Введение

Французский философ (1792–1867)

Виктор Кузен (kuzɛ̃; 28 ноября 1792 – 14 января 1867) – французский философ. Он был основателем "эклектизма" – французской философской школы, на некоторое время оказавшей влияние и сочетавшей элементы немецкого идеализма и шотландского здравого смысла. Более десяти лет занимая должность администратора народного просвещения, Кузен также оказал значительное влияние на образовательную политику Франции.

Ранние годы

Сын часовщика, он родился в Париже, в квартале Сен-Антуан. В возрасте десяти лет он был отправлен в местную гимназию, Лицей Карла Великого, где учился до восемнадцати лет. Лицеи, со времен их основания при Наполеоне, органически связаны с Университетом Франции и его факультетами (бакалавриат присуждался комиссиями из университетских профессоров). Кузен был "увенчан" в древнем зале Сорбонны за латинскую речь, которую он написал и которая принесла ему первый приз на concours général – соревновании между лучшими учениками лицеев (учрежденном при Старом Режиме и восстановленном при Первой Империи, и существующем до сих пор). Классическое образование, полученное в лицее, сильно склонило его к литературе, или, как её тогда называли, к красноречию. Он уже был известен среди сокурсников своими знаниями греческого языка. По окончании лицея он поступил в самую престижную высшую школу, École Normale Supérieure (как она называется сейчас), где в то время Пьер Ларомигьер преподавал философию. Во втором предисловии к «Философским фрагментам», где он откровенно рассказывает о разнообразных философских влияниях, сформировавших его, Кузен говорит о благодарном чувстве, вызванном воспоминанием о дне, когда он впервые услышал Ларомигьера. «В тот день была определена вся моя жизнь». Ларомигьер преподавал философию Джона Локка и Этьена Бонно де Кондильяка, с некоторыми радостными поправками, с ясностью и изяществом, которые, по крайней мере, казалось, устраняли трудности, и с обаянием душевной доброты, которое проникало и покоряло. Эта школа с тех пор остаётся живым сердцем французской философии; Анри Бергсон, Жан-Поль Сартр и Жак Деррида – среди её выпускников.

Влияние на раннюю философскую мысль Кузина

Кузен хотел читать лекции по философии и быстро получил должность мастера конференций (maître de conférences) в школе. Вторым мощным философским импульсом в его жизни стало учение Пьера Поля Ройера Колларда. Этот учитель, по его словам, "суровостью своей логики, весомостью и глубиной своих слов постепенно, и не без сопротивления, увёл меня от проторенного пути Кондильяка к дороге, которая впоследствии стала столь лёгкой, но тогда была мучительной и малоизвестной – к шотландской философии". Под "шотландской философией" подразумевается философия "Здравого смысла" Томаса Рида и других, утверждавшая, что внешний мир и человеческий разум (интроспекция доказывает существование "свободной воли" посредством факта сознания) обладают объективным существованием. В 1815–1816 годах Кузен получил должность помощника (suppliant) Ройера Колларда на кафедре истории современной философии факультета словесности. Другим мыслителем, оказавшим на него влияние в этот ранний период, был Мэн де Биран, которого Кузен считал непревзойденным психологическим наблюдателем своего времени во Франции. Эти люди оказали значительное влияние на философское мышление Кузина. Ларомигьеру он приписывает урок декомпозиции мысли, хотя сведение её к ощущениям оказалось недостаточным. Ройер Коллард научил его, что даже ощущение подчиняется определённым внутренним законам и принципам, которые оно само не объясняет, превосходящим анализ и являющимся естественным наследием разума. Де Биран посвятил специальному изучению феномены воли. Он научил его различать во всех познаниях, и особенно в простейших фактах сознания, вольную деятельность, в которой истинно раскрывается наша личность. Именно благодаря этой "тройной дисциплине" философская мысль Кузина впервые сформировалась, и в 1815 году он начал публично преподавать философию в Нормальной школе и на факультете словесности. Затем он взялся за изучение немецкого языка, работал над трудами Имманюила Канта и Фридриха Генриха Якоби и стремился овладеть философией природы Фридриха Вильгельма Йозефа Шеллинга, которая поначалу сильно его привлекала. Влияние Шеллинга отчетливо прослеживается в ранней форме его философии. Он сочувствовал принципу веры Якоби, но считал его произвольным, пока он не будет признан обоснованным разумом. В 1817 году он отправился в Германию и встретился с Гегелем в Гейдельберге. В том же году вышла "Энциклопедия философских наук" Гегеля, и у Кузина оказалась одна из первых копий. Он находил Гегеля не особенно обходительным, но они подружились. В следующем году Кузен отправился в Мюнхен, где впервые встретился с Шеллингом и провёл месяц с ним и Якоби, получив более глубокое понимание философии природы.

Политические проблемы прервали карьеру

Политические потрясения во Франции на некоторое время помешали его карьере. В событиях 1814–1815 годов он поддержал роялистов. Он примкнул к взглядам партии, известной как доктрина́ры, философским лидером которой был Ройер-Коллар. Похоже, он зашёл ещё дальше и склонился к крайним левым. Затем последовала реакция против либерализма, и в 1821–1822 годах Кузен был лишён своих должностей на факультете словесности и в Нормальной школе. Нормальная школа была упразднена, и Кузен разделил судьбу Гизо, который был отстранён от кафедры истории. Это вынужденное прекращение публичных занятий оказалось неоднозначным благом: он отправился в Германию для дальнейшего изучения философии. Находясь в Берлине в 1824–1825 годах, он был заключён в тюрьму либо по неопределённому политическому обвинению по требованию французской полиции, либо из-за неосторожного разговора. Освобождённый через шесть месяцев, он ещё три года оставался под подозрением французского правительства. Именно в этот период он выработал основные черты своей философской доктрины. Его эклектизм, онтология и философия истории были изложены в принципе и в основных деталях в «Философских фрагментах» (Париж, 1826). Предисловие ко второму (1833) и третьему (1838) изданиям было направлено на защиту его принципов от современной критики. Даже лучшие из его поздних работ, «Шотландская философия», «Об истинном, прекрасном и добром» и «Философия Локка», были лишь зрелыми переработками его лекций, прочитанных в период с 1815 по 1820 год. Лекции о Локке были впервые набросаны в 1819 году и полностью разработаны к 1829 году. В течение семи лет, когда ему было запрещено преподавать, он опубликовал, помимо «Фрагментов», издание сочинений Прокла (6 томов, 1820–1827) и сочинений Рене Декарта (2 тома, 1826). Он также начал свой перевод Платона (13 томов), который занимал его в свободное время с 1825 по 1840 год. В «Фрагментах» очень заметно слияние различных философских влияний, сформировавших его взгляды. Кузен был эклектичен как в мышлении и образе жизни, так и в философских принципах и системе. Именно с публикацией «Фрагментов» 1826 года связано первое значительное расширение его известности. В 1827 году последовали «Курс истории философии».

Восстановление в университете

В 1828 году Антуан Лефевр де Ватимеснил, министр народного просвещения (1828–1829) в министерстве Мартиньяка, вернул Кузена и Гизо на их профессорские должности в университете. Последующие три года стали периодом наивысшего триумфа Кузена как лектора. Его возвращение на кафедру стало символом победы конституционных идей и было встречено с воодушевлением. Аудитория Сорбонны была переполнена, как не бывало со времен Пьера Абеляра. Красноречие лектора сочеталось со спекулятивным изложением, и он обладал необыкновенной силой риторического завершения. Его философия ярко демонстрировала склонность французского ума к обобщениям и его логическую потребность в упорядочивании деталей вокруг центральных принципов. В духовной философии Кузена присутствовало моральное возвышение, которое трогало сердца слушателей и, казалось, закладывало основу для более высокого развития национальной литературы и искусства, и даже политики, чем традиционная французская философия. Его лекции воспитали больше пылких учеников, чем у любого другого современного профессора философии. Если судить по влиянию на преподавание, Кузен занимает одно из первых мест среди профессоров философии, таких как Якоби, Шеллинг и Дугальд Стюарт, объединивших в себе способности к спекуляции, изложению и образному мышлению. Интерес к философии – особенно к ее истории – возродился во Франции в степени, невиданной со времен XVII века.

Влияние на других

Среди тех, кто находился под влиянием Кузина, были Эдгар Аллан По, Теодор Саймон Жуфрой, Жан Филиберт Дамирон, Адольф Гарнье, Пьер-Жозеф Прудон, Жюль Бартелеми Сен-Илер, Феликс Равайсон-Моллиен, Шарль де Ремуса, Орест Браунсон, Ральф Уолдо Эмерсон, Жюль Симон, Поль Жанет, Адольф Франк и Патрик Эдвард Доув, посвятивший ему свою книгу «Теория прогресса человека» (1850). Жуфрой и Дамирон были сначала сокурсниками, а затем учениками. Жуфрой всегда твердо придерживался ранних – французских и шотландских – импульсов учения Кузина. Кузен продолжал читать лекции в течение двух с половиной лет после возвращения на кафедру. Сочувствуя Июльской революции, он сразу же был признан новым правительством сторонником национальной свободы. Письмо от июня 1833 года содержит его объяснение как философской, так и политической позиции:
«Мне повезло на протяжении многих лет иметь против себя одновременно как сенсуалистическую, так и теологическую школы. В 1830 году обе школы сошли на политическую арену. Сенсуалистическая школа вполне закономерно породила демагогическую партию, а теологическая школа столь же закономерно стала абсолютизмом, безопасно заимствуя время от времени маску демагога, чтобы лучше достигать своих целей, подобно тому, как в философии она использует скептицизм для восстановления теократии. С другой стороны, тот, кто боролся против любого исключительного принципа в науке, был обязан также отвергнуть любой исключительный принцип в государстве и защищать представительное правление».

Влияние на начальное образование

Правительство не медлило оказать ему почести. Он был склонен министерством, во главе которого стоял его друг Франсуа Гизо, к тому, чтобы стать членом совета по общественному образованию и советником государства, и в 1832 году он был возведен в ранг пэра Франции. Он прекратил преподавать, но сохранил за собой звание профессора философии. В конечном итоге он принял должность министра народного просвещения в 1840 году при Адольфе Тьере. Помимо этого, он был директором Нормальной школы и фактическим главой университета, а с 1840 года – членом Академии моральных и политических наук Института Франции. Его характер и официальное положение в этот период давали ему значительное влияние в университете и в организации образования в стране. Самым важным делом, которое он совершил в этот период, была организация начального образования. Именно благодаря усилиям Кузена Франция достигла прогресса в области начального образования между 1830 и 1848 годами. Пруссия и Саксония подали национальный пример, и Кузен направил Францию по этому пути. Забыв о национальном бедствии и личных обидах, он рассматривал Пруссию как лучший пример организованной системы национального образования и был убежден, что «возвращение прусского образования во Францию стало более благородной (хотя и бескровной) победой, чем трофеи Аустерлица и Йены». Летом 1831 года, по поручению правительства, он посетил Франкфурт и Саксонию и некоторое время провел в Берлине. Результатом стала серия докладов министру, впоследствии опубликованных под названием «Rapport sur l'Etat de l'instruction publique dans quelques pays de l'Allemagne et particulièrement en Prusse» (Сравните также «De l'instruction publique en Hollande», 1837). Его взгляды были с готовностью приняты по возвращении во Францию, и вскоре после этого, благодаря его влиянию, был принят закон о начальном образовании. (См. его «Exposé des motifs et projet de loi sur l'instruction primaire, présentés à la chambre des députés, séance du 2 janvier 1837».) («Объяснение мотивов и проект закона о начальном образовании», представленные в палате депутатов на заседании 2 января 1837 г.) Как отмечал «Эдинбургский обзор» (июль 1833 года), эти документы «отмечают эпоху в развитии национального образования и непосредственно способствуют результатам, важным не только для Франции, но и для Европы». Доклад был переведен на английский язык Сарой Остин в 1834 году. Перевод часто переиздавался в Соединенных Штатах Америки. Законодательные собрания Нью-Джерси и Массачусетса распространяли его в школах за государственный счет. Кузен отмечал, что среди всех литературных отличий, которые он получил, «ни одно не тронуло меня больше, чем звание иностранного члена Американского института образования». Благодаря просвещенным взглядам министерств Гизо и Тьера при гражданском короле, а также рвению и способностям Кузена в организации, Франция обязана лучшим в своей системе начального образования, национальному интересу, который был заброшен во время Французской революции, Империи и Реставрации (см. «Exposé», стр. 17). В первые два года правления Людовика Филиппа для образования народа было сделано больше, чем было либо предпринято, либо достигнуто за всю историю Франции. В защиту университетских исследований он смело выступил в Палате пэров в 1844 году против клерикальной партии с одной стороны и уравнительной или филистерской партии с другой. Его речи по этому поводу были опубликованы в трактате «Защита университета и философии» (1844 и 1845).

Период написания: с 1830 по 1848 год

Этот период официальной деятельности, с 1830 по 1848 год, был посвящен, в части философских изысканий, пересмотру его прежних лекций и сочинений, их доработке для публикации или переиздания, а также исследованию отдельных периодов истории философии. В 1835 году вышла "Метафизика Аристотеля" (De la Métaphysique d'Aristote), сопровождаемая опытом перевода первой и двенадцатой книг; в 1836 году – "Курс философии, преподававшийся на факультете словесности в 1818 году", и "Неизданные труды" Абеляра. Этот курс философии позднее, в 1854 году, был опубликован под названием "Об истинном, прекрасном и добром" (Du vrai, du beau, et du bien). С 1825 по 1840 год выходил "Курс истории философии", а в 1829 году – "Руководство по истории философии" Теннемана, переведенное с немецкого. В 1840–1841 годах был издан "Курс истории моральной философии XVIII века" (5 томов). В 1841 году появилось его издание "Философских трудов" Мена де Бирана; в 1842 году – "Лекции по философии Канта" (Leçons de philosophie sur Kant, англ. пер. AG Henderson, 1854), и в том же году – "Мысли Паскаля" (Des Pensées de Pascal). "Новые фрагменты" были собраны и переизданы в 1847 году. Позднее, в 1859 году, вышла "Opera Petri Abaelardi". Также в этот период Кузен, по-видимому, вновь обратился к литературным занятиям, которые он оставил ради спекуляций под влиянием Ларомигьера и Ройера-Койяра. Этому возросшему интересу мы обязаны его исследованиям о выдающихся деятелях Франции XVII века. Результатами его работы в этом направлении, помимо "Мыслей Паскаля" (1842), стали "Очерки о женщинах и обществе XVII века" (Audes sur les femmes et la société du XVII siècle, 1853). Он создал очерки о Жаклин Паскаль (1844), мадам де Лонгвиль (1853), маркизе де Сабль (1854), герцогине де Шеврез (1856), мадам де Отефор (1856). В 1855 году Кузен был избран иностранным почётным членом Американской академии искусств и наук. Когда правление Луи-Филиппа завершилось из-за противодействия его министерства, во главе с Гизо, требованиям избирательной реформы и политики испанских браков, Кузен, который был против правительства по этим вопросам, выразил сочувствие Кавиньяку и Временному правительству. Он опубликовал памфлет под названием "Справедливость и милосердие" (Justice et charité), содержание которого свидетельствовало об умеренности его политических взглядов. Он решительно выступал против социализма. Но с этого периода он почти полностью отошел от общественной жизни и утратил личное влияние, которым обладал в предыдущие годы. После переворота 2 декабря он был лишен должности постоянного члена Высшего совета народного просвещения. Он держался в стороне от Наполеона и Империи. Указ 1852 года поместил его вместе с Гизо и Вильменом в ранг почётных профессоров. Его симпатии, очевидно, были на стороне монархии, при условии определенных конституционных гарантий. Говоря в 1853 году о политических аспектах духовной философии, которой он учил на протяжении жизни, он сказал: "Она ведет человеческие общества к истинной республике, к мечте всех благородных душ, которая в наше время может быть реализована в Европе только посредством конституционной монархии".

Смерть

В последние годы своей жизни он занимал апартаменты в Сорбонне, где жил скромно и без излишеств. Главной гордостью этих комнат была его благородная библиотека – дорогая сердцу коллекция, собранная за всю жизнь. Он умер в Каннах 14 января 1867 года, на семьдесят пятом году жизни. На фасаде Сорбонны, под аудиториями факультета гуманитарных наук, установлена табличка с выдержкой из его завещания, в котором он передает свою благородную и любимую библиотеку залам, где он преподавал и добивался успехов.

Три отличительных особенности

В философии Кузена можно выделить три отличительные черты. Это его метод, результаты, полученные с помощью этого метода, и применение метода и его результатов к истории, особенно к истории философии. Обычно его философию называют эклектизмом, однако она эклектична лишь во вторичном и подчиненном смысле. Любой эклектизм, не подвергающий себя самокритике и не приводящий к результатам, подразумевает в своей основе систему доктрин, а по сути – критерий истины. В противном случае, как сам Кузен отмечает, это просто слепой и бесплодный синкретизм. И Кузен с самого начала своего философского преподавания видел и провозглашал необходимость системы, на которой можно основывать свой эклектизм. Это, на самом деле, представляется как иллюстрация или подтверждение истинности его системы, как доказательство соответствия исторических фактов его анализу сознания. Эти три черты – метод, результаты и философия истории – у него неразрывно связаны между собой. Они развиваются в естественном порядке, превращаясь на практике в психологию, онтологию и эклектизм в истории. Кузен настойчиво подчеркивал важность метода в философии. Он принимает общепринятый метод наблюдения, анализа и индукции. Кузен считает этот метод наблюдательным, характерным для XVIII века, метод, начатый Декартом и им же заброшенный, применённый, хотя и несовершенно, Локком и Кондильяком, и более успешно использованный Томасом Ридом и Кантом. Он утверждает, что это истинный метод философии, применяемый к сознанию, в котором проявляются лишь факты опыта. Однако, необходимое условие применения этого метода – не упускать ни одного факта сознания из-за предвзятости системы. Если авторитет сознания верен в одном случае, он верен во всех. Если ему нельзя доверять в одном случае, ему нельзя доверять ни в каком. Предыдущие системы ошибались, не представляя факты сознания в полной мере.

Метод наблюдения

Метод наблюдения, применяемый к сознанию, дает нам науку психологии. Это основа и единственно верный фундамент онтологии или метафизики, науки о бытии, и философии истории. К наблюдению сознания Кузен добавляет индукцию как дополнение к своему методу, под которой он понимает умозаключение о реальности, обусловленное данными сознания и регулируемое определенными законами, обнаруженными в сознании – законами разума. Благодаря своему методу наблюдения и индукции, как он его объясняет, его философия отчетливо отличается, с одной стороны, от дедуктивного построения понятий абсолютной системы, представленной Шеллингом или Гегелем, которую Кузен считает основанной лишь на гипотезе и абстракции, полученных незаконным путем; а с другой стороны, от философии Канта и, в определенной степени, от философии шотландского метафизика сэра Уильяма Гамильтона, 9-го баронета, оба из которых, по мнению Кузена, ограничены психологией и лишь относительным или феноменальным знанием, приводящим к скептицизму в отношении фундаментальных реалий онтологии. То, что Кузен обнаруживает психологически в индивидуальном сознании, он также находит спонтанно выраженным в здравом смысле или универсальном опыте человечества. Фактически, для него функция философии заключается в классификации и объяснении универсальных убеждений и верований; однако здравый смысл не является для него философией и не служит инструментом философии; это лишь материал, с которым работает философский метод, и в согласии с которым его результаты должны быть окончательно согласованы.

Три результата психологического наблюдения

Три величайших результата психологического наблюдения – Чувствительность, Активность, или Свобода, и Разум. Эти три факта различны по своему характеру, но не встречаются раздельно в сознании. Ощущения, или факты чувствительности, необходимы. Факты разума также необходимы, и разум не менее независим от воли, чем чувствительность. Только вольные акты обладают признаками вменяемости и личностности. Воля одна есть личность, или Я. Я – это центр интеллектуальной сферы, без которого сознание невозможно. Мы оказываемся в странном мире, между двумя порядками явлений, которые нам не принадлежат, которые мы постигаем лишь при условии осознания своей отличности от них. Более того, мы постигаем посредством света, который не исходит от нас самих. Весь свет исходит от разума, и именно разум постигает и самого себя, и чувственность, которая его обволакивает, и волю, которую он побуждает, но не принуждает. Таким образом, сознание состоит из этих трех неотъемлемых и неразделимых элементов. Но Разум – это непосредственная основа знания и самого сознания. Однако в учении Кузена об активности, или свободе, и в его учении о разуме есть особенность, которая глубоко проникает в его систему. Это элемент спонтанности в волеизъявлении и в разуме. Это сердцевина того нового, что содержится как в его учении о знании, так и о бытии. Свобода – это общий термин, означающий причину или существо, наделенное самодеятельностью. Это для себя и для своего развития – его собственная конечная причина. Свободная воля такова, хотя ей предшествуют обдумывание и определение, то есть размышление, ибо мы всегда сознаем, что даже после определения мы свободны желать или не желать. Но существует первичный вид волеизъявления, который не имеет отражения в качестве условия, но при этом свободен и спонтанен. Мы должны были прежде спонтанно захотеть, иначе мы не могли бы знать, до нашей рефлексивной воли, что мы можем желать и действовать. Спонтанное волеизъявление свободно, как и рефлексивное, но это предшествующий акт из двух. Этот взгляд на свободу воли – единственный, соответствующий фактам человеческой природы; он исключает рефлексивную волю и объясняет энтузиазм поэта и художника в акте творчества; он также объясняет обыденные действия людей, которые, как правило, совершаются спонтанно, а не после рефлексивных размышлений.

Доктрина разума

Но именно в его доктрине Разума заключается отличительный принцип философии Кузина. Разум, данный нам психологическим наблюдением, разум нашего сознания, по своей природе беспристрастен. Мы не создаем его; его характер прямо противоположен индивидуальности; он универсален и необходим. Признание универсальных и необходимых принципов в познании – существенный момент в психологии; необходимо поставить это на первое место и подчеркивать до конца, что они существуют и что они полностью беспристрастны или абсолютны. Количество этих принципов, их перечисление и классификация важны, но вторичны по сравнению с признанием их истинной природы. Это было упущено Кантом в его анализе, и это фундаментальная истина, которую Кузин считает, что он восстановил целостность философии методом наблюдения сознания. И как установить эту беспристрастность или абсолютность условий познания? Ответ заключается в том, что Кант ошибся, поставив необходимость на первое место как критерий этих законов. Это привело их в сферу рефлексии и дало в качестве гарантии невозможность представить их в обратном порядке, что привело к тому, что они рассматривались как полностью относительные к человеческому разуму, ограниченные сферой феноменального и неспособные раскрыть нам существенную реальность – необходимую, но субъективную. Но эта проверка на необходимость – полностью вторична; эти законы не гарантированы нам таким образом; они даны нам, даны нашему сознанию, в акте спонтанной апперцепции или постижения, немедленно, мгновенно, в сфере выше рефлексивного сознания, но в пределах познания. И "Вся субъективность с любой рефлексией исчезает в спонтанности апперцепции. Разум становится субъективным по отношению к волевому и свободному "я"; но сам по себе он беспристрастен; он не принадлежит этому или тому "я" в человечестве; он даже не принадлежит человечеству. Можно сказать правдиво, что природа и человечество принадлежат ему, ибо без его законов оба погибнут". Но каково число этих законов? Кант, пересматривая деятельность Аристотеля в современности, дал полный список законов мышления, но он произволен в классификации и может быть законно сокращен. По мнению Кузина, существует только два основных закона мышления: закон причинности и закон субстанции. Из них естественно вытекают все остальные. В порядке природы закон субстанции первый, а причинности – второй. В порядке приобретения наших знаний причинность предшествует субстанции, или, скорее, оба даны нам друг в друге и одновременны в сознании. Эти принципы разума, причина и субстанция, данные таким образом психологически, позволяют нам выйти за пределы относительной и субъективной реальности к объективной и абсолютной реальности, позволяют нам, одним словом, перейти от психологии или науки о знании к онтологии или науке о бытии. Эти законы неразрывно связаны в сознании с данными воли и ощущения, со свободной деятельностью и фатальным действием или впечатлением, и они направляют нас к восхождению к личному существу, "я" или свободной причине, и к беспристрастной реальности, "не-я" – природе, миру сил, лежащей вне нас и изменяющей нас. Как я отношу к себе акт внимания и волеизъявления, так я не могу не относить ощущение к какой-то причине, обязательно отличной от меня, то есть к внешней причине, существование которой так же достоверно для меня, как и мое собственное существование, поскольку явление, которое предполагает ее, так же достоверно, как явление, которое предполагает мою реальность, и оба даны друг в друге. Таким образом, я достигаю объективного, беспристрастного мира сил, который соответствует разнообразию моих ощущений. Отношение этих сил или причин друг к другу – порядок Вселенной. Но эти две силы, "я" и "не-я", взаимно ограничивают друг друга. Поскольку разум постиг эти два одновременных явления, внимание и ощущение, и сразу же привел нас к пониманию двух видов различных абсолютных причин, коррелятивных и взаимно конечных, к которым они относятся, то, из понятия этого ограничения, мы не можем, под тем же руководством, не постичь высшую причину, абсолютную и бесконечную, саму первую и последнюю причину всего. Это по отношению к "я" и "не-я" то же, что они к своим собственным эффектам. Эта причина самодостаточна и достаточна для разума. Это Бог; его следует понимать как причину, связанную с человечеством и миром. Он – абсолютная субстанция только настолько, насколько он – абсолютная причина философии, и его сущность заключается именно в его созидательной силе. Таким образом, он творит, и творит необходимо. Эта теодицея Кузина очевидно подвергла его обвинению в пантеизме. Он отвергает это, и его ответ можно суммировать следующим образом: пантеизм – это, по сути, обожествление закона феноменов, Вселенная – Бог. Но я различаю две конечные причины, "я" и "не-я", друг от друга и от бесконечной причины. Они не просто модификации этой причины или свойства, как у Спинозы; они свободные силы, имеющие свою силу или источник действия в себе, и этого достаточно для нашей идеи независимой конечной реальности. Я придерживаюсь этого, и я придерживаюсь отношения этих сил как эффектов к единой высшей причине. Бог, за которого я ходатайствую, – это ни божество пантеизма, ни абсолютное единство элеатов, существо, оторванное от любой возможности творения или множественности, чистое метафизическое абстракция. Бог, которого я утверждаю, творит, и творит необходимо. Бог Спинозы и элеатов – это просто субстанция, а не причина в каком-либо смысле. Что касается необходимости, с которой Божество должно действовать или творить, то это высшая форма свободы, это свобода спонтанности, деятельности без обдумывания. Его действие не является результатом борьбы между страстью и добродетелью. Он свободен безгранично, чистейшая спонтанность в человеке – лишь тень свободы Бога. Он действует свободно, но не произвольно, и с сознанием возможности выбора противоположного пути. Он не может размышлять или желать, как мы. Его спонтанное действие исключает сразу же усилия и страдания воли и механическое действие необходимости. Элементы, найденные в сознании, также можно найти в истории человечества и в истории философии. Во внешней природе есть расширение и сжатие, которые соответствуют спонтанности и рефлексии. Внешняя природа, в отличие от человечества, выражает спонтанность; человечество выражает рефлексию. В истории человечества Восток представляет собой спонтанную стадию; языческий и христианский мир представляют собой стадии рефлексии. Это впоследствии было модифицировано, расширено и более полно выражено, сказав, что человечество в своем универсальном развитии имеет три основных момента. Во-первых, на спонтанной стадии, где рефлексия еще не развита, и искусство несовершенно, человечество думало только об огромности вокруг него. Оно поглощено бесконечным. Во-вторых, на рефлексивной стадии разум стал объектом для самого себя. Таким образом, он познает себя явно или рефлексивно. Его собственная индивидуальность теперь является единственной или, по крайней мере, высшей вещью. Это момент конечного. В-третьих, наступает эпоха, в которой "я" подчинено. Разум осознает другую силу во Вселенной. Конечное и бесконечное становятся двумя реальными коррелятами в отношении причины и следствия. Это третья и высшая стадия развития, отношение конечного и бесконечного. Поскольку философия – это лишь высшее выражение человечества, эти три момента будут представлены в ее истории. Восток символизирует бесконечное, Греция – конечное или рефлексивную эпоху, современная эпоха – стадию отношения или корреляции бесконечного и конечного. В теологии доминирующая философская…

Сравнение с Кантом, Шеллингом и Гегелем

Вот в чем заключается суть системы. Историческое место системы определяется ее отношением к Канту, Шеллингу и Гегелю. Кузин противопоставлял себя Канту, утверждая, что безусловное в форме бесконечной или абсолютной причины – это лишь неосуществимая попытка или усилие, не являющееся простым отрицанием, но и не тождественное положительной мысли. У Кузина абсолют, как основа бытия, постигается интеллектом положительно и делает все остальное понятным; это не гипотетическая или регулятивная потребность, как у Канта. С Шеллингом Кузин согласен в том, что этот высший принцип всего положительно постигается и является источником развития, но полностью отвергает его метод. Интеллектуальная интуиция либо подпадает под взор сознания, либо нет. Если нет, то как можно познать ее и ее объект, которые тождественны? Если же подпадает, то она входит в сферу психологии; и возражения против нее как относительной, высказанные самим Шеллингом, должны быть рассмотрены. Интеллектуальная интуиция Шеллинга – это просто отрицание знания. Вновь, чистое бытие Гегеля – это лишь абстракция, неправомерно принятая гипотеза, которую он нигде не пытался обосновать. Главный вопрос, который необходимо решить, – это возможность достижения бытия самого по себе или чистого бытия; однако в гегелевской системе именно это принимается в качестве отправной точки. Помимо этого, конечно, можно выдвинуть возражения против метода развития, поскольку он не только подрывает принцип противоречия, но и превращает отрицание в средство продвижения или развития всего объема человеческого знания и реальности. Интеллектуальная интуиция Шеллинга, находящаяся выше сознания, чистое бытие Гегеля, как пустая, необоснованная, неправомерно принятая и произвольно развитая абстракция, в равной степени бесполезны в качестве основы метафизики. Это привело Кузина, продолжавшего придерживаться существенного познания бытия, к обоснованию его в анализе сознания, в психологии.

Абсолютное или бесконечное

Абсолютное или бесконечное, безусловное основание и источник всей реальности, тем не менее, постигается нами как непосредственное данное или реальность; и постигается оно в сознании при условии различения субъекта и объекта, познающего и познаваемого. Доктрина Кузена подверглась критике сэра Уильяма Гамильтона в "Эдинбургском обзоре" 1829 года и была подвергнута аналогичной критике со стороны Шеллинга. Гамильтон возражает следующим образом: корреляция идей бесконечного и конечного не обязательно подразумевает их сореальность, как полагает Кузен; напротив, это предположение, что конечное есть просто положительное, а бесконечное – отрицательное того же, то есть конечное и бесконечное – лишь противоречивые относительности. Из этого следует: "Лишь положительное реально, отрицательное – лишь абстракция от другого, и в высшей степени даже абстракция самой мысли". Изучение нескольких предложений по этому вопросу могло бы предотвратить недавнюю тривиальную критику возражения Гамильтона, заключающуюся в том, что отрицание знания об абсолютном или бесконечном подразумевает предварительное знание о нем. Как можно отрицать реальность того, чего ты не знаешь? Ответ на это заключается в том, что в случае противоречивых утверждений – А и не-А – последнее является лишь отрицанием первого и ничего не постулирует; а отрицание понятия с положительными атрибутами, как конечное, не выходит за рамки отмены данных атрибутов как объекта мысли. Бесконечное или не-конечное не обязательно познается прежде, чем конечное будет отрицаться, или для того, чтобы его отрицать; необходимо знать лишь само конечное; и противоречивое отрицание его не подразумевает ничего положительного. Неорганизованное может соответствовать положительному – то есть объекту или понятию с качествами, противоречащими организованному – или не соответствовать; но простое устранение организованного не постулирует его, не предполагает, что оно известно заранее, или что что-либо существует, соответствующее ему. Это один из многих недостатков гегелевской диалектики, парализующий всю логику. Во-вторых, условия интеллекта, признаваемые Кузеном, неизбежно исключают возможность познания абсолюта – они считаются несовместимыми с его единством. Здесь Шеллинг и Гамильтон утверждают, что абсолют Кузена – лишь относительное. В-третьих, возражают против того, что для вывода обусловленного Кузен делает свой абсолют относительным, поскольку он представляет его как абсолютную причину, то есть причину, существующую абсолютно в отношении. Как таковую, она неизбежно уступает совокупности своих следствий и зависит в своей реальности от них – одним словом, является лишь потенцией или становлением. Кроме того, как теория творения, она делает творение необходимостью и разрушает понятие божественного. Кузен не ответил на критику Гамильтона, кроме как утверждая, что доктрина Гамильтона неизбежно ограничивает человеческое знание и уверенность психологией и логикой, и разрушает метафизику, вводя незнание и неопределенность в ее высшую сферу – теодицею. Попытка сделать законы разума или мысли безличными, утверждая, что они находятся в сфере спонтанной апперцепции и выше рефлексивной необходимости, не увенчалась успехом. Причина, субстанция, время, пространство даны нам как реализованные в определенной форме. Ни в одном акте утверждения причины или субстанции, тем более в таком примитивном акте, мы не утверждаем универсальность их применения. Могут быть конкретные случаи этих законов, но мы никогда не сможем получить сами законы в их универсальности, тем более абсолютную безличность. Никакое количество отдельных случаев применения какого-либо из них нами не придает ему истинной универсальности. Единственный надежный тест их универсальности в нашем опыте – это тест их рефлексивной необходимости. Таким образом, мы в конечном итоге возвращаемся к рефлексии как к основанию для их универсального применения; простая спонтанность восприятия бесполезна; их универсальность основана на их необходимости, а не на их необходимости в их универсальности. Насколько и в каком смысле эта необходимость делает их личностными – это, конечно, вопросы, которые еще предстоит решить. Но если эти три взаимосвязанных факта даны немедленно, Кузен, по-видимому, считает возможным обосновать их в рефлексивном сознании. Он стремится проследить шаги, которые разум спонтанно и сознательно, но нерефлексивно, проделал. И здесь возникает вопрос: можем ли мы обосновать в рефлексивном или опосредованном процессе это спонтанное восприятие реальности?

Я

Самосознание обнаруживается как причина силы, свободной в своем действии, поскольку мы обязаны соотносить волю сознания с самосознанием как с ее причиной и конечной причиной. Из анализа неясно, наблюдается ли самосознание непосредственно как действующая или порождающая причина, или же рефлексия, опирающаяся на принцип причинности, вынуждена вывести его существование и характер. Если самосознание дано таким образом, нам не нужен принцип причинности для его вывода; если же оно не дано, причинность никогда не могла бы дать нам ни понятия, ни факта самосознания как причины или силы, тем более как конечной. Все, что она могла бы сделать, – это обосновать какую-то причину, но не эту или ту конкретную реальность как причину. Более того, принцип причинности, если бы он последовательно применялся как универсальный и необходимый, не позволил бы нам остановиться на личности или воле как на конечной причине ее эффекта – волеизъявления. Как только он применяется к фактам, он ведет нас за пределы первого предшественника или ряда предшественников волеизъявления к еще более отдаленной причине или основанию, фактически, к бесконечному регрессу причин. Та же критика еще более убедительно применима к влиянию «не-я», или мира сил, соответствующих нашим ощущениям и являющихся их причиной. Исходя из ощущения как основы, причинность никогда не могла бы дать нам это, даже если бы признавалось, что ощущение безличностно до такой степени, что независимо от нашей воли. Причинность может указать на то, что причина ощущения существует где-то и какого-то рода, но она никогда не сможет сказать, что эта причина – сила или совокупность сил, существующих в пространстве, независимо от нас и соответствующих нашим ощущениям, по простой причине, что такое понятие не должно существовать в нашем сознании. Причинность не может увеличить число наших понятий и не может увеличить число реальностей, которые мы знаем. Все, что она может сделать, – это заставить нас думать, что для данного изменения существует причина, но сама по себе она не может сообщить нам, какая эта причина, или даже намекнуть на нее, кроме как подразумевая, что она должна соответствовать эффекту. Ощущение может возникать, насколько нам известно, в силу причинности, не из мира сил вообще, а от воли, подобной нашей собственной, хотя и бесконечно более могущественной, действующей на нас, частично содействуя, а частично препятствуя. И действительно, такое предположение, при работе принципа причинности, находится в пределах вероятности, поскольку мы уже предполагаем знать такую реальность – волю – в нашем собственном сознании. Когда Кузен попытался обосновать эти положения рефлексией, он отказался от очевидного преимущества своей другой позиции, заключающейся в том, что рассматриваемые реальности даны нам в непосредственном и спонтанном восприятии. Та же критика в равной степени применима к выводу абсолютной причины из двух ограниченных сил, которые он называет «я» и «не-я». Непосредственное спонтанное апперцепция может уловить эту высшую реальность; но обосновать ее рефлексией как вывод на основе принципа причинности невозможно. Это просто паралогизм: мы никогда не можем вывести абсолютное или бесконечное из относительного или конечного. Истина в том, что учение Кузена о спонтанном восприятии безличной истины сводится не более чем к представлению на философском языке обычных убеждений и верований человечества. Это важно как предварительный этап, но философия правильно начинается, когда она пытается координировать или систематизировать эти убеждения в гармонии, примирить кажущееся противоречие и противоположность, например, между коррелятивными понятиями конечного и бесконечного, явно противоречивыми понятиями личности и бесконечности, «я» и «не-я»; одним словом, примирить различные стороны сознания друг с другом. И являются ли законы нашего разума законами всего разума и бытия – должны ли и как мы соотносить наши фундаментальные интеллектуальные и моральные концепции с тем, что находится за пределами нашего опыта, или с бесконечным существом – это проблемы, которые Кузен не может считаться решенными. Это, по сути, основные проблемы современной философии. Доктрина Кузена о спонтанности волеизъявления вряд ли можно считать более успешной, чем его безличность разума через спонтанное апперцепцию волеизъявления. Внезапное, непродуманное волеизъявление может быть самым ранним и самым художественным, но оно не лучшее. Волеизъявление по сути своей является свободным выбором между альтернативами, и лучшее – это то, которое наиболее обдуманно, поскольку оно наиболее рационально. Внезапное и непродуманное желание, представленное первым, во многом уступает по характеру свободному выбору последнего, направляемому и освещаемому интеллектом. В этом мы можем сознательно решить то, что в наших силах; в том мы подвержены тщетному порыву желать невозможного. Спонтанность приятна, иногда прекрасна, но в данном случае это не высшее качество желаемого. Оно заключается в направляющей и освещающей рефлексивной деятельности. Эклектизм не подвержен поверхностному возражению о том, что он действует без системы или критерия при определении полного или неполного. Но он подвержен возражению, предполагающему, что конкретный анализ сознания охватил все возможные элементы в человечестве и в истории, и все их комбинации. Можно ли спросить, может ли история содержать то, чего нет в индивидуальном сознании? В некотором смысле нет; но наш анализ может не охватывать все, что там есть, и мы не должны сразу навязывать этот анализ или любую формулу истории. История с большей вероятностью раскроет нам в первую очередь истинные и оригинальные элементы и комбинации элементов в человеке, чем изучение сознания. Кроме того, тенденция применения такого рода формулы к истории заключается в предположении, что элементы развиваются в определенном регулярном или необходимом порядке, тогда как это может быть не так; но мы можем найти в любую эпоху все смешанным, либо пересекающимся, либо сотрудничающим, как в сознании самого индивида. Кроме того, вопрос о том, как эти элементы могли развиться в общем сознании человечества, предполагается несуществующим или невозможным. Философия Кузена имела тенденцию очерчивать вещи и заполнять детали в художественном и воображательном интересе. Он был наблюдательным и обобщающим, а не аналитическим и различающим. Его поиск принципов не был глубоким, а его способность к строгой последовательной разработке была ограничена. Он не оставил после себя отличительного постоянного принципа философии, но оставил очень интересные психологические анализы и несколько новых, справедливых и верных изложений философских систем, особенно системы Локка и философов Шотландии. В то же время он был человеком впечатляющей силы, редкой и широкой культуры и высоких целей, возвышающихся над священническим представлением и филистерской узкостью. Он был знаком с широкими линиями большинства философских систем. Его эклектизм был доказательством благоговейного сочувствия к борьбе человеческой мысли за достижение определенности в высших проблемах спекуляции. Это была доктрина понимания и терпимости, резко и ценно контрастирующая с высокомерием абсолютизма, догматизмом сенсуализма и доктриной церковной власти, проповедуемой теологической школой его времени. Его дух спас молодежь Франции от этих других влияний. Как реформатор образования и ученый, оказавший большое влияние на других, Кузен выделяется среди выдающихся французов XIX века. Сэр У. Гамильтон (Дискуссии, стр. 541), один из его самых решительных противников, описал Кузена как «глубокого и оригинального мыслителя, ясного и красноречивого писателя, ученого, одинаково хорошо разбирающегося в древней и современной науке, философа, превосходящего все предрассудки возраста или страны, партии или профессии, и чья возвышенная эклектика, ищущая истину во всех формах мнения, прослеживает ее единство даже сквозь самые враждебные…»