на борту «Тегеттоффа», 1925–26, Уорд полагает, что образы носят более личный характер. Он видит, как шаткие, призрачные фигуры вовлечены в манихеистскую борьбу между тьмой и светом, центром которой является читатель Библии, которого он отождествляет с отцом Дикинсона, пресвитерианским пастором, проводившим ежедневные чтения Библии дома. Он предполагает, что ноги, выступающие из длинной, изогнутой, цилиндрической, темной фигуры, нависающей над ними, могут символизировать его мать, которую вот-вот настигнет смерть.
Виолончелист
Четвертая из картин Дикинсона, которую Дрисколл отнес к ключевым и символическим, – «Виолончелист», 1924–1926 годов – потребовала самого длительного времени для работы из всех созданных им до этого момента. Доминирующей фигурой вновь является старик, изображенный играющим на виолончели в заваленной предметами комнате, вид сверху, из-за чего пространство как бы задирается к горизонту, расположенному значительно выше верхнего края картины. Прогрессивное искажение и сужение пространства прослеживается в серии работ, предшествующих этой, что является стратегией, созвучной модернистским тенденциям к изобразительной абстракции, сопровождаемой уплощением пространства. Тем не менее, фигура и предметы на картине не теряют ни объема, ни тактильной ощутимости. Музыка из квартета Бетховена, звучащая на переднем плане, и два клавишных инструмента справа вновь намекают на отождествление живописи и музыки, хотя целостность повествования картины нарушена: предметы расположены не для практического использования, а для создания визуальных ритмов и гармоний. Дрисколл рассматривает эту картину как посвящение Бетховену, композитору, которым Дикинсон восхищался больше всех, и, через него, своему брату Берджессу, пианисту и композитору, которого однокурсники в Йельском университете прозвали «Бетховеном».
Девушка на теннисном корте
Картина среднего размера, созданная по воображению, с нехарактерным общим использованием относительно насыщенных цветов, «Девушка на теннисном корте», 1926 года, не получила широкого обсуждения в литературе. Она изображает молодую женщину, уверенно шагающую вперед сквозь пятна тени, падающие на её тело и словно угрожающие ей снизу. Поза напоминает позу Ники Самофракийской (с обращенными ногами), которую он видел в Лувре шесть лет назад и зарисовал. В 1949 году Дикинсон попытался включить Нику в свою композицию «Руины в Дафне» (но заменил её фрагментом колонны) и приобрел репродукцию скульптуры. Уорд отмечает, что Дикинсон первоначально описывает начинающуюся работу как «комп. теннисный корт Шелдрака» и полагает, что вдохновением для картины, возможно, послужил его взгляд на девушку в этом месте, двигающуюся в позе, напомнившей ему о воспоминаниях о древней Нике, и вновь во время посещения летом 1926 года, перед началом работы над картиной. Дикинсон, возможно, намеревался использовать картину как средство «спасения» своего брата Берджесса посредством искусства: на ней изображена посмертная маска Бетховена, но с открытыми глазами, в отличие от настоящей посмертной маски. Дикинсон открыл глаза на своей картине, тем самым не только увековечив память о брате, но и вернув ему жизнь, какой он её помнил. Адлер видит в старике, держащем палку (символическую кисть) у точильного камня, выражение «труда» художника, стремящегося создать нечто вечное, а упоминание об охоте за окаменелостями отражает это желание оставить после себя следы, переживущие смерть. Сам Дикинсон признавался, что стремление создать нечто столь же долговечное, как работы старых мастеров, проявилось в размере работы (в высоту это была самая большая картина, которую он написал). Картина любопытна: начатая во время медового месяца в коттедже Дикинсона в Уэллфлите, она, тем не менее, поражает своей угрожающей атмосферой для счастливого молодоженика. Неясно, какие изменения Дикинсон вносил в картину в течение семнадцати месяцев работы над ней, но длительное время – на пять месяцев больше, чем потребовалось для написания «Юбилея», несмотря на меньший размер – указывает на значимость, которую он ей придавал, и на трудности, с которыми он столкнулся при завершении работы, чтобы она соответствовала его видению. Первоначально названная «Глен», она была переименована после обнаружения в 1930 году тела и дневника шведского полярного исследователя Саломона Августа Андре, но не ранее 1933 года, когда он все еще называл картину её первоначальным названием и определял её как «тот, с воздушным шаром наверху». Присутствие воздушного шара в первоначально названной картине Дикинсон объясняет как отсылку к воспоминанию о подъеме воздушного шара из своего детства, очевидно, пробужденному его пребыванием с новой невестой в семейном коттедже. Уорд указывает, что местность соответствует региону, не имеет ничего общего с арктической средой, где погибла группа Андре, и картина была переименована без перерисовки. Дрисколл полагал, что неудовлетворенность Дикинсона картиной, которую он, наконец, закончил для своего покровителя, затрудняет её полную интерпретацию. Предложенная им интерпретация связывает стоическое принятие героиней своей сложной ситуации после смерти мужа с отрывками из книги Томаса Харди «Вудландеры» и его стихотворения «В лесу», в котором Харди изображает природу, вовлеченную в борьбу за жизнь и смерть. Дрисколл считает, что Дикинсон отождествляет себя с внутренней силой героини в противостоянии разочарованию и невзгодам. Уорд предостерегает от попыток интерпретировать картину с точки зрения биографии модели; он отмечает, что изначально для сидящей фигуры позировала другая модель, и обе они работали моделями, которых Дикинсон использовал ранее. Уорд отмечает, что эта картина, как и «Охотники за ископаемыми», предполагает образы сна, с её темнотой, парящей фигурой и странной безмолвной фигурой, противостоящей зрителю. Уорд предполагает, что безмолвные женщины, появляющиеся на нескольких картинах Дикинсона, могут относиться к его матери, которую он может представить себе, но не может услышать. Также поражает контраст между тяжелым пальто на этой фигуре и обнаженностью фигуры справа, которая, за исключением груди и верхней правой части ноги, в значительной степени скрыта дымом от огня, горящего там, где была бы её голова, контраст, который Уорд связывает с «пылким увлечением юности и холодным одиночеством старости». На оригинальной картине, с большим количеством холста справа и меньшим слева, эти фигуры были бы сбалансированы друг относительно друга, и Уорд полагает, что, как и в «Глен», картина отражала борьбу Дикинсона за примирение скорби, которую он продолжал испытывать по поводу матери, с любовью, которую он испытывал к своей невесте, конфликт, который способствовал его неспособности закончить картину так, чтобы она его удовлетворила, даже после почти шести лет работы. Он интерпретирует парящую фигуру как мать, какой он её помнит, с розой, уподобленной груди как символу материнской любви, и визуально связанной с лонами старухи рукоятью плуга, как будто она прослеживает путь её воскрешения.
"Утрата "Тегетоф"
По словам Уорда, картина Дикинсона для проекта Public Works of Art, Stranded Brig, 1934, первоначально задумывалась как "Потеря Тегетоффа" – третья работа в серии, посвященной гибели этого корабля во льдах, над которой он работал около 15 сеансов осенью 1930 года, но затем оставил ее. В окончательной версии лед исчез, а вместо него появились перевернутые скалы, напоминающие те, что он изобразил на картине "Глен". На переднем плане также изображен скелет китобойной шлюпки, а также маловероятная норка, попавшая в капкан (в нижнем левом углу), осыпающиеся камни (слева) и свисающая тропа с лестницей. Эти детали усиливают ощущение безысходности. Возможно, на чувства Дикинсона повлияли и личные обстоятельства: в 1933 году он страдал от язвы, с июня 1931 года и до завершения работы над Stranded Brig он испытывал настолько сильные боли в спине, что вынужден был носить корсет, а 1 июля 1934 года был госпитализирован для проведения обследования. Результаты обследования оказались неубедительными, однако дочь Дикинсона полагает, что причиной была депрессия – семейная проблема, приведшая к смерти его брата, и, возможно, усугубленная его продолжающейся борьбой с картиной "Лесная сцена", над которой он к тому времени работал пять с половиной лет.
Шило
Летом 1932 года Дикинсон прервал работу над картиной «Лесная сцена» и начал писать картину на тему Гражданской войны, «Шило», 1932–33; переработанную в 1940 и 1963 годах, название которой уже было определено (но не размеры, которые впоследствии были уменьшены). Изначально на картине изображены две фигуры: сам художник с бородой, отращенной специально для этого случая, и Брюс Маккейн, показанный под одеялом, видны только его голова и обувь. Однако голова (и, возможно, одна из туфель, если верить воспоминаниям Маккейна) исчезли, вероятно, когда размер картины был уменьшен (хотя сохранилась только верхняя оригинальная кромка). Как и в картине «Охотники за ископаемыми», одеяло было введено, по крайней мере, отчасти ради формальной игры складок и не имеет отношения к теме – особенно кровопролитной битве. Эта картина – первое свидетельство интереса Дикинсона к Гражданской войне, темой, которой живо интересовался его брат Говард, а затем и Эдвин. Дикинсон позировал, лежа на спине и глядя в зеркало, чтобы изобразить его голову. Тело же было написано с натурщика, одетого в военную форму. Адлер заметил, что «изображать себя мертвым – значит отождествлять себя с мертвыми», и сравнил голову Дикинсона на картине «Шило» с головой графа Оргаса на картине Эль Греко. Визуальное сходство невелико, но в 1949 году Дикинсон сказал Элейн де Кунинг: «Когда я увидел «Похороны графа Оргаса», я понял, к чему стремлюсь». Следовательно, вполне возможно, что он думал об этой картине, когда планировал работу, напрямую посвященную смерти. Уорд предполагает, что Дикинсон, вероятно, отождествлял себя со смертью своего брата, чье тело он обнаружил, глядя из окна своей квартиры, или Герберта Гросбека, с которым он пытался поступить на службу во время Первой мировой войны. Он отмечает, что картина не проявляет интереса к деталям исторической битвы. Хотя, возможно, Дикинсон вдохновлялся фотографиями погибших солдат Гражданской войны, которые ему показывал брат, он превратил свою тему в глубоко личное высказывание о смерти.
Состав с натюрмортами
В ноябре 1933 года Дикинсон решил приостановить работу над картиной «Лесная сцена», которую он не смог довести до удовлетворительного завершения, и начал новую работу – самую масштабную из всех, которую он впоследствии назвал нейтральным названием «Композиция с натюрмортом, 1933–1937». Работа продвигалась стабильно в 1934 году, за исключением периода, когда Дикинсон работал над «Заброшенным бригом», после чего последовала его госпитализация, и двух месяцев в начале 1935 года, когда он завершил работу над «Лесной сценой» по просьбе Эстер. Дикинсон отложил картину в июне 1935 года, узнав об убийстве своего старшего брата Говарда в Детройте. Он почти не работал над ней до мая 1936 года и закончил 1 ноября 1937 года. Адлер считал «Композицию с натюрмортом» особенно сложной для интерпретации, но полагал, что она передает «образ конца пути или последней гавани». Уорд предполагает, что «Композиция с натюрмортом» – это работа Дикинсона, наиболее явно представленная как сон благодаря сочетанию четких, детализированных форм с фрагментами, которые переходят в газообразные вещества или растворяются друг в друге.
Портреты
Дикинсон писал портреты на протяжении всей своей карьеры, начиная с автопортрета 1914 года и заканчивая портретом Сюзанны Мосс, который он начал в 1963 году (примечательно, что единственной тщательно проработанной деталью любой картины является правый глаз, что напоминает совет Хоторна: «остановитесь, пока это еще хорошо, независимо от того, насколько мало сделано»). Портреты, написанные на заказ, обычно не пользовались успехом; даже очаровательный портрет детей Эстер Сойер был принят лишь после того, как он переписал «Сестру». В результате он не брался за многие из них. В 1930 и 1931 годах Эстер организовала Дикинсону написание портретов около дюжины человек, все они, по-видимому, были приняты, но ни один из них не был воспроизведен или выставлен, в отличие от портрета её дочери, который он сделал в то время в качестве неожиданного подарка. Некоторые портреты, такие как «Барбара Браун» (1926) и портрет его невесты, «Портрет Фрэнсиса Фоули» (1927), требовали многочисленных сеансов. Другие, такие как «Эванджелин» (1942) или «Кэрол Клеворт» (1959), были выполнены за меньшее количество сеансов и оставлены незавершенными в тех местах, где, по его мнению, дальнейшая работа не улучшит их. Некоторые же, такие как «Марта» (1942) и «Ширли» (1945), были выполнены одним мазком. Дикинсон рассказал Кэрол Грубер в 1957–1958 годах, что за свою карьеру он написал около 28 автопортретов, большинство из которых были потеряны или уничтожены. В настоящее время известно лишь об одиннадцати автопортретах (включая «Шило»); «Автопортрет [Обнаженный торс]» (1941), «Автопортрет» (1923, уголь на бумаге) и «Автопортрет в шляпе Гомбург» (1947) известны по фотографиям; автопортрет («La Grippe»), написанный в 1916 году во время болезни, сгорел в огне; об одном автопортрете известно только из записи в дневнике от 19 сентября 1943 года; другой упомянут в его дневнике как соскобленный, чтобы использовать холст для картины пляжного дома, которую он переписал через два дня в пользу архитектурной фантазии, ставшей впоследствии «Руинами в Дафне». О других, о которых он упоминал, нет записей, возможно, они были утеряны или начаты, но заброшены, или он мог преувеличить их количество. Но даже шестнадцать автопортретов, существование которых можно подтвердить, представляют собой собрание работ, сопоставимое с работами художников, известных своими автопортретами, таких как Дюрер, Рембрандт и Ван Гог. Из задокументированных автопортретов девять были написаны в период с 1940 по 1943 год. Дикинсон считал, что «Автопортрет» (1941) с французской виллой на заднем плане, черной трубой, обрамляющей его правое плечо, и темным облаком, окутывающим, но не затемняющим его голову, был его лучшим. Его крик напоминает вопль фигуры в зеленой маске из «Интерьера» и, по-видимому, отражает его эмоциональное состояние – менее здоровое и оптимистичное, чем обычно, как он позже признался. Финансовая борьба за существование, в сочетании с его беспомощным чувством, что нация втягивается в войну, которой он решительно противился, способствовали его эмоциональному состоянию. Отсутствие оружия примечательно, особенно в свете того факта, что за четыре дня до начала работы над картиной он перечислил в своем дневнике свою коллекцию из шести армейских винтовок примерно времен Первой мировой войны. Уорд предполагает, что, поскольку он служил телеграфистом на флоте, труба действует как эквивалентный способ передачи сообщения, а именно сообщения о его бедствии как лояльного американца в связи с втягиванием в новую мировую войну. В период, когда Дикинсон написал наибольшее количество автопортретов, он также написал «Натюрморт с микроскопом» (1941). Малоизвестный и мало воспроизводимый, он обладает зловещим присутствием призрачного автопортрета. Как отмечает Уорд, микроскоп парит в темном контуре, который по форме и положению напоминает голову Дикинсона, как это видно на таких портретах, как «Автопортрет в форме» и «Автопортрет в серой рубашке» (1943), в то время как более темные области, выделяющие нижнюю часть картины, находятся под этой формой, как поддерживающий торс, обращенный вправо. Микроскоп, приобретенный одновременно с чтением «Охотников за микробами», служит символическими глазами фигуры, а его ориентация усиливает воспринимаемое вращение головы и плеч фигуры. Темнота, в которой парит микроскоп, также связана с темным бассейном, в котором находится голова Дикинсона на «Автопортрете с французской виллой» (1941) и темнотой его «Автопортрета головы» (1914). «Автопортрет» Дикинсона 1949 года отличается от других тем, что это портрет в профиль, выполненный с использованием двух зеркал. Он был написан для передачи в Национальную академию дизайна в качестве условия для принятия в члены-ассоциированные, и его характер отражает эту цель. Уорд предполагает, что Дикинсон представляет себя как академика, профиль указывает на вневременную сущность человека, а диаграмма перспективы позади него демонстрирует владение правилами построения перспективного пространства, а его рука поднята в процессе создания картины, в которой он появляется (уникально среди его автопортретов). Но небольшие мазки краски дестабилизируют изображенные поверхности, как будто предполагая, что воспринимаемый мир находится в постоянном движении, поскольку разум структурирует меняющиеся восприятия. «Автопортрет» (1950) является остатком полуростового обнаженного автопортрета, из которого он вырезал вазу и передал ее в Национальную академию дизайна, когда ему предоставили полное членство. Фронтальная голова, драматично освещенная, частично скрытая щитом, с открытым ртом, как будто говорящим, борода взъерошена, нахмуренные брови и тело, по-видимому, скованное, кажется подавленным обстоятельствами, находящимися вне его контроля. Никакие события в его жизни нельзя с уверенностью связать с выразительным эффектом этой картины, но запись в его дневнике связывает угрожающее падение его пожилого отца с беспокойством о своем собственном меняющемся состоянии. Эти опасения оправдались в 1953 году, когда Дикинсон провел большую часть лета в больнице, где ему сделали операцию по поводу абсцесса, за которой последовал приступ рецидивирующей лихорадки. Его жену прооперировали в январе 1954 года, а через три недели и за три дня до годовщины смерти его брата он начал свой последний «Автопортрет». Как и на портрете 1950 года, его руки кажутся скованными, но вместо сверкающих глаз и зубов на более ранней работе эти отверстия показаны как темные провалы, а тяжелый карниз, кажется, давит на его голову. Образ героической фигуры, страдающей от мук и поражения.
Развалины Дафны
Основная картина Дикинсона 1940-х годов, над которой он работал с 1943 по 1953 год, – «Руины Дафны», вдохновлённая римскими руинами, впечатлившими его во время поездки в Европу. Дикинсон хотел посвятить эту картину своему брату Берджессу, о чём думал ещё задолго до начала работы над ней. Но 2 августа 1955 года он записал в дневнике: «Начал работу над холстом 44 5/8 × 33 1/4, изображающим южный Уэллфлит», как обычно указывая сначала ширину. Картина основана на рисунке здания, сделанном в 1939 году до пожара, и на эскизе 1951 года, изображающем сцену, включающую фрагмент самой картины, с вторым холстом, на котором видна сцена, изображённая на первом. «South Wellfleet Inn» развивает эту идею: на картине гостиница частично скрыта полотном, на котором изображены уменьшающиеся в размерах полотна и гостиницы, рушащиеся друг в друга в бесконечной регрессии, скользящие назад влево и закручивающиеся вниз с нарастающей скоростью вправо. Примечательно, что включение картины в изображённую сцену запускает цепную реакцию, в результате которой, казалось бы, объективное изображение производит эффект повторного переживания обрушения отеля во время пожара шестнадцать лет назад. Предполагается, что образы на картине также символически воспроизводят смерть его матери и брата, которым он поклонялся, совершившего самоубийство, спрыгнув из окна шестого этажа в квартире Дикинсона. Эту идею подтверждает фотография «лечебного коттеджа», подобного тому, в котором умерла его мать в санатории для лечения туберкулёза на озере Саранак, видневшегося за мрачными окнами верхнего этажа – воспоминание о котором, возможно, пробудили верхние окна гостиницы.
Малые работы
Существуют примеры очень маленьких картин, написанных с первого мазка (премьер-куп), созданных Дикинсоном еще во время учебы, как в классе натюрморта Чейза, например, «Книга», 1911 года, так и в его мастерской у Хоторна, например, «Причал О’Нил», 1913 года. Однако средний размер его картин увеличился в 1920-х и 1930-х годах — даже для картин, написанных с первого мазка, которые составляли гораздо меньшую часть его работ в 1920-х и начале 1930-х годов — до примерно (исключая его большие студийные картины). Пейзажи такого размера, часто написанные с первого мазка, стали более многочисленными в 1930-х годах, особенно во Франции в 1937–1938 годах, когда он не работал над большой картиной. Стиль его работ менялся в зависимости от размера и даты создания: самые маленькие или самые ранние картины он писал, чтобы тренировать глаз и научиться писать без предвзятости, как советовал Хоторн, или чтобы зафиксировать информацию для использования в более крупной работе; над несколько более крупными он, как правило, работал дольше, добиваясь большей степени проработки. Однако это обобщение не всегда верно, например, в тщательно продуманной «Подпорке шпангоута», 1913 года, которая, несмотря на раннюю дату и небольшой размер (часто ассоциирующийся, как в этой работе, с густым импасто, нанесенным мастихином), выглядит полностью завершенной. Исключением является «К дому миссис Дрисколл», 1928 года, написанная с первого мазка. Картины 1913–1914 годов с импасто, такие как «Дом на проспекте Моцарта», 1913 года, и «Автопортрет», 1914 года, с редкими вкраплениями насыщенных цветов, обязаны учению Хоторна, но импасто, яркие цветовые акценты и ощущение срочности исполнения все еще заметны в картинах, таких как «Вид с Перл-стрит, 46», 1923 года, и «Задняя часть студии Гарри Кэмпбелла», 1924 года. Дикинсон продолжал использовать мастихин даже в больших картинах, но постепенно стал больше использовать кисти и более разбавленную краску. В 1938 году он писал из Франции, что многие из его картин того времени были написаны «только рукой». Эта практика продолжалась и в его более поздних работах. Денвер Линдли, ученик Дикинсона середины 1950-х годов, говорил: «Его любимым инструментом был мизинец правой руки. Его фартук был покрыт краской с правой стороны, потому что он вытирал им палец». Дикинсон написал несколько более законченных, несколько более крупных пейзажей в конце 1920-х годов, таких как «Скалы Лонгнук», 1927 года, и «Скалы Паркера», 1929 года, первый из которых был подарен его сестре Антуанетте (Тиби), а второй — его отцу и его второй жене Луизе (Люти). Но к середине 1930-х годов во всех его работах, включая рисунки, можно заметить размытие краев, смягчение форм и часто большую яркость. Это изменение происходит в работах, которые выполняются быстро и с большой энергией, и их количество увеличивается, включая пейзажи и марины, такие как «Скала и вода, Ла Крид», 1938 года, и некоторые его портреты, такие как «Эвангелина», 1942 года. Это также можно увидеть в таких рисунках, как «Трактир Южного Уэлфлита» и «Розы», оба 1939 года, а также в его больших студийных картинах, где размытые области сочетаются с более проработанными деталями, как в картине «Застрявший бриг», 40 × 50 дюймов, 1934 года, и большой композиции с натюрмортом, 1933–1937 годов. Со временем небольшие картины и рисунки Дикинсона стали сближаться по стилю. Картины, написанные с первого мазка, эволюционировали от ранних работ с формами, построенными густым импасто, до более поздних с более тонким использованием краски и более туманными формами, но он продолжал практиковать создание форм с помощью мазков краски, а не предварительного рисования контуров. Напротив, ранние рисунки Дикинсона опираются на четкие контуры и тонко нюансированные тени, чтобы определить четко очерченные формы, стиль, который приобретает большую экономию и силу благодаря его учебе в Париже, как видно в «Обнаженной (Стоящая обнаженная, бедра и ноги)», 1920 года, и в «Эстер Хилл Сойер», 1931 года, а затем смягчается в рисунках 1930-х годов («Обнаженная № 3», 1936 года). Рисунки и картины, написанные с первого мазка, этого периода, кажущиеся столь отличными от его больших, трудоемких студийных картин, часто разделяют с ними качество фрейдистской зловещности, которое Айверсон обнаружил в работах Эдварда Хоппера, качество, к которому способствует туманная светимость. Примерами являются картины, написанные с первого мазка, «Вилла в лесу», 1938 года, «Белая лодка», 1941 года, и рисунок «Обнаженная № 5, плечо», 1936 года, а также «Скала, мыс Пог», 1950 года. Картины Дикинсона 1940-х годов в среднем значительно меньше, чем в любой период со времен учебы, и даже в 1950-х годах большинство из них не больше, чем это было сделано отчасти с тем, чтобы их можно было продавать дешевле (и, следовательно, чаще) и было легче носить с собой в полевых условиях, отчасти потому, что он уделял много времени написанию «Руин в Дафне» и преподаванию, а в 1950-х годах — из-за проблем со здоровьем. В некоторых из его более поздних работ, в частности, в «Руинах в Дафне», «Трактире Южного Уэлфлита», «Карусельном мосту, Париж», 1952 года, и его «Автопортрете» 1949 года, Дикинсон проявил больший интерес к построению перспективы и тщательной проработке. Но он продолжал писать картины с первого мазка, включая «Сквозь два окна коттеджа», 1948 года, и его картину, возможно, самую сложную для восприятия как чего-то иного, кроме абстрактных форм, «Карьер, Ривердейл», 1953 года.