Варфоломеевская ночь: резня гугенотов во Франции (1572)

Введение

1572 год, убийство гугенотов во Франции – историческое событие.

Варфоломеевская ночь 1572 года – это целенаправленная серия убийств и волна католического народного насилия, направленная против гугенотов (французских кальвинистских протестантов) во время Французских религиозных войн. Традиционно считается, что резня была спровоцирована королевой Екатериной Медичи, матерью короля Карла IX, и началась спустя несколько дней после свадьбы 18 августа сестры короля Маргариты с протестантским королем Генрихом III Наваррским. Многие из самых богатых и влиятельных гугенотов собрались в преимущественно католическом Париже, чтобы присутствовать на свадьбе. Резня началась в ночь с 23 на 24 августа 1572 года, накануне праздника святого апостола Варфоломея, через два дня после покушения на адмирала Гаспара де Колиньи, военного и политического лидера гугенотов. Король Карл IX приказал убить группу лидеров гугенотов, включая Колиньи, и бойня распространилась по всему Парижу. Длившись в общей сложности несколько недель, резня распространилась на сельскую местность и другие города. Современные оценки числа погибших во Франции значительно различаются – от 5 000 до 30 000 человек. Варфоломеевская ночь стала поворотным моментом во Французских религиозных войнах. Политическое движение гугенотов было ослаблено потерей многих видных аристократических лидеров, и многие рядовые члены впоследствии перешли в католичество. Те, кто остался, становились все более радикальными. Хотя подобное не было уникальным, эта бойня «была самой страшной из религиозных резен века». По всей Европе она «запечатлела в сознании протестантов неизгладимое убеждение, что католицизм – кровавая и коварная религия».

Неприемлемый мир и брак

Сен-Жерменский мир положил конец трехлетней гражданской войне между католиками и протестантами. Однако этот мир был непрочным, поскольку наиболее непримиримые католики отказались его признать. Влиятельная католическая семья Гизов находилась в опале при французском дворе; лидер гугенотов, адмирал Гаспар де Колиньи, был вновь принят в королевский совет в сентябре 1571 года. Рьяные католики были потрясены возвращением протестантов ко двору, но королева-мать Екатерина Медичи и ее сын, Карл IX, проявляли практичность в своей поддержке мира и Колиньи, осознавая финансовые трудности королевства и сильную оборонительную позицию гугенотов: они контролировали укрепленные города Ла-Рошель, Ла-Шарите-сюр-Луар, Коньяк и Монтобан. Чтобы закрепить мир между двумя религиозными сторонами, Екатерина планировала выдать свою дочь Маргариту замуж за протестанта Генриха Наваррского (будущего короля Генриха IV), сына гугенотского лидера королевы Жанны д’Альбре. Королевская свадьба была назначена на 18 августа 1572 года. Она не была одобрена католиками-традиционалистами и папой Римским. И папа, и король Испании Филипп II также резко осудили политику Екатерины в отношении гугенотов.

Напряженность в Париже

Предстоящий брак привёл к стечению большого числа знатных протестантов в Париже, но Париж был яростно антигугенотским городом, и парижане, в большинстве своем ревностные католики, находили их присутствие недопустимым. Подстрекаемые католическими проповедниками, они были возмущены браком французской принцессы с протестантом. Противодействие Парламента и отсутствие двора на свадьбе привели к росту политической напряженности. Усугубляло ситуацию то, что урожай был неурожайным, а налоги возросли. Рост цен на продукты питания и роскошь, демонстрировавшаяся по случаю королевской свадьбы, усиливали недовольство среди простого народа. Особую остроту вызывал установленный на открытом воздухе крест на месте дома Филиппа де Гастинса, гугенота, казненного в 1569 году. Толпа разрушила его дом и воздвигла на каменном основании большой деревянный крест. В соответствии с условиями мира, и после значительного народного сопротивления, он был удален в декабре 1571 года (и перенесен на кладбище), что уже привело к гибели около 50 человек в ходе беспорядков, а также к разгрому имущества толпой. Во время августовских резни родственники семьи Гастин были одними из первых, убитых толпой. Сам двор был крайне разобщен. Екатерина не получила разрешения папы Григория XIII на совершение этого несанкционированного брака; в результате французские прелаты колебались, какую позицию занять. Королеве-матери потребовались все её умения, чтобы убедить кардинала де Бурбона (отцовского дядю протестантного жениха, но самому католического священника) совершить обряд бракосочетания. Помимо этого, вновь обострилось соперничество между влиятельными семьями. Гизы не собирались уступать дорогу своим соперникам, дому Монморанси. Франсуа, герцог Монморанси и губернатор Парижа, не смог справиться с беспорядками в городе. 20 августа он покинул столицу и удалился в Шантильи.

Переход в мышлении гугенотов

В годы, предшествовавшие резне, политическая риторика гугенотов впервые стала направлена не только против политики конкретного французского монарха, но и против самой монархии в целом. Это отчасти было вызвано заметным изменением позиции Жана Кальвина в его "Комментариях к пророку Даниилу", книге 1561 года, где он утверждал, что когда цари ослушаются Бога, они "автоматически лишаются своей власти в этом мире" – в отличие от его прежних взглядов, согласно которым даже нечестивым царям следует повиноваться. Это изменение вскоре подхватили гугенотские писатели, которые стали развивать идеи Кальвина и продвигать концепцию народного суверенитета, на что католические авторы и проповедники отреагировали с ожесточением. Тем не менее, широкую поддержку среди гугенотов, включая "монархомахов" и других, антимонархические идеи получили лишь после резни. "Гугенотские писатели, которые до этого в основном демонстрировали свою верность короне, теперь призывали к свержению или убийству безбожного короля, санкционировавшего или допустившего резню". Таким образом, резня "ознаменовала начало новой формы французского протестантизма: открытой войны с короной. Это была уже не просто война против политики короны, как в первых трех гражданских войнах; это была кампания против самого существования галликанской монархии".

Вмешательство гугенотов в Нидерландах

Напряженность еще больше возросла, когда в мае 1572 года в Париж пришла весть о том, что армия французских гугенотов под командованием Людовика Нассау перешла из Франции в нидерландскую провинцию Эно и захватила католические крепости Монс и Валенсиен (ныне в Бельгии и Франции соответственно). Людовик управлял Княжеством Оранж вокруг Авиньона на юге Франции от имени своего брата Вильгельма Молчаливого, возглавлявшего Нидерландское восстание против испанцев. Это вмешательство угрожало втянуть Францию в эту войну; многие католики полагали, что Колиньи вновь убедил короля вмешаться на стороне голландцев, как ему удалось сделать в октябре предыдущего года, до того как Екатерина добилась отмены этого решения.

Попытка убийства адмирала де Колинни

После свадьбы католички Маргариты де Валуа и гугенота Генриха де Наварра 18 августа 1572 года Колиньи и лидеры гугенотов остались в Париже, чтобы обсудить с королем нерешенные вопросы, касающиеся Сен-Жерменского мира. Через несколько дней, 22 августа, на Колиньи было совершено покушение, когда он возвращался домой из Лувра. В него стреляли из окна верхнего этажа, и он был тяжело ранен. Вероятнее всего, убийцей был Шарль де Лувье, сеньор де Моревер.

Париж

Попытка убийства Колиньи спровоцировала кризис, приведший к резне. Адмирал де Колиньи был самым уважаемым лидером гугенотов и поддерживал близкие отношения с королем, хотя его мать ему не доверяла. Осознавая опасность ответных мер со стороны протестантов, король и его двор посетили Колиньи на смертном одре и пообещали наказать виновных. Пока королева-мать ужинала, протестанты ворвались с требованием справедливости, некоторые говорили угрожающе. Страх перед возмездием гугенотов рос. Швагер Колиньи возглавил армию в 4000 человек, расположившуюся недалеко от Парижа. Другие историки не склонны строить предположения о составе или численности группы лидеров, нацеленных в тот момент, за исключением нескольких очевидных имен. Как и Колиньи, большинство потенциальных кандидатов на устранение сопровождались свитой дворян, выполнявших функции штаба и охраны, поэтому их убийство неизбежно повлекло бы за собой гибель и их приближенных. Вскоре после этого были вызваны городские власти Парижа. Им было приказано закрыть городские ворота и вооружить горожан, чтобы предотвратить любую попытку протестантского восстания. Швейцарским наемникам короля было поручено убить список ведущих протестантов. Сегодня трудно установить точную хронологию событий и определить момент начала убийств. Вероятно, сигнал был подан звоном к утрене (между полуночью и рассветом) в церкви Сен-Жермен-л’Оксеро, расположенной недалеко от Лувра, которая была приходской церковью французских королей. Швейцарские наемники выдворили протестантских дворян из Луврского замка, а затем перебили их на улицах. На кладбище Святых Невинных, в воскресенье 24-го числа в полдень, терновник, который увядал несколько месяцев, вновь зазеленел возле изображения Богоматери. Парижане истолковали это как знак божественного благословения и одобрения этих многочисленных убийств, и в ту же ночь группа во главе с Гизом лично вытащила адмирала Колиньи из постели, убила его и выбросила тело из окна. Испуганные гугенотские дворяне в здании оказали первоначальное сопротивление, надеясь спасти жизнь своего лидера, но сам Колиньи, казалось, оставался невозмутимым. По словам современного французского историка Жака Огюста де Ту, одного из убийц Колиньи поразило, с каким спокойствием он принял свою судьбу, и он заметил, что "никогда не видел человека, менее испуганного в такой опасности, и умершего с большей стойкостью". Напряжение, копившееся со времен Сен-Жерменского мира, вырвалось наружу волной народного насилия. Простые люди начали охоту на протестантов по всему городу, включая женщин и детей. Цепями перекрывали улицы, чтобы протестанты не могли покинуть свои дома. Тела убитых собирали в повозки и сбрасывали в Сену. Резня в Париже продолжалась три дня, несмотря на попытки короля остановить ее. Холт заключает, что "хотя массовое убийство можно было предотвратить, нет никаких доказательств того, что оно было запланировано кем-либо из элиты при дворе", приводя ряд случаев, когда католические придворные вмешивались, чтобы спасти отдельных протестантов, не входивших в руководство. Недавние исследования Жерими Фоа, посвященные просопографии, показывают, что резню совершила группа боевиков, уже составивших списки протестантов, заслуживающих уничтожения, а массы населения, одобрявшие или неодобрявшие это, не были непосредственно вовлечены. Двух ведущих гугенотов, Генриха Наваррского и его кузена принца Конде (19 и 20 лет соответственно) пощадили, поскольку они пообещали перейти в католицизм; оба в конечном итоге отказались от обращения, когда им удалось бежать из Парижа. По некоторым данным, выживание этих гугенотов было ключевым моментом в общей схеме Екатерины, чтобы не допустить чрезмерного усиления Дома Гизов. 26 августа король и двор установили официальную версию событий, посетив Парижский парламент. "Совершив литургию, Карл объявил, что приказал совершить резню, чтобы предотвратить гугенотский заговор против королевской семьи". Затем состоялось юбилейное празднование с процессией, в то время как в некоторых частях города продолжались убийства. С августа по октябрь аналогичные резни гугенотов произошли в общей сложности в двенадцати других городах: Тулузе, Бордо, Лионе, Бурже, Руане, Орлеане, Мо, Анжере, Ла-Шарите, Сомюре, Гайяке и Труа. В большинстве из них убийства последовали сразу за известием о Парижской резне, но в некоторых местах задержка составила более месяца. По словам Мака П. Холта: "Все двенадцать городов, где произошли провинциальные резни, имели одну общую черту: это были города с католическим большинством, где когда-то существовали значительные протестантские меньшинства. Все они также пережили серьезные религиозные разногласия во время первых трех гражданских войн. Более того, семь из них имели предыдущий опыт: их фактически захватили протестантские меньшинства во время первой гражданской войны". Маловероятно, что такие приказы исходили от короля, хотя фракция Гизов могла желать резни. Очевидно, подлинные письма герцога Анжуйского, младшего брата короля, призывали к резне от имени короля; в Нанте мэр, к счастью, сохранил их, не обнародовав до недели спустя, когда поступили противоречащие приказы от короля. В некоторых городах резню возглачала толпа, в то время как городские власти пытались подавить ее, а в других небольшие группы солдат и чиновников начали арестовывать протестантов без участия толпы. В Бордо подстрекательская проповедь иезуита Эдмона Оже 29 сентября спровоцировала резню, которая произошла через несколько дней. В пострадавших городах потери гугенотских общин после резни были численно больше, чем количество фактически убитых; в последующие недели произошли массовые обращения в католицизм, очевидно, в ответ на угрожающую атмосферу для гугенотов в этих городах. В Руане, где были убиты несколько сотен человек, гугенотская община сократилась с 16 500 до менее чем 3000 человек, главным образом из-за обращений и эмиграции в более безопасные города или страны. Некоторые города, не затронутые насилием, тем не менее, отметили резкое сокращение своего гугенотского населения. Утверждается, что гугенотская община составляла до 10% населения Франции накануне Варфоломеевской ночи, сократившись до 7–8% к концу XVI века, и еще больше после возобновления преследований во время правления Людовика XIV, кульминацией которых стала отмена Нантского эдикта. Вскоре после этого обе стороны готовились к четвертой гражданской войне, которая началась до конца года.

The attempted assassination of Coligny triggered the crisis that led to the massacre. Admiral de Coligny was the most respected Huguenot leader and enjoyed a close relationship with the king, although he was distrusted by the king's mother. Aware of the danger of reprisals from the Protestants, the king and his court visited Coligny on his sickbed and promised him that the culprits would be punished. While the Queen Mother was eating dinner, Protestants burst in to demand justice, some talking in menacing terms. Fears of Huguenot reprisals grew. Coligny's brother in law led a 4,000 strong army camped just outside Paris Other historians are reluctant to speculate on the composition or size of the group of leaders targeted at this point, beyond the few obvious heads. Like Coligny, most potential candidates for elimination were accompanied by groups of gentlemen who served as staff and bodyguards, so murdering them would also have involved killing their retainers as a necessity. Shortly after this decision, the municipal authorities of Paris were summoned. They were ordered to shut the city gates and arm the citizenry to prevent any attempt at a Protestant uprising. The king's Swiss mercenaries were given the task of killing a list of leading Protestants. It is difficult today to determine the exact chronology of events, or to know the precise moment the killing began. It seems probable that a signal was given by ringing bells for matins (between midnight and dawn) at the church of Saint Germain l'Auxerrois, near the Louvre, which was the parish church of the kings of France. The Swiss mercenaries expelled the Protestant nobles from the Louvre castle and then slaughtered them in the streets. In the Holy Innocents' Cemetery, on Sunday, 24, at noon, a hawthorn bush, that had withered for months, began to green again near an image of the Virgin. That was interpreted by the Parisians as a sign of divine blessing and approval to these multiple murders, and on the same day at night, a group led by Guise in person dragged Admiral Coligny from his bed, killed him, and threw his body out of a window. The terrified Huguenot nobles in the building initially put up a fight, hoping to save the life of their leader, but Coligny himself seemed unperturbed. According to the contemporary French historian Jacques Auguste de Thou, one of Coligny's murderers was struck by how calmly he accepted his fate, and remarked that "he never saw anyone less afraid in so great a peril, nor die more steadfastly". The tension that had been building since the Peace of St. Germain now exploded in a wave of popular violence. The common people began to hunt Protestants throughout the city, including women and children. Chains were used to block streets so that Protestants could not escape from their houses. The bodies of the dead were collected in carts and thrown into the Seine. The massacre in Paris lasted three days despite the king's attempts to stop it. Holt concludes that "while the general massacre might have been prevented, there is no evidence that it was intended by any of the elites at court", listing a number of cases where Catholic courtiers intervened to save individual Protestants who were not in the leadership. Recent research by Jérémie Foa, investigating the prosopography suggests that the massacres were carried by a group of militants who had already made out lists of Protestants deserving extermination, and the mass of the population, whether approving or disapproving, were not directly involved. The two leading Huguenots, Henry of Navarre and his cousin the Prince of Condé (respectively aged 19 and 20), were spared as they pledged to convert to Catholicism; both would eventually renounce their conversions when they managed to escape Paris. According to some interpretations, the survival of these Huguenots was a key point in Catherine's overall scheme, to prevent the House of Guise from becoming too powerful. On August 26, the king and court established the official version of events by going to the Paris Parlement. "Holding a lit de justice, Charles declared that he had ordered the massacre in order to thwart a Huguenot plot against the royal family." A jubilee celebration, including a procession, was then held, while the killings continued in parts of the city. from August to October, similar massacres of Huguenots took place in a total of twelve other cities: Toulouse, Bordeaux, Lyon, Bourges, Rouen,
Orléans, Meaux, Angers, La Charité, Saumur, Gaillac and Troyes. In most of them, the killings swiftly followed the arrival of the news of the Paris massacre, but in some places there was a delay of more than a month. According to Mack P. Holt: "All twelve cities where provincial massacres occurred had one striking feature in common; they were all cities with Catholic majorities where there had once been significant Protestant minorities All of them had also experienced serious religious division during the first three civil wars Moreover seven of them shared a previous experience [they] had actually been taken over by Protestant minorities during the first civil war " It seems unlikely any such orders came from the king, although the Guise faction may have desired the massacres. Apparently genuine letters from the Duke of Anjou, the king's younger brother, did urge massacres in the king's name; in Nantes the mayor fortunately held on to his without publicising it until a week later when contrary orders from the king had arrived. In some cities the massacres were led by the mob, while the city authorities tried to suppress them, and in others small groups of soldiers and officials began rounding up Protestants with little mob involvement. In Bordeaux the inflammatory sermon on September 29 of a Jesuit, Edmond Auger, encouraged the massacre that was to occur a few days later. In the cities affected, the loss to the Huguenot communities after the massacres was numerically far larger than those actually killed; in the following weeks there were mass conversions to Catholicism, apparently in response to the threatening atmosphere for Huguenots in these cities. In Rouen, where some hundreds were killed, the Huguenot community shrank from 16,500 to fewer than 3,000 mainly as a result of conversions and emigration to safer cities or countries. Some cities unaffected by the violence nevertheless witnessed a sharp decline in their Huguenot population. It has been claimed that the Huguenot community represented as much as 10% of the French population on the eve of the St. Bartholomew's Day massacre, declining to 7–8% by the end of the 16th century, and further after heavy persecution began once again during the reign of Louis XIV, culminating with the Revocation of the Edict of Nantes. Soon afterward both sides prepared for a fourth civil war, which began before the end of the year.

Количество погибших

По оценкам, число погибших в этих резнях варьировалось от 2000, по словам римско-католического апологета, до 70 000, по свидетельству современника, гугенота Максимилиана де Бетюна, который сам едва избежал смерти. Точных данных о количестве жертв так и не было собрано, и даже в трудах современных историков наблюдается значительный разброс, хотя чем более узко специализируется историк, тем ниже, как правило, оказываются его оценки. Наименьшие оценки составляют около 2000 в Париже и 3000 в провинциях, причем последняя цифра – это оценка Филиппа Бенедикта, сделанная в 1978 году. Другие оценки указывают на общее число около 10 000, из которых примерно 3000 в Париже и 7000 в провинциях. Наиболее высокие оценки достигают 20 000 или 30 000 человек, согласно "современной, беспристрастной приблизительной оценке", процитированной историками Фелипе Фернандесом Арместо и Д. Вильсоном. Для Парижа единственным подтвержденным числом является оплата города рабочим за сбор и захоронение 1100 тел, вынесенных течением Сены вниз по течению от города за одну неделю. Количество погибших, связанное с другими выплатами, вычисляется на основе этой цифры. Среди убитых были философ Петрус Рамус и композитор Клод Гудимель в Лионе. По слухам, трупы, плывущие по Роне из Лиона, заставили жителей Арля отказаться от употребления воды в течение трех месяцев.

Реакции

Политики, католики, поставившие национальное единство выше конфессиональных интересов, были потрясены, но многие католики внутри и за пределами Франции изначально восприняли эти убийства как избавление от неминуемого гугенотского переворота. Отрезанная голова Колиньи, по-видимому, была отправлена папе Григорию XIII, хотя дальше Лиона она не дошла, и папа послал королю Золотую розу. Папа повелел спеть Te Deum в благодарственном молебне (эта практика продолжалась еще долгие годы) и отчеканил медаль с девизом Ugonottorum strages 1572 (лат. «Истребление (или убийство) гугенотов 1572»), изображающую ангела с крестом и мечом, перед которым повержены протестанты. Папа Григорий XIII также поручил художнику Джорджо Вазари написать три фрески в Sala Regia, изображающие ранение Колиньи, его смерть и Карла IX перед Парламентом, аналогичные тем, что увековечивали победу над турками при Лепанто (1571). «Резня была истолкована как акт божественного возмездия; Колиньи считался угрозой для христианства, и поэтому папа Григорий XIII назначил 11 сентября 1572 года совместным празднованием битвы при Лепанто и резни гугенотов». Хотя эти официальные проявления радости в Риме не были публично осуждены, в папской курии росло беспокойство, поскольку истинная история убийств постепенно становилась известной. Папа Григорий XIII сам отказался принять Шарля де Моревера, считавшегося убийцей Колиньи, мотивируя это тем, что он – убийца. Услышав о резне, Филипп II Испанский, по слухам, «рассмеялся, что было зафиксировано почти впервые». В Париже поэт Жан-Антуан де Байф, основатель Академии музыки и поэзии, написал сонет, пышно восхваляющий убийства. С другой стороны, император Священной Римской империи Максимилиан II, тесть короля Карла, был потрясен, назвав резню «позорной кровавой баней». Умеренные французские католики также начали задумываться, стоит ли религиозного единообразия такой цены, и ряды политиков стали пополняться. Резня вызвала «серьезный международный кризис». Протестантские страны были ужаснуты произошедшим, и лишь согласованные усилия послов Екатерины, включая специальную миссию Гонди, предотвратили крах ее политики поддержания с ними добрых отношений. Посол Англии во Франции в то время, сэр Фрэнсис Уолсингем, едва избежал смерти. Даже царь Иван Грозный выразил ужас от бойни в письме императору. Резня «породила бурлящую массу полемической литературы, кишащую теориями, предрассудками и фобиями». Многие католические авторы ликовали, восхваляя короля за его смелые и решительные действия (после сожаления об отказе от политики удовлетворения требований гугенотов, насколько это было возможно) против предполагаемого гугенотского переворота, детали которого теперь были подробно описаны в официально спонсируемых работах, хотя более масштабные массовые убийства несколько приуменьшались: «Нужно простить народный гнев, вызванный похвальным рвением, которое трудно сдержать, когда оно пробуждено». Гугенотские авторы, естественно, подробно описывали ужасающие подробности насилия, излагали различные теории заговора о том, что королевский двор давно планировал резню, и часто проявляли крайнюю антиитальянскую неприязнь к Екатерине, Гонди и другим итальянцам при дворе. Дипломатическая переписка, в большей степени, чем опубликованная полемика, была готова признать незапланированный и хаотичный характер событий, который также проявился в нескольких отчетах в мемуарах, опубликованных в последующие годы свидетелями событий при дворе, включая знаменитые Мемуары Маргариты Валуа, единственный свидетельский отчет о резне от члена королевской семьи. Существует также драматический и влиятельный рассказ Генриха, герцога Анжуйского, который не был признан фальшивкой до XIX века. Предполагаемый рассказ Анжуйского был источником цитаты, приписываемой Карлу IX: «Ну, значит, так и быть! Убейте их! Но убейте их всех! Не оставьте ни одного в живых, чтобы они не упрекали меня!» Автор Lettre de Pierre Charpentier (1572) был не только «протестантом в определенной степени и, следовательно, по-видимому, писал, обладая инсайдерской информацией», но и «крайним апологетом резни, считая ее заслуженным наказанием за годы гражданского неповиновения [и] тайного мятежа». Часть католической литературы, особенно итальянских авторов, отклонилась от официальной французской линии, чтобы приветствовать резню как блестящий стратгем, намеренно спланированный заранее. Самым крайним из этих авторов был Камилло Капилупи, папский секретарь, чья работа утверждала, что вся серия событий с 1570 года была мастерски спланирована Карлом IX и осуществлена путем частого введения в заблуждение своей матери и министров относительно его истинных намерений. Венецианское правительство отказалось разрешить публикацию этой работы там, и она была опубликована в Риме в 1574 году, а в том же году быстро переиздана в Женеве на итальянском языке и во французском переводе. В этом контексте резня стала рассматриваться как продукт макиавеллизма, на что сильно повлиял гугенот Инокент Джентилет, опубликовавший свой Discours contre Machievel в 1576 году, который был напечатан десятью изданиями на трех языках в течение следующих четырех лет. Джентилет, как оказалось, ошибочно полагал, что «книги [Макиавелли] наиболее дороги и ценны для наших итальянских и италианизированных придворных» (по словам его первого английского перевода), и поэтому (по перефразировке Англо) «являются корнем нынешней деградации Франции, которая вылилась не только в Варфоломеевскую резню, но и в ликование ее извращенных поклонников». На самом деле, до резни в французских произведениях нет следов Макиавелли, и после нее тоже немного, пока не появилась книга самого Джентилета, но эта концепция была подхвачена многими современниками и сыграла решающую роль в формировании долгосрочного популярного представления о макиавеллизме. Это также придало дополнительный импульс сильным антиитальянским настроениям, уже присутствовавшим в гугенотской полемике. Кристофер Марлоу был одним из многих елизаветинских писателей, которые были восторженными сторонниками этих идей. В «Еврее из Мальты» (1589–90) «Макиавелли» лично произносит пролог, заявляя, что он не умер, а вселился в душу герцога Гиза: «И теперь, когда Гиз мертв, я прибыл из Франции/ Чтобы осмотреть эту землю и повеселиться с друзьями» (Пролог, строки 3–4). Его последняя пьеса, «Резня в Париже» (1593), берет резню и последующие годы в качестве темы, изображая Гиза и Екатерину как макиавеллистских заговорщиков, изначально настроенных на зло. Католическая энциклопедия 1913 года все еще была готова поддержать эту точку зрения, описывая резню как «полностью политический акт, совершенный во имя безнравственных принципов макиавеллизма» и обвиняя «языческие теории raison d'état, согласно которым цель оправдывает средства». К этому времени Резня широко использовалась Вольтером (в его «Генриаде») и другими писателями эпохи Просвещения в полемике против организованной религии в целом. Лорд Актон дважды менял свое мнение о том, была ли резня заранее спланирована, окончательно придя к выводу, что она не была. Вопрос о том, была ли резня давно спланирована, окончательно не был решен до конца XIX века, когда был достигнут консенсус в отношении того, что она не была.

The Politiques, those Catholics who placed national unity above sectarian interests, were horrified, but many Catholics inside and outside France initially regarded the massacres as deliverance from an imminent Huguenot coup d'etat. The severed head of Coligny was apparently dispatched to Pope Gregory XIII, though it got no further than Lyon, and the pope sent the king a Golden Rose. The pope ordered a Te Deum to be sung as a special thanksgiving (a practice continued for many years after) and had a medal struck with the motto Ugonottorum strages 1572 (Latin: "Overthrow (or slaughter) of the Huguenots 1572") showing an angel bearing a cross and a sword before which are the felled Protestants. Pope Gregory XIII also commissioned the artist Giorgio Vasari to paint three frescos in the Sala Regia depicting the wounding of Coligny, his death, and Charles IX before Parliament, matching those commemorating the defeat of the Turks at the Battle of Lepanto (1571). "The massacre was interpreted as an act of divine retribution; Coligny was considered a threat to Christendom and thus Pope Gregory XIII designated 11 September 1572 as a joint commemoration of the Battle of Lepanto and the massacre of the Huguenots." Although these formal acts of rejoicing in Rome were not repudiated publicly, misgivings in the papal curia grew as the true story of the killings gradually became known. Pope Gregory XIII himself refused to receive Charles de Maurevert, said to be the killer of Coligny, on the ground that he was a murderer. On hearing of the slaughter, Philip II of Spain supposedly "laughed, for almost the only time on record". In Paris, the poet Jean Antoine de Baïf, founder of the Academie de Musique et de Poésie, wrote a sonnet extravagantly praising the killings. On the other hand, the Holy Roman Emperor, Maximilian II, King Charles's father in law, was sickened, describing the massacre as a "shameful bloodbath". Moderate French Catholics also began to wonder whether religious uniformity was worth the price of such bloodshed and the ranks of the Politiques began to swell. The massacre caused a "major international crisis". Protestant countries were horrified at the events, and only the concentrated efforts of Catherine's ambassadors, including a special mission by Gondi, prevented the collapse of her policy of remaining on good terms with them. Elizabeth I of England's ambassador to France at that time, Sir Francis Walsingham, barely escaped with his life. Even Tsar Ivan the Terrible expressed horror at the carnage in a letter to the Emperor. The massacre "spawned a pullulating mass of polemical literature, bubbling with theories, prejudices and phobias". Many Catholic authors were exultant in their praise of the king for his bold and decisive action (after regretfully abandoning a policy of meeting Huguenot demands as far as he could) against the supposed Huguenot coup, whose details were now fleshed out in officially sponsored works, though the larger mob massacres were somewhat deprecated: "[one] must excuse the people's fury moved by a laudable zeal which is difficult to restrain once it has been stirred up". Huguenot works understandably dwelt on the harrowing details of violence, expounded various conspiracy theories that the royal court had long planned the massacres, and often showed extravagant anti Italian feelings directed at Catherine, Gondi, and other Italians at court. Diplomatic correspondence was readier than published polemics to recognise the unplanned and chaotic nature of the events, which also emerged from several accounts in memoirs published over the following years by witnesses to the events at court, including the famous Memoirs of Margaret of Valois, the only eye witness account of the massacre from a member of the royal family. There is also a dramatic and influential account by Henry, duke of Anjou that was not recognised as fake until the 19th century. Anjou's supposed account was the source of the quotation attributed to Charles IX: "Well then, so be it! Kill them! But kill them all! Don't leave a single one alive to reproach me!" The author of the Lettre de Pierre Charpentier (1572) was not only "a Protestant of sorts, and thus, apparently, writing with inside knowledge", but also "an extreme apologist for the massacre in his view a well merited punishment for years of civil disobedience [and] secret sedition " A strand of Catholic writing, especially by Italian authors, broke from the official French line to applaud the massacre as precisely a brilliant stratagem, deliberately planned from various points beforehand. The most extreme of these writers was Camilo Capilupi, a papal secretary, whose work insisted that the whole series of events since 1570 had been a masterly plan conceived by Charles IX, and carried through by frequently misleading his mother and ministers as to his true intentions. The Venetian government refused to allow the work to be printed there, and it was eventually published in Rome in 1574, and in the same year quickly reprinted in Geneva in the original Italian and a French translation. It was in this context that the massacre came to be seen as a product of Machiavellianism, a view greatly influenced by the Huguenot Innocent Gentillet, who published his Discours contre Machievel in 1576, which was printed in ten editions in three languages over the next four years. Gentillet held, quite wrongly according to Sydney Anglo, that Machiavelli's "books [were] held most dear and precious by our Italian and Italionized courtiers" (in the words of his first English translation), and so (in Anglo's paraphrase) "at the root of France's present degradation, which has culminated not only in the St Bartholemew massacre but the glee of its perverted admirers". In fact there is little trace of Machiavelli in French writings before the massacre, and not very much after, until Gentillet's own book, but this concept was seized upon by many contemporaries, and played a crucial part in setting the long lasting popular concept of Machiavellianism. It also gave added impetus to the strong anti Italian feelings already present in Huguenot polemic. Christopher Marlowe was one of many Elizabethan writers who were enthusiastic proponents of these ideas. In the Jew of Malta (1589–90) "Machievel" in person speaks the Prologue, claiming to not be dead, but to have possessed the soul of the Duke of Guise, "And, now the Guise is dead, is come from France/ To view this land, and frolic with his friends" (Prologue, lines 3–4) His last play, The Massacre at Paris (1593) takes the massacre, and the following years, as its subject, with Guise and Catherine both depicted as Machiavellian plotters, bent on evil from the start. The Catholic Encyclopedia of 1913 was still ready to endorse a version of this view, describing the massacres as "an entirely political act committed in the name of the immoral principles of Machiavellianism" and blaming "the pagan theories of a certain raison d'état according to which the end justified the means". By this period the Massacre was being widely used by Voltaire (in his Henriade) and other Enlightenment writers in polemics against organized religion in general. Lord Acton changed his mind on whether the massacre had been premeditated twice, finally concluding that it was not. The question of whether the massacre had long been premeditated was not entirely settled until the late 19th century by which time a consensus was reached that it was not.

Роль королевской семьи

На протяжении веков резня в день святого Варфоломея вызывала множество споров. Современные историки до сих пор расходятся во мнениях относительно ответственности королевской семьи:

Традиционная интерпретация возлагает главную вину за казнь ведущих военачальников на Екатерину Медичи и её католических советников. Они вынудили колеблющегося и нерешительного короля принять решение об этой конкретной казни. Эта традиционная интерпретация была в значительной степени оставлена некоторыми современными историками, в том числе Жанин Гаррисон. Однако в более поздней работе, чем его история этого периода, Холт заключает: «Предположительно, ключевыми фигурами заговора были четверо: Генрих, герцог Анжуйский; канцлер Бираг; герцог де Невер и граф де Ретц» (Гонди). За исключением Анжуйского, все остальные были итальянскими советниками при французском дворе. По мнению Дениса Крузе, Карл IX опасался протестантского восстания и решил подавить его в зародыше, чтобы защитить свою власть. Таким образом, решение о казни было его собственным, а не Екатерины Медичи. По мнению Жана Луи Буржона, истинную ответственность несет враждебно настроенный к гугенотам город Париж. Он подчеркивает, что город был на грани восстания. Гизы, пользовавшиеся большой популярностью, использовали эту ситуацию, чтобы оказать давление на короля и королеву-мать. Карл IX был вынужден предотвратить потенциальный бунт, организованный Гизами, городской милицией и народом. По мнению Тьерри Ванегфелена, наибольшую ответственность за произошедшее несет Генрих, герцог Анжуйский, амбициозный младший брат короля. После неудачного покушения на адмирала де Колиньи (которое Ванегфелен приписывает семье Гиз и Испании), итальянские советники Екатерины Медичи, несомненно, рекомендовали на королевском совете казнить около пятидесяти протестантских лидеров. Эти итальянцы могли извлечь выгоду из ситуации, устранив гугенотскую угрозу. Несмотря на решительное возражение королевы-матери и короля, Анжуйский, генерал-лейтенант королевства, присутствовавший на заседании совета, увидел возможность проявить себя перед правительством. Он связался с парижскими властями и другим честолюбивым молодым человеком, лишенным власти и влияния, герцогом Анри де Гизом (чей дядя, проницательный Карл, кардинал Лотарингский, в то время находился под стражей в Риме). Парижская резня в день святого Варфоломея стала результатом этого союза интересов, что дает более убедительное объяснение тому, почему люди герцога Анжуйского действовали от имени генерал-лейтенанта королевства, что соответствовало мышлению того времени, а не от имени короля. Можно также понять, почему на следующий день после начала резни Екатерина Медичи, посредством королевской декларации Карла IX, осудила преступления и пригрозила семье Гиз королевским правосудием. Однако, когда Карл IX и его мать узнали о причастности герцога Анжуйского и, будучи сильно зависимыми от его поддержки, издали вторую королевскую декларацию, в которой, призывая к прекращению резни, приписывали инициативу желанию Карла IX предотвратить протестантский заговор. Изначально государственный переворот герцога Анжуйского увенчался успехом, но Екатерина Медичи сделала все возможное, чтобы лишить его власти во Франции: она отправила его с королевской армией, чтобы он оставался у стен Ла-Рошели, а затем добилась его избрания королем Польско-Литовского Содружества.

The traditional interpretation makes Catherine de' Medici and her Catholic advisers the principal culprits in the execution of the principal military leaders. They forced the hand of a hesitant and weak willed king in the decision of that particular execution. This traditional interpretation has been largely abandoned by some modern historians including, among others, Janine Garrisson. However, in a more recent work than his history of the period, Holt concludes: "The ringleaders of the conspiracy appear to have been a group of four men: Henry, duke of Anjou; Chancellor Birague; the duke of Nevers, and the comte de Retz" (Gondi). Apart from Anjou, the others were all Italian advisors at the French court. According to Denis Crouzet, Charles IX feared a Protestant uprising, and chose to strangle it at birth to protect his power. The execution decision was therefore his own, and not Catherine de' Medici's. According to Jean Louis Bourgeon, the violently anti Huguenot city of Paris was really responsible. He stresses that the city was on the verge of revolt. The Guises, who were highly popular, exploited this situation to put pressure on the King and the Queen Mother. Charles IX was thus forced to head off the potential riot, which was the work of the Guises, the city militia and the common people. According to Thierry Wanegffelen, the member of the royal family with the most responsibility in this affair is Henry, Duke of Anjou, the king's ambitious younger brother. Following the failed assassination attack against the Admiral de Coligny (which Wanegffelen attributes to the Guise family and Spain), the Italian advisers of Catherine de' Medici undoubtedly recommended in the royal council the execution of about fifty Protestant leaders. These Italians stood to benefit from the occasion by eliminating the Huguenot danger. Despite the firm opposition of the Queen Mother and the King, Anjou, Lieutenant General of the Kingdom, present at this meeting of the council, could see a good occasion to make a name for himself with the government. He contacted the Parisian authorities and another ambitious young man, running out of authority and power, Duke Henri de Guise (whose uncle, the clear sighted Charles, cardinal of Lorraine, was then detained in Rome). The Parisian St. Bartholomew's Day massacre resulted from this conjunction of interests, and this offers a much better explanation as to why the men of the Duke of Anjou acted in the name of the Lieutenant General of the Kingdom, consistent with the thinking of the time, rather than in the name of the King. One can also understand why, the day after the start of the massacre, Catherine de' Medici, through royal declaration of Charles IX, condemned the crimes, and threatened the Guise family with royal justice. However, when Charles IX and his mother learned of the involvement of the duke of Anjou, and being so dependent on his support, they issued a second royal declaration, which, while asking for an end to the massacres, credited the initiative with the desire of Charles IX to prevent a Protestant plot. Initially the coup d'état of the duke of Anjou was a success, but Catherine de' Medici went out of her way to deprive him from any power in France: she sent him with the royal army to remain in front of La Rochelle and then had him elected King of the Polish Lithuanian Commonwealth.

Роль религиозных группировок

Традиционные исторические исследования склонны уделять больше внимания роли политических деятелей, чьи интриги положили начало резне, чем мировоззрению тех, кто непосредственно совершал убийства. В массовых убийствах участвовали обычные католики-миряне; они верили, что исполняют волю короля и Бога. В то время, до появления средств массовой информации, "кафедра оставалась, вероятно, самым эффективным средством массовой коммуникации". Несмотря на большое количество циркулировавших памфлетов и объявлений, уровень грамотности оставался низким. Поэтому некоторые современные историки подчеркивают критическую и подстрекательскую роль воинствующих проповедников в формировании убеждений простых верующих, как католиков, так и протестантов. Историк Барбара Б. Дифендорф, профессор истории Бостонского университета, писала, что Симон Вигор "сказал, что если король прикажет убить адмирала (Колиньи), "не убить его было бы злодеянием". Этими словами самый популярный проповедник Парижа заранее легитимизировал события Варфоломеевской ночи". Дифендорф отмечает, что когда голову убитого Колиньи показали парижской толпе член дворянства, заявив, что это воля короля, судьба была предрешена. Другой историк, Мак П. Холт, профессор Университета Джорджа Мейсона, согласен с тем, что Вигор, "самый известный проповедник в Париже", произносил проповеди, полные отсылок к бедам, которые обрушатся на столицу, если протестанты захватят власть. Эту точку зрения частично поддерживают Каннингем и Грелл (2000), которые объяснили, что "воинственные проповеди священников, таких как Симон Вигор, способствовали нагнетанию религиозной и эсхатологической напряженности накануне резни". Историки указывают на крайнее напряжение и ожесточение, которые привели к взрывоопасной атмосфере в Париже в августе 1572 года. За предыдущие десять лет уже трижды вспыхивала гражданская война, а также предпринимались попытки протестантских дворян захватить власть во Франции. Некоторые возлагают вину на безусловное уважение к должности монарха, оправданное видными французскими католическими богословами, и на то, что особые полномочия французских королей "сопровождались явными обязанностями, главной из которых была борьба с ересью". Холт, известный тем, что вновь подчеркивал важность религиозных вопросов, в отличие от политической/династической борьбы за власть или социально-экономической напряженности, в объяснении Французских религиозных войн, также подчеркнул роль религии в Варфоломеевской ночи. Он отметил, что чрезмерное насилие, обрушенное на многие трупы, "было отнюдь не случайным, а соответствовало ритуалам католической культуры, породившей его". "Многие протестантские дома были сожжены, взывая к традиционному очищению огнем всех еретиков. Многие жертвы были брошены в Сену, взывая к очищению водой католического крещения". Рассматривая гугенотов как угрозу общественному и политическому порядку, Холт утверждает, что "гугенотов нужно было не только истребить – то есть убить, но и унизить, опозорить и посрамить как нечеловеческих зверей, которыми их считали". Некоторые, как Леония Фрида, подчеркивают элемент в толпе насилия, когда "имущие" убивались "неимущими". Многие протестанты были дворянами или буржуа, и Фрида добавляет, что "многие буржуазные католики-парижане постигла та же участь, что и протестантов; многие финансовые долги были аннулированы со смертью кредиторов и ростовщиков в ту ночь". По крайней мере одному гугеноту удалось подкупить своих потенциальных убийц. Историк Х. Г. Кенигсбергер (до выхода на пенсию в 1984 году профессор истории в Королевском колледже Лондонского университета) писал, что резня была глубоко тревожной, потому что "христиане убивали других христиан, которые не были иностранными врагами, а их соседями, с которыми они и их предки жили в христианском сообществе и под властью одного правителя на протяжении тысячи лет". Он заключает, что историческая важность резни "заключается не столько в ужасных трагедиях, сколько в демонстрации силы сектантской страсти, разрушающей барьеры цивилизации, общности и общепринятой морали". Один историк предлагает анализ резни с точки зрения социальной антропологии – религиозный историк Брюс Линкольн. Он описывает, как религиозный раскол, который придал гугенотам отличные от других модели одежды, питания и развлечений, а также очевидные различия в религии и (часто) классе, превратился в социальный раскол. Ритуалы, окружавшие королевскую свадьбу, лишь усугубили этот раскол, вопреки своим намерениям, и "чувства отчуждения – радикальной инаковости – возобладали над чувствами близости между католиками и протестантами". 23 августа 1997 года Папа Иоанн Павел II, находившийся в Париже на 12-м Всемирном дне молодежи, выступил с заявлением по поводу резни. Он оставался в Париже три дня и произнес одиннадцать речей. По данным Reuters и Associated Press, во время ночной вахты, в присутствии сотен тысяч молодых людей, собравшихся в Париже на празднование, он сделал следующие замечания: "Накануне 24 августа мы не можем забыть печальную резню Варфоломеевской ночи, событие с весьма неясными причинами в политической и религиозной истории Франции. Христиане совершали то, что осуждает Евангелие. Я убежден, что только прощение, предлагаемое и принятое, постепенно ведет к плодотворному диалогу, который, в свою очередь, обеспечит полную христианскую примирение. Принадлежность к разным религиозным традициям не должна сегодня быть источником противостояния и напряженности. Напротив, наша общая любовь ко Христу побуждает нас неустанно искать путь к полному единству".

Traditional histories have tended to focus more on the roles of the political notables whose machinations began the massacre than the mindset of those who actually did the killing. Ordinary lay Catholics were involved in the mass killings; they believed they were executing the wishes of the king and of God. At this time, in an age before mass media, "the pulpit remained probably the most effective means of mass communication". Despite the large numbers of pamphlets and broadsheets in circulation, literacy rates were still poor. Thus, some modern historians have stressed the critical and incendiary role that militant preachers played in shaping ordinary lay beliefs, both Catholic and Protestant. Historian Barbara B. Diefendorf, Professor of History at Boston University, wrote that Simon Vigor had "said if the King ordered the Admiral (Coligny) killed, 'it would be wicked not to kill him'. With these words, the most popular preacher in Paris legitimised in advance the events of St. Bartholomew's Day". Diefendorf says that when the head of the murdered Coligny was shown to the Paris mob by a member of the nobility, with the claim that it was the King's will, the die was cast. Another historian Mack P. Holt, Professor at George Mason University, agrees that Vigor, "the best known preacher in Paris", preached sermons that were full of references to the evils that would befall the capital should the Protestants seize control. This view is also partly supported by Cunningham and Grell (2000) who explained that "militant sermons by priests such as Simon Vigor served to raise the religious and eschatological temperature on the eve of the Massacre". Historians cite the extreme tension and bitterness that led to the powder keg atmosphere of Paris in August 1572. In the previous ten years there had already been three outbreaks of civil war, and attempts by Protestant nobles to seize power in France. Some blame the complete esteem with which the sovereign's office was held, justified by prominent French Roman Catholic theologians, and that the special powers of French Kings " were accompanied by explicit responsibilities, the foremost of which was combating heresy". Holt, notable for re emphasising the importance of religious issues, as opposed to political/dynastic power struggles or socio economic tensions, in explaining the French Wars of Religion, also re emphasised the role of religion in the St Bartholomew's Day massacre. He noted that the extra violence inflicted on many of the corpses "was not random at all, but patterned after the rites of the Catholic culture that had given birth to it". "Many Protestant houses were burned, invoking the traditional purification by fire of all heretics. Many victims were also thrown into the Seine, invoking the purification by water of Catholic baptism". Viewed as a threat to the social and political order, Holt argues that "Huguenots not only had to be exterminated – that is, killed – they also had to be humiliated, dishonoured, and shamed as the inhuman beasts they were perceived to be." Some, like Leonie Frieda, emphasise the element within the mob violence of the "haves" being "killed by the 'have nots'". Many Protestants were nobles or bourgeois and Frieda adds that "a number of bourgeois Catholic Parisians had suffered the same fate as the Protestants; many financial debts were wiped clean with the death of creditors and moneylenders that night". At least one Huguenot was able to buy off his would be murderers. The historian H. G. Koenigsberger (who until his retirement in 1984 was Professor of History at King's College, University of London) wrote that the Massacre was deeply disturbing because "it was Christians massacring other Christians who were not foreign enemies but their neighbours with which they and their forebears had lived in a Christian community, and under the same ruler, for a thousand years". He concludes that the historical importance of the Massacre "lies not so much in the appalling tragedies involved as their demonstration of the power of sectarian passion to break down the barriers of civilisation, community and accepted morality". One historian puts forward an analysis of the massacre in terms of social anthropology – the religious historian Bruce Lincoln. He describes how the religious divide, which gave the Huguenots different patterns of dress, eating and pastimes, as well as the obvious differences of religion and (very often) class, had become a social schism or cleavage. The rituals around the royal marriage had only intensified this cleavage, contrary to its intentions, and the "sentiments of estrangement – radical otherness – [had come] to prevail over sentiments of affinity between Catholics and Protestants". On 23 August 1997, Pope John Paul II, who was in Paris for the 12th World Youth Day, issued a statement on the Massacre. He stayed in Paris for three days and made eleven speeches. According to Reuters and the Associated Press, at a late night vigil, with the hundreds of thousands of young people who were in Paris for the celebrations, he made the following comments: "On the eve of Aug. 24, we cannot forget the sad massacre of St. Bartholomew's Day, an event of very obscure causes in the political and religious history of France. Christians did things which the Gospel condemns. I am convinced that only forgiveness, offered and received, leads little by little to a fruitful dialogue, which will in turn ensure a fully Christian reconciliation. Belonging to different religious traditions must not constitute today a source of opposition and tension. On the contrary, our common love for Christ impels us to seek tirelessly the path of full unity."

Культурные отсылки

Елизаветинский драматург Кристофер Марлоу хорошо знал историю из литературы гугенотов, переведенной на английский язык, и, вероятно, от французских беженцев, искавших убежища в его родном Кентербери. Он написал антикатолическую и антифранцузскую пьесу, основанную на событиях, под названием «Массакр в Париже». Также в своей биографии «Мир Кристофера Марлоу» Дэвид Риггс утверждает, что этот инцидент остался в памяти драматурга, и сцены резни включены в заключительные акты трех его ранних пьес: «Тамбурлен» (части 1 и 2) и «Еврей Мальты» – см. выше раздел о Марлоу и макиавеллизме. В 1772 году Луи Себастьян Мерсье также обратился к этой истории в своей пьесе «Жан Эннюйер, епископ Лизье», которая не была поставлена до Французской революции. Эта пьеса была переведена на английский язык с некоторыми адаптациями актрисой и драматургом Элизабет Инчбальд в 1792 году под названием «Массакр». Инчбальд сохранила исторический контекст, но «Массакр», завершенный к февралю 1792 года, также отражал события недавней Французской революции, хотя и не сентябрьские убийства 1792 года, которые совпали с его публикацией. Пьеса Жозефа Шенье «Карл IX» имела огромный успех во время Французской революции, извлекая из резни антимонархические и антирелигиозные уроки. Шенье смог применить свои принципы на практике как политик, проголосовав за казнь Людовика XVI и многих других, возможно, включая его брата Андре Шенье. Однако, перед крахом революции он стал подозреваться в умеренности и сам оказался в опасности. История была художественно переосмыслена Проспером Мериме в его «Хронике царствования Карла IX» (1829) и Александром Дюма-отцом в романе «Королева Марго» (1845), который дополняет исторические факты романтикой и приключениями. Этот роман был переведен на английский язык и впервые экранизирован в 1954 году в коммерчески успешном французском фильме «Королева Марго» (в США – «Женщина зла») с Жанной Моро в главной роли. В 1994 году фильм был переснят как «La Reine Margot» (позже – «Queen Margot», с субтитрами на рынках англоязычных стран) с Изабель Аджани в главной роли. Опера Джакомо Мейербера «Гугеноты» (1836), очень свободно основанная на событиях резни, была одним из самых популярных и зрелищных образцов французской гранд-оперы. Художник-прерафаэлит Джон Эверетт Миллес сумел создать трогательный момент в сцене резни в своей картине «Гугенот в день святого Варфоломея» (1852), на которой изображена католическая женщина, пытающаяся убедить своего возлюбленного-гугенота надеть белый платок – знак принадлежности к католикам – и защитить себя. Мужчина, верный своим убеждениям, мягко отказывается. Миллес вдохновился на создание картины после просмотра «Гугенотов» Мейербера. Марк Твен описал резню в эссе «Из рукописи "Трамп за границей" (1879): французы и команчи», посвященном «частично цивилизованным народам». Он писал, в частности: «Святой Варфоломей был, несомненно, самым совершенным деянием такого рода, когда-либо задуманным и осуществленным в мире. В нем приняли участие все лучшие люди, включая короля и королеву-мать». События Свято-Варфоломеевской ночи и связанные с ними обстоятельства были включены в фильм Д.У. Гриффита «Нетерпимость» (1916). Фильм рассказывает о том, как Екатерина Медичи (Джозефина Кроуэлл) замышляет резню, принуждая своего сына короля Карла IX (Фрэнк Беннетт) санкционировать ее. К числу второстепенных персонажей относятся Анри Наваррский, Маргарита де Валуа (Констанс Талмадж), адмирал Колиньи (Джозеф Хенабери) и герцог Анжу, изображенный как гомосексуалист. Эти исторические сцены переплетаются с вымышленным сюжетом, в котором гугенотская семья оказывается в эпицентре событий. Еще один роман, посвященный этой резне, – «Королева Иезавель» Жана Плейди (1953). В третьем эпизоде мини-сериала BBC «Elizabeth R» (1971) с Глендой Джексон в роли королевы Англии Елизаветы I подробно рассматривается реакция английского двора на резню и ее влияние на отношения Англии с Францией. Сериал 1966 года в британском научно-фантастическом телесериале «Доктор Кто» под названием «Массакр в канун дня Святого Варфоломея» разворачивается во время событий, предшествовавших парижской резне. Леонард Сакс сыграл адмирала Колиньи, а Джоан Янг – Екатерину Медичи. Этот сериал отсутствует в архивах BBC и сохранился только в аудиоформате. В нем изображается, что резню инициировала Екатерина Медичи по религиозным и политическим мотивам, и санкционировал слабый и легко поддающийся влиянию Карл IX. События Свято-Варфоломеевской ночи служат основой исторического романа Тима Уилокса «Двенадцать детей Парижа» (трилогия Маттиаса Таннхаузера: 2), опубликованного в 2013 году. Кен Фоллетт использует это событие в своем историческом романе «Огненный столп» (2017). Несколько глав подробно описывают резню и события, ей предшествовавшие, при этом главным героям книги удается получить некоторое предупреждение и предпринять огромные, но тщетные усилия, чтобы предотвратить ее. Фоллетт полностью оправдывает короля Карла IX и его мать Екатерину, представляя их искренними сторонниками религиозной терпимости, застигнутыми врасплох и потрясенными произошедшим; он возлагает всю ответственность на семью Гизов, придерживаясь «макиавеллистского» взгляда на резню и изображая ее как тщательно спланированный и реализованный заговор Гизов.

The Elizabethan dramatist Christopher Marlowe knew the story well from the Huguenot literature translated into English, and probably from French refugees who had sought refuge in his native Canterbury. He wrote a strongly anti Catholic and anti French play based on the events entitled The Massacre at Paris. Also, in his biography The World of Christopher Marlowe, David Riggs claims the incident remained with the playwright, and massacres are incorporated into the final acts of three of his early plays, 1 and 2 Tamburlaine and The Jew of Malta – see above for Marlowe and Machiavellism. The story was also taken up in 1772 by Louis Sébastien Mercier in his play Jean Hennuyer, Bishop of Lizieux, unperformed until the French Revolution. This play was translated into English, with some adaptations, as The Massacre by the actress and playwright Elizabeth Inchbald in 1792. Inchbald kept the historical setting, but The Massacre, completed by February 1792, also reflected events in the recent French Revolution, though not the September Massacres of 1792, which coincided with its printing. Joseph Chénier's play Charles IX was a huge success during the French Revolution, drawing strongly anti monarchical and anti religious lessons from the massacre. Chénier was able to put his principles into practice as a politician, voting for the execution of Louis XVI and many others, perhaps including his brother André Chénier. However, before the collapse of the Revolution he became suspected of moderation, and in some danger himself. The story was fictionalised by Prosper Mérimée in his Chronique du règne de Charles IX (1829), and by Alexandre Dumas, père in La Reine Margot, an 1845 novel that fills in the history as it was then seen with romance and adventure. That novel has been translated into English and was made first into a commercially successful French film in 1954, La reine Margot (US title "A Woman of Evil"), starring Jeanne Moreau. It was remade in 1994 as La Reine Margot (later as Queen Margot, and subtitled, in English language markets), starring Isabelle Adjani. Giacomo Meyerbeer's opera Les Huguenots (1836), very loosely based on the events of the massacre, was one of the most popular and spectacular examples of French grand opera. The Pre Raphaelite painter John Everett Millais managed to create a sentimental moment in the massacre in his painting A Huguenot, on St. Bartholomew's Day (1852), which depicts a Catholic woman attempting to convince her Huguenot lover to wear the white scarf badge of the Catholics and protect himself. The man, true to his beliefs, gently refuses her. Millais was inspired to create the painting after seeing Meyerbeer's Les Huguenots. Mark Twain described the massacre in "From the Manuscript of 'A Tramp Abroad' (1879): The French and the Comanches", an essay about "partly civilized races". He wrote in part, "St. Bartholomew's was unquestionably the finest thing of the kind ever devised and accomplished in the world. All the best people took a hand in it, the King and the Queen Mother included." The St. Bartholomew's Day massacre and the events surrounding it were incorporated into D. W. Griffith's film Intolerance (1916). The film follows Catherine de' Medici (Josephine Crowell) plotting the massacre, coercing her son King Charles IX (Frank Bennett) to sanction it. Incidental characters include Henri of Navarre, Marguerite de Valois (Constance Talmadge), Admiral Coligny (Joseph Henabery), and the Duke of Anjou, who is portrayed as homosexual. These historic scenes are depicted alongside a fictional plot in which a Huguenot family is caught among the events. Another novel depicting this massacre is Queen Jezebel, by Jean Plaidy (1953). In the third episode of the BBC miniseries Elizabeth R (1971), starring Glenda Jackson as Queen Elizabeth I of England, the English court's reaction to the massacre and its effect on England's relations with France is addressed in depth. A 1966 serial in the British science fiction television series Doctor Who entitled The Massacre of St Bartholomew's Eve is set during the events leading up to the Paris massacre. Leonard Sachs appeared as Admiral Coligny and Joan Young played Catherine de' Medici. This serial is missing from the BBC archives and survives only in audio form. It depicts the massacre as having been instigated by Catherine de' Medici for both religious and political reasons, and authorised by a weak willed and easily influenced Charles IX. The St Bartholomew's Day massacre is the setting for Tim Willocks' historical novel, The Twelve Children of Paris (Matthias Tannhauser Trilogy:2), published in 2013. Ken Follett's 2017 historical fiction novel A Column of Fire uses this event. Several chapters depict in great detail the massacre and the events leading up to it, with the book's protagonists getting some warning in advance and making enormous but futile efforts to avert it. Follett completely clears King Charles IX and his mother Catherine of any complicity and depicts them as sincere proponents of religious toleration, caught by surprise and horrified by the events; he places the entire responsibility on the Guise Family, following the "Machiavellian" view of the massacre and depicting it as a complicated Guise conspiracy, meticulously planned in advance and implemented in full detail.