Оноре Габриэль Рикети, граф Мирабо: Жизнь и противоречия революционера.
Honoré Gabriel Riqueti, comte de Mirabeau
Оратор и политик Мирабо (1749-1791) – ключевая фигура Французской революции. Сторонник конституционной монархии, лидер Национального собрания и Якобинского клуба.
Сравнивайте с английским: нажмите на абзац — оригинал откроется в окне. Кнопка EN под абзацем показывает его прямо в тексте.
Содержание
Введение
Французский писатель, оратор и государственный деятель (1749–1791)
French writer, orator and statesman (1749–1791)
Оноре Габриэль Рикети, граф Мирабо (miʁabo; 9 марта 1749 – 2 апреля 1791) был французским писателем, оратором, государственным деятелем и видной фигурой на ранних этапах Французской революции. Принадлежа к дворянству, Мирабо был вовлечен в многочисленные скандалы, которые подорвали его репутацию. Широко известный своими ораторскими способностями, Мирабо быстро поднялся на вершину французской политической иерархии после избрания в Генеральные штаты в 1789 году и был признан лидером новообразованного Национального собрания. Среди революционеров Мирабо выступал за умеренную позицию конституционной монархии, основанной на модели Великобритании. Он также был одним из лидеров Якобинского клуба. Мирабо умер от перикардита в 1791 году и считался национальным героем и отцом революции. Он был удостоен пышных похорон и первым был похоронен в Пантеоне. Во время суда над Людовиком XVI в 1792 году было раскрыто, что Мирабо тайно получал жалованье от короля, что привело к его посмертному бесчестию, и два года спустя его останки были извлечены из Пантеона. Историки расходятся во мнениях относительно того, был ли Мирабо великим лидером, который едва не спас страну от Террора, подкупным демагогом, лишенным политических или моральных принципов, или предателем, состоявшим на службе у врага.
Honoré Gabriel Riqueti, Count of Mirabeau (miʁabo; 9 March 17492 April 1791) was a French writer, orator, statesman and a prominent figure of the early stages of the French Revolution. A member of the nobility, Mirabeau had been involved in numerous scandals that had left his reputation in ruins. Well known for his oratory skills, Mirabeau quickly rose to the top of the French political hierarchy following his election to the Estates General in 1789, and was recognized as a leader of the newly organized National Assembly. Among the revolutionaries, Mirabeau was an advocate of the moderate position of constitutional monarchy built on the model of Great Britain. He was also a leading member of the Jacobin Club. Mirabeau died of pericarditis in 1791 and was regarded as a national hero and a father of the Revolution. He received a grand burial and was the first to be interred at the Panthéon. During the 1792 Trial of Louis XVI, the discovery that Mirabeau had secretly been in the pay of the king brought him into posthumous disgrace, and two years later his remains were removed from the Panthéon. Historians are split on whether Mirabeau was a great leader who almost saved the nation from the Terror, a venal demagogue lacking political or moral values, or a traitor in the pay of the enemy.
История семьи
Семья Рикети, возможно, имеющая отдалённые корни в Италии, разбогатела благодаря торговле в Марселе. В 1570 году Жан Рикети приобрел замок и сеньорию Мирабо, которые ранее принадлежали знатному провансальскому роду Баррас. В 1685 году Оноре Рикети получил титул маркиза де Мирабо. Его сын, Жан Антуан, дед Оноре Габриэля Рикети, проявил себя в ходе всех последующих военных кампаний правления Людовика XIV. В битве при Кассано (1705) он получил настолько тяжёлое ранение шеи, что вынужден был постоянно носить серебряный воротник. Из-за своей прямолинейности и бестактности он так и не достиг звания выше полковника. Выйдя в отставку, он женился на Франсуазе де Кастеллан, от которой у него родилось трое сыновей: Виктор (маркиз де Мирабо), Жан Антуан (бальи де Мирабо) и Луи Александр (граф де Мирабо). Оноре Габриэль Рикети, граф де Мирабо, был сыном Виктора.
The family of Riqueti, with possible distant origins in Italy, became wealthy through merchant trading in Marseilles. In 1570, Jean Riqueti bought the château and seigniory of Mirabeau, which had belonged to the great Provençal family of Barras. In 1685, Honoré Riqueti obtained the title "marquis de Mirabeau". His son, Jean Antoine, grandfather of Honoré Gabriel Riqueti, served with distinction through all the later campaigns of the reign of Louis XIV. At the Battle of Cassano (1705), he suffered a neck wound so severe that he had to wear a silver stock ever after. Because he tended to be blunt and tactless, he never rose above the rank of colonel. On retiring from the service, he married Françoise de Castellane, with whom he had three sons: Victor (marquis de Mirabeau), Jean Antoine (bailli de Mirabeau) and Louis Alexandre (comte de Mirabeau). Honoré Gabriel Riqueti, comte de Mirabeau, was the son of Victor.
Ранние годы
Оноре Габриэль Мирабо родился в Ле-Биньоне, близ Немура, как старший выживший сын экономиста Виктора де Рикети, маркиза Мирабо, и его жены Мари Женевьевы де Вассан. Он также был пятым ребенком и вторым сыном в семье. В возрасте трех лет тяжелая болезнь оспой обезобразила его лицо. Это, в сочетании с внешним сходством Мирабо с его предками по материнской линии и его привязанностью к матери, способствовало неприязни отца к нему. В пять лет отец отправил его в строгую школу-интернат аббата Шокара в Париже под вымышленным именем "Пьер Буффиер", названным по имени имения, принадлежавшего его матери. Предназначавшийся для военной карьеры, в восемнадцать лет он поступил в военное училище в Париже, в полк кавалерии Берри в Сен-Айзе. Об этом училище, где профессором математики был Жозеф Луи Лагранж, есть занимательный рассказ в биографии Жильбера Эллиота, который там встретил Мирабо. По окончании училища в 1767 году он получил назначение в кавалерийский полк, которым когда-то командовал его дед. Любовные похождения Мирабо хорошо известны благодаря популярности писем к Марии Терезе де Монье, его "Софи". Несмотря на свой недуг (или, возможно, благодаря ему), он завоевал сердце дамы, к которой испытывал чувства его полковник, что привело к такому скандалу, что его отец добился выдачи *lettre de cachet*, и Мирабо был заключен в тюрьму на острове Ре. После освобождения молодой дворянин получил разрешение сопровождать французскую экспедицию на Корсику в качестве добровольца. Во время корсиканской экспедиции Мирабо накопил новые карточные долги и завязал еще один скандальный роман. Однако он проявил свой военный талант в корсиканской экспедиции и провел тщательное изучение острова во время пребывания там. Это исследование, вероятно, содержало фактические неточности, но его стремление изучить ранее неисследованную страну подчеркивает безграничное любопытство и пытливость Мирабо, особенно в отношении традиций и обычаев общества. Во французской армии Мирабо осознал ценность упорного труда. Эта черта его характера способствовала его популярности в последующие годы, во время Революции. Именно в этих произведениях Мирабо приобрел опыт оратора. Он научился обуздывать свою природную болтливость, и его риторика стала твердой, повелительной и убедительной. Тюрьма, в которой его держали, стала первой трибуной для его голоса. Позже, во время заключения, он написал "Письма о *lettres de cachet* и государственных тюрьмах", опубликованные после его освобождения (1782). В них демонстрируются глубокие знания французской конституционной истории, умело представленные для доказательства того, что система *lettres de cachet* была не только философски несправедлива, но и конституционно незаконна. В них, хотя и в несколько расплывчатой и патетической форме, проявляются широкие исторические познания, проницательное философское понимание и подлинная красноречивость, примененные к практической цели, что было главной характеристикой Мирабо как политического мыслителя и государственного деятеля.
Honoré Gabriel Mirabeau was born at Le Bignon, near Nemours, the eldest surviving son of the economist Victor de Riqueti, marquis de Mirabeau, and his wife Marie Geneviève de Vassan. He was also the fifth child and second son of the couple. When he was three years old, a virulent attack of smallpox left his face disfigured. This, combined with Mirabeau's resemblance to his maternal ancestors and his fondness for his mother, contributed to his father's dislike of him. At the age of five, his father had him sent to the strict boarding school of Abbé Choquart in Paris by the false name of "Pierre Buffière" according to estate possessed by his mother. Destined for the army, at age eighteen, he entered the military school in Paris in the regiment of Berri Cavaleria at Saints. Of this school, which had Joseph Louis Lagrange for its professor of mathematics, there is an amusing account in the life of Gilbert Elliot, who met Mirabeau there. On leaving school in 1767, he received a commission in a cavalry regiment that his grandfather had commanded years before. Mirabeau's love affairs are well known, owing to the celebrity of the letters to Marie Thérèse de Monnier, his "Sophie". In spite of his disfigurement (or perhaps because of it), he won the heart of the lady to whom his colonel was attached; this led to such scandal that his father obtained a lettre de cachet, and Mirabeau was imprisoned in the Île de Ré. On being released, the young nobleman obtained leave to accompany the French expedition to Corsica as a volunteer. During the Corsican expedition, Mirabeau contracted several more gambling debts and engaged in another scandalous love affair. However, he proved his military genius in the Corsican expedition, and also conducted a thorough study of the island during his stay. The study was most likely factually incorrect, but his desire to learn of a country that had been previously unstudied emphasizes Mirabeau's endless curiosity and inquisitiveness, particularly into the traditions and customs of society. Mirabeau learned the value of hard work in the French army. This aspect of Mirabeau's personality contributed to his popular success in later years, during the Revolution. It was in these writings, however, that Mirabeau developed experience as an orator. He learned how to curb his natural loquacity and his rhetoric became firm, commanding and moving. The prison in which he was held was the first platform to hear his voice. Later during his confinement, he wrote Des Lettres de Cachet et des prisons d'état, published after his liberation (1782). It exhibits an accurate knowledge of French constitutional history, skillfully marshaled to demonstrate that the system of lettres de cachet was not only philosophically unjust but constitutionally illegal. It shows, though in a rather diffuse and declamatory form, wide historical knowledge, keen philosophical perception, and genuine eloquence, applied to a practical purpose, which was the great characteristic of Mirabeau, both as a political thinker and as a statesman.
До Французской революции
Освобождение из Винсенна в августе 1782 года положило начало второму периоду жизни Мирабо. Мирабо не только добился отмены смертного приговора, вынесенного ему, но и добился того, чтобы муж Софи оплатил все судебные издержки. Считалось, что Мирабо выйдет из судебного процесса в Экс разоренным: его прошлые судимости, скандальные связи с женщинами и плохие отношения с отцом, маркизом, создали ему ужасную репутацию среди судей и противников. Однако, несмотря на осуждение, его репутация в глазах общественности значительно возросла. Он обескуражил своих оппонентов, разгромил их адвоката и переломил ситуацию в свою пользу в отношении смертного приговора. С этого дня Мирабо стали считать человеком народа. После освобождения он узнал, что Софи нашла утешение в объятиях молодого офицера, который после своей смерти покончил с собой. Из Понтарлье он отправился в Экс-ан-Прованс, где утверждал, что судебный приказ обязывает его жену вернуться к нему. Она, естественно, возражала, и он окончательно проиграл в третьей инстанции, когда отец Эмили предъявил суду компрометирующие письма Мирабо, адресованные маркизу. Затем Мирабо вмешался в судебный процесс между его отцом и матерью в парижском парламенте и настолько яростно нападал на правящие круги, что ему пришлось покинуть Францию и вернуться в Голландскую республику, где он пытался зарабатывать на жизнь писательством. Некоторое время он работал у издателя Марка Мишеля Рея. Примерно в это же время он познакомился с мадам де Нера, дочерью Виллема ван Харена, голландского государственного деятеля и политического писателя. Она была образованной и изысканной женщиной, способной оценить достоинства Мирабо. Его жизнь укрепилась любовью мадам де Нера, его приемного сына Лукаса де Монтиньи и его маленькой собачки Чико. После пребывания в Голландской республике он отправился в Англию, где его трактат о lettres de cachet получил широкое признание после перевода на английский язык в 1787 году. Вскоре он был принят в лучшее литературное и политическое общество лондонских вигов благодаря своему старому школьному другу Гилберту Эллиоту, ставшему видным вигом-парламентарием. Из всех своих английских друзей, ни один не был так близок к нему, как лорд Шелберн и сэр Сэмюэл Ромилли. Ромилли познакомился с Мирабо благодаря сэру Франсису Д’Иверноа, который перевел на английский язык «Размышления об ордене Цинцинната» Мирабо. «Размышления» – одна из нескольких работ, написанных Мирабо в 1785 году, и она является хорошим образцом его метода. Он прочитал памфлет, опубликованный в Америке, критикующий орден, основанный в 1783 году как союз офицеров, сражавшихся в американской войне за независимость против Британии. Аргументы показались ему верными и ценными, поэтому он переработал их в своем собственном стиле и переписал в своей ораторской манере. Он дополнил работу материалами, предоставленными лично Бенджамином Франклином, который разделял взгляды Мирабо по этому вопросу, но не мог критиковать «благородный орден», поддерживаемый Обществом Цинциннати напрямую, поскольку в то время он был министром Соединенных Штатов во Франции. Несколько других памфлетов, написанных Мирабо в 1785 году, критиковали финансовые спекуляции. Среди них «О Caisse d'Escompte» был прозорлив, поскольку правильно предсказал рискованный характер и окончательную гибель французского «дисконтного банка». Эта книга, осуждавшая финансовую политику государства, включая Caisse d'Escompte, как противоречащую интересам общества, была одной из влиятельных критических работ о французском правительстве в годы, предшествовавшие Французской революции. Вскоре он обнаружил, что такой работы недостаточно для содержания его окружения, и поэтому он искал работу во французском министерстве иностранных дел, либо в качестве писателя, либо дипломата. Сначала он отправил мадам де Нера в Париж для налаживания мира с властями, а затем сам вернулся, надеясь получить должность через своего старого литературного соратника Дюривала, который в то время был директором финансов в министерстве иностранных дел. Одной из функций этого чиновника было субсидирование политических памфлетистов, и Мирабо надеялся на такое трудоустройство. Однако он лишил себя шансов серией работ по финансовым вопросам. По возвращении в Париж он познакомился с Этьеном Клавьером, изгнанником из Женевы, и банкиром по имени Паншо. От них он узнал о злоупотреблениях биржевой спекуляцией и, усвоив их идеи, стал рассматривать биржевую спекуляцию, или ажиотаж (известную в английском языке как «арбитраж»), как источник всех зол и нападать в своей обычной яростной манере на Banque de St Charles и Compagnie des Eaux. Этот памфлет втянул его в полемику с Пьером Бомарше, который, безусловно, проиграл, но лишился всякой надежды на трудоустройство в правительстве. Однако его способности были слишком велики, чтобы их не заметил министр иностранных дел Шарль Гравье, граф де Верженн. После предварительной поездки в Берлин в начале 1786 года он был отправлен туда в июле с миссией к королевскому двору Пруссии. По возвращении в январе Мирабо опубликовал подробный отчет в своей «Тайной истории двора Берлина» (1787). В этом отчете прусский двор был обвинён в скандальности и коррупции, умирающий король Фридрих Великий был описан как слабый и чрезмерно эмоциональный, а принц Генрих Прусский, брат Фридриха Великого и гость французского двора, был назван узколобым и некомпетентным. Он также презрительно отозвался о главных министрах Пруссии Эвальде Фридрихе, графе фон Герцберге, и Иоахиме фон Блументале. Возмущение, вызванное этим, стало серьезным смущением для французского правительства, которое быстро подвергло книгу цензуре, но не смогло предотвратить ее широкую известность. Эпизод с Мирабо послужил вдохновением для многих более радикальных издателей, которые стали рассматривать Мирабо как лидера грядущей революции. Во время своего путешествия в Германию он познакомился с Якобом Маувиллоном, экспертом по Пруссии, знаниями которого Мирабо воспользовался в своей работе «О прусской монархии при Фридрихе Великом» (Лондон, 1788). В 1788 году к Мирабо обратились с просьбой баллотироваться на должность секретаря Ассамблеи нотаблов, которую король Людовик XVI только что созвал как способ обойти оппозицию парламентов инициативам короны, направленным на реформирование налоговой структуры Франции. Его шанс стать ведущим голосом во Франции в период политической нестабильности, казалось, угасал, когда он отказался от предложения короны, объяснив свои причины в письме от 18 апреля 1788 года министру Монморину. В этом деле он стремился привлечь к себе внимание общественности, опубликовав еще одну финансовую работу, «Обличение ажиотажа», однако она содержала тирады, которые подорвали его шансы на должность секретаря и привели к его отставке в Тонгерен. Он еще больше ухудшил свои перспективы, опубликовав отчеты, которые он отправлял во Францию во время своей секретной миссии в Берлин. Но 1789 год был не за горами; Генеральные штаты были созваны, и вскоре после этого началась Французская революция. В результате Мирабо смог использовать совершенно новый набор политических обстоятельств, чтобы экспоненциально расширить свое политическое влияние.
His release from Vincennes in August 1782 began the second period of Mirabeau's life. Mirabeau not only succeeded in reversing the sentence of death against him, but also got an order for Sophie's husband to pay the costs of the whole legal proceedings. It was thought Mirabeau would come out of the lawsuit in Aix ruined: his past convictions in prison, scandalous relationships with women, and the bad relationship with his father the Marquis all gave him a terrible reputation among judges and adversaries. However, despite being condemned by the judge, his reputation was greatly enhanced in the eyes of the public. He had withered his opponents, crushed the opposing lawyer and turned the cards in his favor regarding the death sentence. From this day forward, Mirabeau became regarded as a man of the people. Upon his release, he found that his Sophie had consoled herself with a young officer, after whose death she had committed suicide. From Pontarlier he went to Aix en Provence, where he claimed the court's order said that his wife should return to him. She naturally objected, and he finally lost in the third appeal of the case when Emilie's father produced to the court compromising letters from Mirabeau addressed to the marquess. Mirabeau then intervened in the suit between his father and mother before the parlement of Paris and attacked the ruling powers so violently that he had to leave France and return to the Dutch Republic, where he tried to live by writing. For a period he was employed by the publisher Marc Michel Rey. About this time he met Madame de Nehra, the daughter of Willem van Haren, a Dutch statesman and political writer. She was an educated, refined woman capable of appreciating Mirabeau's good points. His life was strengthened by the love of Mme de Nehra, his adopted son, Lucas de Montigny, and his little dog Chico. After a time in the Dutch Republic he went to England, where his treatise on lettres de cachet was much admired after it was translated into English in 1787. He was soon admitted into the best Whig literary and political society of London through his old school friend Gilbert Elliot, who had become a leading Whig member of parliament. Of all his English friends, none seem to have been as close to him as Lord Shelburne and Sir Samuel Romilly. Romilly was introduced to Mirabeau by Sir Francis D'Ivernois, who undertook the translation of Mirabeau's Considérations sur l'ordre de Cincinnatus into English. The Considérations was one of several works that Mirabeau wrote in the year 1785, and it is a good specimen of his method. He had read a pamphlet published in America attacking the order, founded in 1783 as a bond of association between officers who had fought in the American Revolutionary War against Britain. The arguments struck him as true and valuable, so he rearranged them in his own fashion, and rewrote them in his own oratorical style. He supplemented the work with materials provided personally by Benjamin Franklin, who shared Mirabeau's opinions on the topic, but was not in a position to criticize the "noble order" espoused by the Society of the Cincinnati directly, because he was serving as the United States Minister to France at the time. Several other pamphlets Mirabeau wrote in 1785 attacked financial speculation. Among those, De La Caisse d'Escompte was prescient in that it correctly predicted the risky nature and ultimate demise of the French "Discount Bank." This book, which condemned the fiscal politics of the state, including the Caisse d'Escompte, as going against the interest of the public, was among the influential literature critical of the French government in the years leading up to the French Revolution. He soon found that such work did not pay enough to keep his retinue, and so he sought employment from the French foreign office, either as a writer or a diplomat. He first sent Mme de Nehra to Paris to make peace with the authorities, and then returned himself with hopes of getting a job through an old literary collaborateur of his, Durival, who was at this time director of finance at the department of foreign affairs. One of this official's functions was to subsidize political pamphleteers, and Mirabeau hoped to be so employed. However, he ruined his chances with a series of writings on financial questions. On his return to Paris he had become acquainted with Étienne Clavière, the Genevese exile, and a banker named Panchaud. From them he learnt about the abuse of stock jobbing, and seizing their ideas he began to regard stock jobbing, or agiotage (known in English as "arbitrage"), as the source of all evil, and to attack in his usual vehement style the Banque de St Charles and the Compagnie des Eaux. This pamphlet brought him into controversy with Pierre Beaumarchais, who certainly did not get the best of it, but it lost him any chance of employment with the government. His abilities were too great, however, to be overlooked by the foreign minister Charles Gravier, Comte de Vergennes. After a preliminary trip to Berlin in early 1786, he was dispatched that July on a mission to the royal court of Prussia. Upon his return in January, Mirabeau published a full account in his Secret History of the Court of Berlin (1787). This account denounced the Prussian court as scandalous and corrupt, described the dying King Frederick the Great as weak and overly emotional, and labeled Prince Henry of Prussia, brother of Frederick the Great and a guest of the French court, as narrow minded and incompetent. He also wrote contemptuously of Prussia's principal ministers Ewald Friedrich, Count von Hertzberg, and Joachim von Blumenthal. The resulting uproar was an extreme embarrassment for the French government, which quickly censored the book, but could not prevent its widespread notoriety. Mirabeau's episode provided inspiration to many more radical publishers who came to regard Mirabeau as a leader of the coming revolution. During his journey to Germany, he had made the acquaintance of Jakob Mauvillon, an expert on Prussia whose expertise Mirabeau made use of in his De la monarchie prussienne sous Frédéric le Grand (London, 1788). In 1788, Mirabeau was approached and asked to offer himself as a candidate for secretary to the Assembly of Notables, which the King Louis XVI had just convened as a method to circumvent the opposition of the parlements to crown initiatives seeking to reform France's tax structure. His chance to be a leading voice in France as it faced political ferment seemed to be fading as he turned down the crown offer, explaining his reasoning in a letter of 18 April 1788 to the minister Montmorin. In this affair he had sought to bring his name before the public by publishing another financial work, the Dénonciation de l'agiotage, however, it had contained diatribes that harmed his chance to serve as secretary, and led him to retire to Tongeren. He further injured his prospects by publishing the reports he had sent back to France during his secret mission to Berlin. But 1789 was at hand; the Estates General was summoned, and the French Revolution broke out soon afterward. As a result, Mirabeau was able to exploit a completely new set of political circumstances to expand exponentially his political influence.
1789 год
Услышав о решении короля созвать Генеральные штаты, Мирабо отправился в Прованс и предложил содействие в проведении предварительной конференции дворянства своего округа (местных представителей Второго сословия), но получил отказ. Вместо этого он обратился к представителям Третьего сословия и был избран депутатом Генеральных штатов как в Эксе, так и в Марселе. Он предпочел принять мандат от первого города и присутствовал на открытии Генеральных штатов 4 мая 1789 года (его брат, Андре Бонифас, также был депутатом, но избранным от дворянства). С этого момента Мирабо стал играть заметную роль в заседаниях Национального учредительного собрания. Среди множества незнакомых политиков в Генеральных штатах Мирабо выделялся. Он был широко известен во Франции, и люди не только доверяли ему, но и опасались его. Его работоспособность и обширные знания были очевидны, однако скандалы, связанные с его личной жизнью, тюремным заключением и огромными долгами, не могли остаться незамеченными. Его голос звучал в каждый критический момент, хотя его советам не всегда следовали. Он обладал логической проницательностью и пылким энтузиазмом. С самого начала он понимал, что правительство должно обеспечивать мирный труд для населения, и для успеха правительству необходимо быть сильным. В то же время он прекрасно осознавал, что для обретения силы правительство должно учитывать волю большинства народа. Он изучал британскую систему правления и надеялся установить во Франции аналогичную по принципам, но все же отличную систему. В первые дни заседаний Генеральных штатов Мирабо быстро завоевал репутацию лидера, поскольку всегда четко знал, чего хочет, и оперативно реагировал на возникающие проблемы. Ему приписывают успешную консолидацию Национального собрания из состава Генеральных штатов. Во время королевской сессии Национального собрания 23 июня 1789 года Мирабо ответил посланнику короля, прибывшему с приказом о роспуске собрания: "Передайте тем, кто вас послал, что мы здесь по воле народа и покинем это место лишь силой штыков!" После взятия Бастилии 14 июля 1789 года Мирабо предостерег собрание от принятия красивых, но бессмысленных декретов и настоял на необходимости действовать. Хотя дело свободы одержало победу, Мирабо предвидел, что вмешательство вооруженных толп лишь усугубит революционный процесс и приведет к дальнейшему насилию. Он заявил, что ночное заседание 4 августа (когда депутаты Учредительного собрания принесли присягу на отмену феодализма) не принесло ничего, кроме предоставления народу огромной теоретической свободы, не обеспечив при этом реальных прав и свергнув старый режим до того, как был создан новый. Неспособность Мирабо контролировать сторонников радикальных теорий убедила его в том, что его красноречие не позволит ему в одиночку направлять собрание, и ему необходима дополнительная поддержка. Он стремился к созданию сильного министерства по образцу английского. По его мнению, оно должно быть подотчетно собранию, представляющему народ Франции лучше, чем британская Палата общин представляла простых жителей Великобритании. Согласно мемуарам герцогини д’Абрантес, первая мысль Мирабо о возможности стать министром возникла в мае 1789 года, когда королева Мария-Антуанетта якобы попыталась подкупить его. Он отказался от взятки, но выразил желание занять министерский пост. Возмущение королевы этой идеей, возможно, заставило его рассмотреть герцога Орлеанского, двоюродного брата Людовика XVI, в качестве потенциального конституционного монарха, поскольку его титул предполагал парламентскую ответственность. Однако слабость герцога Орлеанского была очевидна, и Мирабо выразил ему свое презрение. Он также пытался заключить союз с маркизом де Лафайетом, но им не удалось найти общий язык, а у Лафайета были собственные представления о новой французской конституции. Мирабо некоторое время сотрудничал с Жаком Неккером, французским министром финансов, и добился одобрения собранием финансового плана Неккера, не потому, что он был хорош, а потому, что, по его словам, "других планов не было, и нужно было что-то делать". Граф де Ла Марк был близким другом королевы и был избран депутатом Генеральных штатов. Его знакомство с Мирабо, начавшееся в 1788 году, в течение следующего года переросло в дружбу, которой Ла Марк надеялся воспользоваться в интересах двора. После похода на Версаль 5 октября 1789 года он консультировался с Мирабо о мерах, которые должен предпринять король, и Мирабо, обрадованный этой возможностью, подготовил свои рекомендации. Его "Мемуар" дает представление о политическом гении Мирабо. Основной тезис заключался в том, что король не свободен в Париже; поэтому он должен покинуть Париж и переехать в провинциальную столицу, где обратиться к народу и созвать великий конвент. Обращение к дворянству было бы гибельным, как советовала королева. На этом великом конвенте король должен продемонстрировать готовность признать произошедшие перемены, констатировать исчезновение феодализма и абсолютизма и установить новые отношения между королем и народом, которые должны быть соблюдаться обеими сторонами в будущем. Установление этого нового конституционного положения между королем и народом не было бы сложным, поскольку неразрывность монарха и его народа укоренена в сердцах французов. Это была программа Мирабо, от которой он никогда не отступал, но которая была слишком государственной для понимания короля и слишком требовательной к изменившемуся положению монархии для королевы. Мирабо дополнил свой "Мемуар" планом создания великого министерства, в которое вошли бы все наиболее видные деятели: Неккер – премьер-министр, "чтобы сделать его столь же беспомощным, сколь и некомпетентным, и при этом сохранить его популярность для короля"; герцог де Ла Рошфуко, Ла Марк, Шарль Морис де Талейран, епископ Отенский, Мирабо – без портфеля, Ги Жан Батист Тарже – мэр Парижа, Лафайет – главнокомандующий армией, Луи Филипп, граф де Сегюр – министр иностранных дел, Жан Жозеф Мунье и Исаак Рене Ги Ле Шапелье. Этот план был раскрыт и сорван декретом Ассамблеи от 7 ноября 1789 года, запрещавшим членам Ассамблеи занимать министерские должности. Этот декрет уничтожил любые шансы на гармонию между министерством и парламентом, существовавшую в Англии, и разрушил надежды Мирабо. Королева категорически отказалась прислушиваться к советам Мирабо, заявив: "Я надеюсь, что мы никогда не опустимся до того, что будем вынуждены просить помощи у Мирабо", и Ла Марк покинул Париж. Однако в апреле 1790 года Ла Марк был неожиданно возвращен графом де Мерси-Аржанто, австрийским послом в Париже, и стал самым доверенным политическим советником королевы. С этого момента до смерти Мирабо он был посредником в почти ежедневном общении между Мирабо и королевой. Мирабо сначала попытался заключить союз с Лафайетом, но это оказалось бесполезным, поскольку Лафайет не был сильной личностью. Помимо своих планов стать министром, Мирабо также помогал Ассамблее в разработке законодательства о гражданских правах. В августе 1789 года он сыграл важную роль в разработке Декларации прав человека и гражданина.
On hearing of the king's decision to summon the Estates General, Mirabeau went to Provence, and offered to assist at the preliminary conference of the nobility of his district (the local representatives of the Second Estate), but was rejected. He appealed instead to the Third Estate and was elected to the Estates General in both Aix and Marseilles. He chose to accept the seat for the former city, and was present at the opening of the Estates General on 4 May 1789 (also his brother, André Boniface was a deputy but elected by the nobility). From this time onward, Mirabeau took a very prominent role in the deliberations of the National Constituent Assembly. Among a large crowd of unfamiliar politicians in the Estates General, Mirabeau was one figure who stood out. He was widely known to the French public, and not only did the people place great faith in him, they feared him. His great capacity for work and extensive knowledge were easily seen, but the scandals of his private life with women, time in prison, and extensive debt could not be overlooked. At every important crisis his voice was heard, though his advice was not always followed. He possessed both logical acuity and passionate enthusiasm. From the beginning, he recognized that government should exist to allow the population to pursue its daily work in peace, and that for a government to be successful it must be strong. At the same time, he thoroughly understood that for a government to be strong, it must be in harmony with the wishes of the majority of the people. He had studied the British system of government, and he hoped to establish in France a system similar in principle, yet still distinct. In the first stages of the meetings of the Estates General, Mirabeau was soon recognized as a leader, because he always knew his own mind and was prompt in emergencies. He is attributed with the successful consolidation of the National Assembly out of the membership of the Estates General. During the royal session of 23 June 1789 of the National Assembly, Mirabeau replied to the king's envoy who had come to bring the order to dissolve this Assembly : "Tell those who send you that we are here by the will of the people and will leave only by the force of bayonets !" After the storming of the Bastille on 14 July 1789, Mirabeau warned the Assembly of the futility of passing fine sounding decrees and urged the necessity of action. Although the cause of liberty had triumphed, Mirabeau foresaw that the intervention of armed mobs would only drive the path of Revolution further and further along a destructive path of violence. He declared that the night of 4 August (when members of the Constituent Assembly took an oath to end feudalism) accomplished nothing other than to give the people immense theoretical liberty while providing them no practical freedom and overthrowing the old régime before a new one could be constituted. His failure to control the theorists demonstrated to Mirabeau that his eloquence could not enable him to guide the Assembly by himself, and that he must get additional support. He wished to establish a strong ministry in the manner of an English ministry. In his view, it should be responsible to an assembly chosen to represent the people of France better than the British House of Commons represented the common people of Great Britain. According to a story contained in the Mémoires of the duchesse d'Abrantes, Mirabeau's first thought of becoming a minister can be traced to May 1789, when Queen Marie Antoinette allegedly tried to bribe him. He refused the bribe, but expressed his wish to be a minister. The indignation with which the queen rejected the idea may have made him consider the Duke of Orléans, a cousin of Louis XVI, as a possible constitutional king, because his title would of necessity be parliamentary. But the weakness of the Duke of Orléans was too palpable, and Mirabeau expressed his utter contempt for him. He also attempted to form an alliance with the Marquis de la Fayette, but the two could not agree on a personal level, and Lafayette had his own theories about a new French constitution. Mirabeau tried for a time to act with Jacques Necker, the French finance minister, and obtained the sanction of the Assembly for Necker's financial scheme, not because it was good, but because, as he said, "no other plan was before them, and something must be done." The Comte de la Marck was a close friend of the queen, and had been elected a member of the Estates General. His acquaintance with Mirabeau, begun in 1788, ripened during the following year into a friendship, which La Marck hoped to turn to the advantage of the court. After The March on Versailles of 5 October 1789, he consulted Mirabeau as to what measures the king ought to take, and Mirabeau, delighted at the opportunity, drew up his recommendations. His Mémoire offers insight into Mirabeau's genius for politics. The main position was that the king was not free in Paris; he must therefore depart Paris for a provincial capital in the French interior, and there he must appeal to the people and summon a great convention. It would be ruin to appeal to the nobility, as the queen advised. At this great convention the king must show himself ready to recognize that great changes had taken place, that feudalism and absolutism had forever disappeared, and that a new relationship between king and people must arise, which must be loyally observed on both sides in the future. To establish this new constitutional position between king and people would not be difficult, because the indivisibility of the monarch and his people is anchored in the heart of the French people. This was Mirabeau's programme, from which he never diverged, but which was far too statesmanlike to be understood by the king, and far too assertive of the altered condition of the monarchy to be palatable to the queen. Mirabeau followed up his Mémoire with a scheme for a great ministry containing all the most notable men: Necker would be prime minister, "to render him as powerless as he is incapable, and yet preserve his popularity for the king"; the Duc de la Rochefoucauld; La Marck; Charles Maurice de Talleyrand, Bishop of Autun; Mirabeau, without portfolio; Gui Jean Baptiste Target, mayor of Paris; Lafayette, as generalissimo of the army; Louis Philippe, comte de Ségur, as foreign minister; Jean Joseph Mounier; and Isaac René Guy le Chapelier. This scheme was leaked, then ruined by a decree of the Assembly of 7 November 1789, such that no member of the Assembly could become a minister. This decree destroyed any chance of the sort of harmony between ministers and parliament that existed in England and dashed Mirabeau's hopes. The queen utterly refused to take Mirabeau's counsel saying, "I hope that we shall never sink so low that we shall have to ask for aid from Mirabeau. ", and La Marck left Paris. However, in April 1790, La Marck was suddenly recalled by the comte de Mercy Argenteau, the Austrian ambassador to Paris, and became the queen's most trusted political adviser. From this time to Mirabeau's death, he was the bearer of almost daily communications between Mirabeau and the queen. Mirabeau at first attempted to make an alliance with Lafayette, but it was useless, for Lafayette was not a strong man himself. Besides his schemes to become a minister, Mirabeau also assisted the Assembly in drafting civil rights legislation. In August 1789, he played an important role in drafting the Declaration of the Rights of Man and of the Citizen.
1790 1791 год
В июне 1790 года Мирабо встретил пленную королеву Марию-Антуанетту в Сен-Клу, где за ней следили менее пристально и она была менее ограничена в свободе, чем в Париже (где ее тюремщики следили за каждым ее шагом, даже в спальне). Мирабо поддерживал тесную связь с королевой и составлял для нее множество государственных документов. Взамен король использовал деньги из Австрии, чтобы тайно погасить свои долги и выплачивать ему ежемесячное пособие в шесть тысяч франков, с обещанием миллиона и более. Некоторые историки утверждают, что Мирабо не был предателем, каким его считали многие, поскольку он продолжал придерживаться своих политических убеждений и стремился найти компромисс между королем и революционерами. Мирабо сосредоточил свои усилия на двух основных вопросах: смене министерства и предотвращении надвигающейся гражданской войны. Его попытки заключить политические союзы с Лафайетом и Неккером провалились и привели к открытой вражде. Неккер покинул французский двор после сентября 1790 года и больше не представлял угрозы. Однако Лафайет обладал значительной властью благодаря контролю над армией и Национальной гвардией. Сначала Мирабо пытался подорвать власть Лафайета, но затем решил сосредоточиться на решении вопроса о министерстве и поддержании стабильности, путем отстранения всех министров и передачи управления министерством полностью Лафайету. По сути, Мирабо предложил королю дистанцироваться от политики и позволить революции идти своим чередом, поскольку она неизбежно разрушит себя из-за своей противоречивости. Более того, Мирабо предположил, что в случае провала его плана Париж не должен оставаться столицей Франции, демонстрируя консервативные взгляды: единственный способ остановить революцию – уничтожить место ее зарождения. На встрече с королем и королевой Мирабо заявил, что гражданская война не только неизбежна, но и необходима для выживания монархии. Мирабо считал, что решение о войне, даже гражданской, должно исходить исключительно от короля. В письме, выражающем доверие к Мирабо, Людовик написал, что как христианский король, он не может объявить войну своим подданным. Однако это не помешает ему ответить тем же, если его подданные первыми начнут войну. Чтобы избежать провоцирования гражданской войны, король воздержался от конфронтации с Учредительным собранием и надеялся на конституцию, которую он мог бы принять. Однако после того, как Гражданская конституция духовенства 1790 года разрушила эту надежду, Людовик принял стратегию укрепления королевской власти и положения церкви, согласившись на применение силы для достижения этой цели. Деятельность Мирабо при дворе интересна не только тем влиянием, которое он оказал на революцию, но и тем, что она позволяет понять ход мыслей Людовика XVI. В вопросе о королевском вето Мирабо придерживался прагматичного подхода и, видя, что королевская власть уже значительно ослаблена, высказался за абсолютное вето короля и против приостанавливающего вето. Он знал из своего британского опыта, что такое вето будет непрактичным, если король не будет уверен в поддержке народа, и что его необоснованное применение может привести к бескровной революции, поскольку народные представители обладают властью над финансами. Разница между приостанавливающим и абсолютным вето была проста: абсолютное вето давало королю право остановить действие любого закона на неопределенный срок. Приостанавливающее вето, напротив, ограничивало полномочия короля. Окончательным компромиссом стало предоставление королю приостанавливающего вето на срок два года. В вопросах мира и войны Мирабо с определенным успехом поддерживал власть короля. Почти в одиночку в Ассамблее он утверждал, что солдат перестает быть гражданином, когда становится солдатом; он должен подчиниться лишению свободы мыслить и действовать и признать, что первым долгом солдата является повиновение. Неудивительно, что он одобрил решительные действия маркиза де Буйе в Нанси, что было ему в заслугу, несмотря на то, что Буйе был его противником. Наконец, в финансовых вопросах он критиковал "caisse d'escompte" Неккера, который должен был контролировать все налоги, считая это узурпацией власти Ассамблеи над финансами, и полностью одобрил систему ассигнатов, с оговоркой, что их выпуск должен быть ограничен половиной стоимости земель, подлежащих продаже. Он понимал, что значительная часть неэффективности Национального собрания была вызвана неопытностью его членов и их неизлечимой многословностью. Чтобы установить определенные правила, он попросил своего друга Самуэля Ромилли составить подробное описание правил и обычаев британской Палаты общин, которое он перевел на французский язык, но Ассамблея отказалась его использовать.
In June 1790, Mirabeau met the captive Queen Marie Antoinette in Saint Cloud, where she was less watched and confined than in Paris (where her jailers followed her every step, even in her bedroom). Mirabeau retained a close connection with the queen, and drew up many state papers for her. In return, the king used money from Austria to secretly pay his debts and provide him with a monthly allowance of six thousand francs, with promises of a million or more. Some historians argue Mirabeau was not the traitor that many believed him to be because he continued to uphold his political beliefs and tried to make possible a bridge between the king and the revolutionaries. Mirabeau focused his efforts on two main issues: changing the ministry and dealing with impending civil war. His attempts to form political alliances with Lafayette and Necker failed and resulted in open hostility. Necker disappeared from the French court after September 1790 and no longer posed a threat. Lafayette, however, was very powerful due to his control of the military and the National Guard. At first, Mirabeau attempted to undermine Lafayette's power, but decided to solve the problem of the ministry, and maintain stability, by removing all ministers and placing the ministry entirely under Lafayette. In effect, Mirabeau suggested that the king distance himself from politics and let the revolution run its course, because it would inevitably destroy itself through its contradictory nature. Furthermore, Mirabeau proposed that, if his plan should fail, Paris should no longer be the capital of France, showing a conservative line of thinking: the only way to end the revolution would be to destroy its place of birth. In a meeting with the king and queen, Mirabeau maintained that not only was civil war inevitable, it was necessary for the survival of the monarchy. Mirabeau believed that the decision to go to war, even civil war, must come only from the king. In a letter of confidence to Mirabeau, Louis wrote that, as a Christian king, he could not declare war on his own subjects. However, that would not stop him from reacting in kind if his subjects declared war first. In order to avoid provoking a civil war, the king refrained from confronting the Constituent Assembly, and hoped instead for a constitution that he could agree to. Once the Civil Constitution of the Clergy of 1790 destroyed this hope, Louis adopted a strategy of strengthening royal authority and the church's position, and accepted the use of force to accomplish this. Mirabeau's involvement with the court is as interesting for the insights it provides into the mind of Louis XVI as it is for the effects it produced in the Revolution. On the question of the royal veto, Mirabeau took a practical view and, seeing that the royal power was already considerably weakened, declared for the king's absolute veto and against the suspensive veto. He knew from his British experience that such a veto would be impractical unless the king knew the people were on his side, and that if it were used unjustifiably, the power of the purse possessed by the representatives of the people could bring about a bloodless revolution. The difference between the suspensive veto and the absolute was simple: the absolute veto gave the king the power to stop any law for an indefinite period of time. The suspensive veto, on the other hand, put limitations on the powers of the king. The final compromise was to allow the king a suspensive veto for a period of two years. On the subject of peace and war, Mirabeau supported the king's authority with some success. Again, almost alone in the Assembly, he held that the soldier ceased to be a citizen when he became a soldier; he must submit to the deprivation of his liberty to think and act and must recognize that a soldier's first duty is obedience. With such sentiments, it is no wonder that he approved of the vigorous conduct of the marquis de Bouillé at Nancy, which was to his credit, as Bouillé was opposed to him. Lastly, in matters of finance, he attacked Necker's "caisse d'escompte", which was to have the whole control of the taxes, as usurping the Assembly's power of the purse, and heartily approved of the system of assignats, with the reservation that the issue should be limited to no more than one half the value of the lands to be sold. He saw that much of the National Assembly's inefficiency arose from the members' inexperience and their incurable verbosity. To establish some system of rules, he got his friend Samuel Romilly to draw up a detailed account of the rules and customs of the British House of Commons, which he translated into French, but which the Assembly refused to use.
Якобинский клуб
В дополнение к своему месту в Национальном собрании, Мирабо также состоял членом Якобинского клуба до самой смерти. Однако историк Шарль Кульман полагал, что "он был якобинцем лишь по названию и рассматривал общество как одно из главных препятствий на пути реализации его планов по восстановлению королевской власти". В конечном итоге, якобинцы действительно встали на пути восстановления монархии, но в первые годы революции Мирабо был влиятельной фигурой в Якобинском клубе. Пиком своего влияния в клубе Мирабо достиг, когда в декабре 1790 года был избран его президентом. За время пребывания в Якобинском клубе он оказал значительное и долгосрочное влияние на вопросы продажи церковных земель, работорговли и определения критериев для службы в Национальной гвардии. Мирабо выступал за продажу церковных земель частным лицам, чтобы вывести страну из финансового кризиса. Эта позиция пользовалась сильной поддержкой среди его соратников-якобинцев. Хотя Мирабо и выступал за отмену рабства, следует отметить, что "несмотря на часто декларируемую приверженность свободе и равенству, клубы долгое время оставались равнодушными к ужасам рабства и работорговли" до более позднего этапа революции, последовавшего за смертью Мирабо. Что касается Национальной гвардии, то 6 декабря 1790 года Национальное собрание приняло указ, согласно которому служить в ней могли только "активные граждане". В силу "статьи избирательного закона от октября 1789 года, активными гражданами признавались лишь лица, чей годовой налог соответствовал стоимости трехдневной работы", что, по сути, ограничило право на ношение оружия представителями среднего и высшего сословий. Указ от 6 декабря вызвал ожесточенные дебаты в якобинских клубах, особенно в Париже, и противопоставил Мирабо и Максимилиана Робеспьера, восходящую политическую звезду. Накануне вечером Робеспьер попытался выступить с речью против указа в парижском Якобинском клубе, но Мирабо его остановил. Он "попытался пресечь его выступление, ссылаясь на то, что оспаривать уже принятый Национальным собранием указ никому не дозволено"; однако, после полутора часов бурных возражений Робеспьеру все же дали закончить свою речь. Историки полагают, что Мирабо пытался помешать Робеспьеру, поскольку начал замечать, как революция приобретает все более радикальный характер под влиянием радикально настроенных членов якобинской партии. Мирабо также состоял в более умеренной группе под названием Société des amis de la Révolution de Paris, которая была создана в ноябре 1789 года. Однако из-за внутренних конфликтов в Якобинском клубе эта группа прекратила свое существование к 1790 году. После смерти Мирабо не было места, где скорбели бы сильнее, чем в Якобинских клубах по всему Парижу. Рассказывают, что в Аленсоне "слёзы текли из каждого глаза, а члены клуба теряли сознание", узнав о его кончине. Однако скорбь по Мирабо как по якобинскому герою была недолгой. После свержения монархии в 1792 году Французская республика обнаружила в железном ларце письма, написанные Мирабо королю с целью спасти монархию. Это привело к уничтожению его бюста в Якобинском клубе и к резкой критике со стороны Робеспьера, назвавшего его "интриганом и политическим шарлатаном, недостойным чести быть похороненным в Пантеоне".
In addition to his place in the National Assembly, Mirabeau also served as a member of the Jacobin Club until his death. However, historian Charles Kuhlmann believed that "he was a Jacobin in name only and regarded the society as one of the chief obstacles in the way of his plans for the restoration of royal authority." In the end, the Jacobins would stand in his way of restoring royal authority, but in the early years of the revolution, Mirabeau was actually a leading figure in the Jacobin Club. Mirabeau reached the height of his influence within the club when he was elected its president in December 1790. During his time in the Jacobin Club, he would have a lasting impact on the selling of church land, the slave trade, and the determination of which citizens could serve in the National Guard. Mirabeau argued for the selling of church lands to private individuals in order to rescue the country from its financial troubles. This argument would be strongly supported by his fellow Jacobins. Although Mirabeau argued for the abolition of slavery, it must be said that, "in spite of their oft expressed devotion for liberty and equality, the clubs long remained indifferent to the horrors of slavery and the slave trade" until later in the revolution, after Mirabeau's death. As for the National Guard, the National Assembly passed a decree on 6 December 1790 stating that only active citizens could serve on the National Guard. Due to "an article of the electoral law of October, 1789, only persons whose annual tax amounted to the equivalent of three days' work were recognized as active citizens," leaving the decree of 6 December to restrict the right to bear arms to the middle and upper classes. The decree of 6 December led to heated debates within the clubs of the Jacobins, especially in Paris. It also pitted Maximilien Robespierre, a rising political figure, against Mirabeau. The evening after the decree was passed, Robespierre would attempt to give a speech against the decree at the Jacobins club in Paris only to be stopped by Mirabeau. He "attempted to stop him on the grounds that no one was allowed to challenge a decree already rendered" by the National Assembly; however, after an hour and a half of uproar Robespierre was allowed to finish. Historians believe that Mirabeau tried to stop Robespierre because he had begun to notice the change in the revolution to a more radical form led by the radical members of the Jacobin party. Mirabeau would serve as a member of the more moderate group called the Société des amis de la Révolution de Paris, which was formed in November 1789. This group would disappear by 1790 due to conflict within the Jacobin Club. After Mirabeau's death, there would be no greater place of mourning than in the Jacobin Clubs throughout Paris. It is said that at "Alençon tears ran from every eye and members fainted" over hearing the news of his death. The mourning of Mirabeau as a Jacobin hero would not last long, however. After the deposing of the monarchy in 1792, the French republic would find letters in an iron chest written by Mirabeau to the king about trying to save the monarchy. This would lead to the destruction of his bust in the Jacobin Club and to his denunciation by Robespierre as "an intriguer and political charlatan unworthy of the honor of lying in the Pantheon."
Внешние дела
В иностранных делах он придерживался мнения, что французский народ должен проводить свою революцию по своему усмотрению, и что ни одна иностранная держава не имеет права вмешиваться во внутренние дела страны. Но он понимал, что соседние государства обеспокоены ходом революции, опасаются ее влияния на собственные народы, и что иностранные монархи подвергаются настоятельным просьбам французских эмигрантов о вмешательстве в поддержку французской монархии. Предотвращение этого вмешательства, а точнее, не давать ему повода, было главным принципом его внешней политики. В июле 1790 года он был избран членом дипломатического комитета Ассамблеи, и в этом качестве ему удалось не допустить, чтобы Ассамблея нанесла значительный ущерб в сфере внешних сношений. Он давно знал Армана Марка, графа де Монморина, министра иностранных дел, и по мере обострения обстановки ежедневно общался с министром, давая ему советы по всем вопросам, и, определяя политику, защищал ее в Ассамблее. Деятельность Мирабо в этом отношении показала его как государственного деятеля; его влияние лучше всего демонстрирует хаотичное состояние дел в этой области после его смерти.
In foreign affairs, he held that the French people should conduct their revolution as they wished, and that no foreign nation had any right to interfere with the country's internal affairs. But he knew that neighboring nations were disturbed by the progress of the revolution, feared its influence on their own peoples, and that foreign monarchs were being importuned by French émigrés to intervene on behalf of the French monarchy. To prevent this intervention, or rather to give no pretext for it, was the guiding principle in his foreign policy. He was elected a member of the comité diplomatique of the Assembly in July 1790, and in this capacity he was able to prevent the Assembly from doing much harm with regard to foreign affairs. He had long known Armand Marc, comte de Montmorin, the foreign secretary, and, as matters became more strained, he entered into daily communication with the minister, advising him on every point, and, while dictating his policy, defended it in the Assembly. Mirabeau's exertions in this respect showed him to be a statesman; his influence is best demonstrated by the confused state of affairs in this area after his death.
Смерть
Здоровье Мирабо было подорвано расточительством юности и напряженной политической деятельностью, и в 1791 году он заболел перикардитом. Благодаря постоянному медицинскому уходу, оказываемому его другом и врачом Пьером Жаном Жоржем Кабанисом, Мирабо дожил до исполнения обязанностей президента Национального собрания вплоть до своей смерти 2 апреля 1791 года в Париже. Даже незадолго до конца он руководил дебатами с таким красноречием, что это еще больше укрепило его популярность. Жители Парижа почитали его как одного из отцов Революции. Во время суда над Людовиком XVI в 1792 году его связи с королевским двором были преданы гласности, и он был серьезно дискредитирован в глазах общественности после того, как стало известно, что он тайно выступал посредником между монархией и революционерами, получая за это вознаграждение. В XXI веке историки обнаружили в венских архивах секретные документы, подтверждающие, что австрийский посол организовал встречи с королем и королевой. Флоримон Клод, граф де Мерси-Аржанто, посол, был политическим советником королевы, дававшим советы, ориентированные на интересы Австрии, а не Франции. Ему были устроены пышные похороны, и именно для него был создан парижский Пантеон как место захоронения великих французов. Улица, на которой он умер (rue de la Chaussée d'Antin), была переименована в rue Mirabeau. В 1792 году его тайные переговоры с королем были раскрыты, а в 1794 году его останки были изъяты из Пантеона и заменены останками Жана-Поля Марата. Затем его останки были анонимно захоронены на кладбище Кламар. Несмотря на поиски, проведенные в 1889 году, они так и не были найдены. Со смертью Мирабо задача спасения монархии стала значительно сложнее, поскольку король был менее склонен к примирению с Революцией, чем когда-либо прежде, и поэтому революционные лидеры стали менее охотно делиться властью с королем, который оказался настолько некомпромиссным. Однако некоторые историки, такие как Франсуа Фюре, полагают, что даже если бы он остался жив, исход был бы аналогичным, поскольку было бы чрезвычайно трудно преобразовать старую монархию в соответствии с растущими демократическими идеалами эпохи.
Mirabeau's health had been damaged by the excesses of his youth and his strenuous work in politics, and in 1791, he contracted pericarditis. With the continuous medical attention paid to him by his friend and physician Pierre Jean George Cabanis, Mirabeau survived to perform his duties as president of the National Assembly until his death on 2 April 1791 in Paris. Even close to the end, he directed debates with eloquence that further increased his popularity. The people of Paris cherished him as one of the fathers of the Revolution. During the Trial of Louis XVI in 1792, Mirabeau's dealings with the royal court were brought to light, and he was largely discredited by the public after it became known that he had secretly acted as an intermediary between the monarchy and the revolutionaries and had taken payment for it. Historians in the 21st century discovered secret documents in the archives of Vienna that demonstrate that the Austrian ambassador orchestrated the meetings with the king and queen. Florimond Claude, comte de Mercy Argenteau, the ambassador, was the queen's political advisor, with advice tailored to the needs of Austria, not France. He received a grand burial, and it was for him that the Panthéon in Paris was created as a burial place for great Frenchmen. The street where he died (rue de la Chaussée d'Antin) was renamed rue Mirabeau. In 1792, his secret dealings with the king were uncovered, and in 1794 his remains were removed from the Panthéon and were replaced with those of Jean Paul Marat. His remains were then buried anonymously in the graveyard of Clamart. In spite of searches performed in 1889, they were not found. With Mirabeau's death the task of saving the monarchy became much more difficult, as the king was less reconciled than he had ever been with the Revolution, and thus revolutionary leaders became less willing to share power with a king who proved so unwilling to compromise. Some historians, such as Francois Furet, however, believe that even had he lived, there would have been a similar outcome, as it would have been extremely difficult to remake the old monarchy in harmony with the growing democratic ideals of the age.
Дань уважения
Мирабо Б. Ламар, второй президент Республики Техас и четвертый посол США в Никарагуа, был назван в его честь.
Mirabeau B. Lamar, second president of The Republic of Texas and fourth United States Ambassador to Nicaragua, was named in his honor.
Сотрудники
Его первым литературным произведением, написанным после помпезного, но красноречивого "Эссе о деспотизме" (Neufchâtel, 1775), был перевод "Филиппа II" Роберта Уотсона, выполненный в Амстердаме при содействии Николя Лутона Дюривала. Его "Рассуждения о порядке Цинцинната" (Лондон, 1788) основывались на памфлете Эданаса Берка из Южной Каролины, выступавшего против аристократических тенденций Общества Цинциннати, а примечания к нему подготовил Ги Жан Батист Тарге. К его финансовым работам подтолкнул женевский изгнанник Этьен Клавьер. Во время Революции он получил еще больше поддержки: люди гордились возможностью работать на него и не роптали, поскольку он присваивал себе все заслуги и славу. Этьен Дюмон, Клавьер, Антуан Адриен Ламурет и Этьен Салонион Рейбаз – лишь немногие из его наиболее выдающихся соавторов. Дюмон, женевский изгнанник и давний друг Ромили, охотно готовил знаменитые речи, которые Мирабо произносил в Ассамблее, отличавшиеся внезапными порывами красноречивой декламации; Клавьер помогал ему в финансовых вопросах, не только осуществляя расчеты, но и сочиняя его финансовые выступления; Ламурет написал речи о Гражданской конституции духовенства; Рейбаз не только написал для него знаменитые речи об ассигнациях, организации национальной гвардии и другие, которые Мирабо зачитывал слово в слово с трибуны, но даже посмертную речь о наследовании имущества безвестных умерших, которую Талейран прочел в Ассамблее как последнее произведение своего покойного друга.
His first literary work written after the bombastic, but eloquent Essai sur le despotisme (Neufchâtel, 1775) was a translation of Robert Watson's Philip II, done in Amsterdam with the help of Nicolas Luton Durival. His Considerations sur l'ordre de Cincinnatus (London, 1788) was based on a pamphlet by Aedanus Burke of South Carolina, who opposed the aristocratic tendencies of the Society of the Cincinnati, and the notes to it were by Gui Jean Baptiste Target. His financial writings were suggested by the Genevese exile Étienne Clavière. During the Revolution, he received yet more help; men were proud to labour for him, and did not murmur because he absorbed all the credit and fame. Étienne Dumont, Clavière, Antoine Adrien Lamourette and Étienne Salonion Reybaz were but a few of the most distinguished of his collaborators. Dumont was a Genevese exile and old friend of Romilly who willingly prepared the famous addresses that Mirabeau used to make to the Assembly marked by sudden bursts of eloquent declamation; Clavière helped him in finance and not only worked out his figures, but also wrote his financial discourses; Lamourette wrote the speeches on the Civil Constitution of the Clergy; Reybaz not only wrote for him his famous speeches on the assignats, the organization of the national guard, and others, which Mirabeau read word for word at the tribune, but also even the posthumous speech on succession to the estates of intestates, which Talleyrand read in the Assembly as the last work of his dead friend.