Введение

«Падение» – философский роман Альберта Камю. Впервые опубликованный в 1956 году, это его последнее завершённое художественное произведение. Действие романа разворачивается в Амстердаме и представляет собой серию драматических монологов Жана Батиста Клеманса, самопровозглашённого «судьи-покаявшегося», который делится своими размышлениями о жизни с незнакомцем. По сути являясь исповедью, рассказ Клеманса повествует о его успехе как состоятельного парижского адвоката, пользовавшегося большим уважением коллег. Его кризис и окончательное «падение» должны были, в светском понимании, отсылать к грехопадению человека из Эдемского сада. В романе «Падение» исследуются темы невинности, заточения, несуществования и истины. В своей надгробной речи, посвящённой Альберту Камю, экзистенциалист Жан-Поль Сартр назвал этот роман «возможно, самым прекрасным и наименее понятным» из всех его произведений.

Обстановка

Клеманс часто говорит о своей любви к высоким, открытым местам — ко всему, от горных вершин до верхних палуб кораблей. «Я никогда не чувствовал себя комфортно, — объясняет он, — за исключением возвышенных мест. Даже в деталях повседневной жизни мне необходимо ощущать себя выше». Тогда парадоксально, что Клеманс уводит своего дорогого друга от человеческой гармонии живописного города, чтобы усесться на ровной прибрежной полосе. Расположение Амстердама, как города, находящегося ниже уровня моря, поэтому приобретает особое значение по отношению к рассказчику. Более того, Амстердам обычно описывается в «Падении» как холодное, сырое место, где над переполненными, освещенными неоном улицами постоянно висит густой туман. Помимо атмосферы (которую можно было бы создать почти где угодно), Камю выбрал этот город и по более своеобразной причине. На первых страницах Клеманс небрежно замечает, что «последний круг ада» находится в районе красных фонарей Амстердама, где расположен бар под названием «Мехико-Сити», который Клеманс посещает каждую ночь, и где постепенно разворачивается основная часть его повествования. (Бар «Мехико-Сити» действительно существовал в Амстердаме.) Таким образом, место действия иллюстрирует, буквально и метафорически, падение Клеманса с высот парижского высшего общества в темный, мрачный, дантовский подземный мир Амстердама, где замученные души бесцельно блуждают друг среди друга. Действительно, критики подробно исследовали параллели между падением Клеманса и спуском Данте в Ад в «Божественной комедии» (см. Гальпин, Кинг). Также важно, особенно в контексте развития Камю своих философских идей, что действие разворачивается на фоне Второй мировой войны и Холокоста. Клеманс рассказывает, что живет недалеко от «Мехико-Сити», в том, что когда-то было еврейским кварталом, «пока наши гитлеровские братья не расселили его немного. Я живу на месте одного из величайших преступлений в истории» (Камю 281). Название бара также напоминает о разрушении цивилизации ацтеков, чья разрушенная столица была заменена современным Мехико. Среди прочего, «Падение» — это попытка объяснить, как человечество могло быть способно совершать такое зло.

Жизнь в Париже

Роман начинается с Клеменса, сидящего в баре в Мехико, непринужденно беседующего с незнакомцем (возможно, призванным заменить читателя) о правильном способе заказать напиток; ведь здесь, несмотря на космополитичный характер Амстердама, бармен отказывается реагировать на что-либо, кроме голландского. Таким образом, Клеманс выступает переводчиком, и он с незнакомцем, обнаружив, что они соотечественники, к тому же оба родом из Парижа, начинают обсуждать более важные вопросы. Клеманс рассказывает, что прежде вел в Париже практически безупречную жизнь – был успешным и уважаемым адвокатом. Подавляющее большинство его дел касалось дел "вдов и сирот", то есть бедных и обездоленных, которые в противном случае не смогли бы обеспечить себе надлежащую защиту перед законом. Он также вспоминает, как ему всегда нравилось вежливо указывать дорогу незнакомцам на улице, уступать место в автобусе, подавать милостыню бедным и, прежде всего, помогать слепым переходить дорогу. В общем, Клеманс считал, что живет исключительно ради других и "достигает большего, чем вульгарный честолюбец, и восходит на ту вершину, где добродетель сама себе награда" (Camus 288). Однако однажды ночью, переходя Пон-Рояль по дороге домой от своей "возлюбленной", Клеманс увидел женщину в черном, склонившуюся над парапетом моста. Он на мгновение заколебался, посчитав эту картину странной в столь поздний час и учитывая безлюдность улиц, но все же продолжил путь. Он прошел лишь небольшое расстояние, когда услышал отчетливый звук падения тела в воду. Клеманс остановился, точно зная, что произошло, но ничего не предпринял – более того, он даже не обернулся. Несмотря на то, что Клеманс считал себя самоотверженным защитником слабых и несчастных, он просто проигнорировал случившееся и продолжил свой путь. Позже он объясняет, что его бездействие, вероятно, было вызвано тем, что это могло бы поставить под угрозу его собственную безопасность. Спустя несколько лет после очевидного самоубийства женщины с Пон-Рояль – и, по-видимому, успешной попытки стереть это событие из памяти – Клеманс возвращается домой одним осенним вечером после особенно удачного рабочего дня. Он останавливается на пустом Пон-де-Ар и размышляет: Клеманс оборачивается и понимает, что смех, конечно, был не обращен к нему, а, вероятно, донесся из далекого разговора друзей – таков рациональный ход его мысли. Тем не менее, он говорит, что "я все еще отчетливо слышал его позади себя, словно из ниоткуда, разве что из воды". Этот смех вызывает тревогу, поскольку он сразу же напоминает ему о его очевидной неспособности что-либо сделать для женщины, которая, предположительно, утонула много лет назад. Несчастливым совпадением для Клеменса является то, что он вспоминает об этом именно в тот момент, когда поздравляет себя с тем, что он такой бескорыстный человек. Более того, смех описывается как "добрый, сердечный, почти дружелюбный", в то время как мгновение спустя он описывает себя как обладающего "добрым, сердечным барсуком" (Camus 297). Это подразумевает, что смех исходил изнутри него самого, добавляя еще одно измерение к внутреннему смыслу сцены. Тот вечер на Пон-де-Ар представляет для Клеменса столкновение его истинного "я" с его раздутым представлением о себе, и окончательное осознание собственного лицемерия становится болезненно очевидным. Третий и последний инцидент запускает нисходящую спираль Клеменса. Однажды, ожидая зеленого сигнала светофора, Клеманс обнаруживает, что он застрял за мотоциклом, который заглох впереди него и не может тронуться с места после того, как загорелся зеленый свет. Другие машины позади него начинают сигналить, и Клеманс вежливо несколько раз просит мотоциклиста убрать свой мотоцикл с дороги, чтобы другие могли проехать; однако с каждым повторением просьбы мотоциклист становится все более раздраженным и угрожает Клеменсу физической расправой. Разгневанный, Клеманс выходит из машины, чтобы противостоять мужчине, когда кто-то вмешивается и "сообщает мне, что я – падаль общества и что он не позволит мне ударить человека, у которого между ног мотоцикл, и, следовательно, он в невыгодном положении" (Camus 303-4). Клеманс поворачивается, чтобы ответить своему собеседнику, когда внезапно мотоциклист ударяет его по голове, а затем уезжает. Не отвечая на выпады собеседника, Клеманс, совершенно униженный, просто возвращается в свою машину и уезжает. Позже он "сто раз" прокручивает в голове то, что, по его мнению, следовало сделать – а именно, ударить своего собеседника, а затем догнать мотоциклиста и сбить его с дороги. Чувство обиды разъедает его, и Клеманс объясняет, что

Таким образом, Клеманс приходит к выводу, что вся его жизнь на самом деле была прожита в поисках чести, признания и власти над другими. Осознав это, он больше не может жить так, как прежде.

Кризис

Клеменс сначала пытается сопротивляться ощущению, что он жил лицемерно и эгоистично. Он спорит с самим собой о своих прежних добрых поступках, но быстро обнаруживает, что это спор, который он не может выиграть. Он вспоминает, например, что всякий раз, когда он помогал слепому перейти улицу – что ему особенно нравилось делать – он снимал шляпу, кланяясь ему. Поскольку слепой, очевидно, не может видеть этого знака внимания, Клеменс спрашивает: "Кому это было адресовано? Публике. Сыграв свою роль, я бы взял реверанс" (Camus 301). В результате он начинает считать себя двуличным и лицемерным. Это осознание провоцирует эмоциональный и интеллектуальный кризис у Клеменса, от которого, к тому же, он теперь не может избежать, обнаружив его; звук смеха, впервые поразивший его на мосту Пон-де-Ар, медленно начинает проникать во всё его существо. Клеменс даже начинает смеяться над собой, защищая вопросы справедливости и честности в суде. Не в силах игнорировать это, Клеменс пытается заглушить смех, отказавшись от своего лицемерия и разрушив репутацию, которую он благодаря ему приобрел. Клеменс приступает к "разрушению этой льстивой репутации" (Camus 326), прежде всего, делая публичные заявления, которые, как он знает, будут восприняты негативно: говоря нищим, что они "вызывают смущение", выражая сожаление о том, что не мог держать крепостных и бить их по своему усмотрению, и объявляя о публикации "манифеста, разоблачающего угнетение, которое угнетенные оказывают порядочным людям". Клеменс даже заходит так далеко, что рассматривает…

К большому разочарованию и отчаянию Клеменса, однако, его усилия в этом направлении оказываются неэффективными, обычно потому, что многие окружающие отказываются воспринимать его всерьез; они считают немыслимым, чтобы человек с его репутацией мог говорить такие вещи и не шутить. Клеменс в конце концов понимает, что его попытки высмеять себя обречены на провал, и смех продолжает его терзать. Это происходит потому, что его действия столь же нечестны: "Чтобы предотвратить смех, я мечтал броситься в общее осмеяние. На самом деле, речь все еще шла об уклонении от осуждения. Я хотел перетянуть смеющихся на свою сторону, или, по крайней мере, поставить себя на их сторону" (Camus 325). В конечном итоге, Клеменс отвечает на свой эмоциональный и интеллектуальный кризис, уходя из мира на этих условиях. Он закрывает свою юридическую практику, избегает своих бывших коллег и людей в целом и полностью погружается в беспринципную распущенность; в то время как человечество может быть крайне лицемерным в тех сферах, от которых он отстранился, "никто не лицемер в своих удовольствиях" (Camus 311 – цитата из Сэмюэля Джонсона). Распущенность (женщины и алкоголь) действительно оказывается временным эффективным средством заглушить смех – мучительное ощущение собственного лицемерия – потому что, как он объясняет, она полностью притупляет его ум. К сожалению, он не может поддерживать этот образ жизни из-за личных слабостей, которые описывает следующим образом: "Моя печень и такое страшное истощение, что оно до сих пор меня не покидает (?)"

Жизнь в Амстердаме

Последний из монологов Клеменса происходит в его квартире в (бывшем) еврейском квартале и более конкретно рассказывает о событиях, которые сформировали его нынешний взгляд на жизнь; в этом отношении его опыт во время Второй мировой войны имеет решающее значение. С началом войны и падением Франции Клеманс рассматривает возможность присоединения к французскому Сопротивлению, но решает, что это в конечном итоге будет бесполезно. Вместо этого Клеманс решает бежать из Парижа в Лондон и выбирает окольный путь, проходя через Северную Африку; однако, он встречает друга в Африке и решает остаться и найти работу, в конечном итоге поселившись в Тунисе. Но после высадки союзников в Африке Клеманс был арестован немцами и брошен в концентрационный лагерь — «в основном [как] мера предосторожности», уверяет он себя (Camus 343). Находясь в заключении, Клеманс встречает товарища, представленного читателю только как «Дю Гесклин», который сражался в гражданской войне в Испании, был захвачен в плен «католическим генералом» и теперь оказался в руках немцев в Африке. Эти переживания впоследствии заставили его потерять веру в католическую церковь (и, возможно, в Бога); в качестве протеста Дю Гесклин объявляет о необходимости нового Папы — того, кто «согласится поддерживать в себе и в других общность наших страданий», — избранного из числа заключенных лагеря. Как человек с «наибольшим количеством недостатков», Клеманс в шутку вызывается добровольцем, но обнаруживает, что другие заключенные согласны с его кандидатурой. В результате избрания во главе группы заключенных в качестве «папы», Клемансу предоставляются определенные полномочия над ними, например, распределение еды и воды и определение того, какую работу будет выполнять каждый. «Скажем прямо, я замкнул круг, — признается он, — в тот день, когда выпил воду умирающего товарища. Нет, нет, это был не Дю Гесклин; он уже был мертв, полагаю, потому что слишком сильно себя ограничивал» (Camus 343–4). Затем Клеманс рассказывает историю о том, как знаменитая картина XV века, панель из Гентского алтаря, известная как «Справедливые судьи», попала в его владение. Однажды вечером в бар вошел постоянный посетитель из Мехико с бесценной картиной и продал ее за бутылку джина бармену, который некоторое время выставлял картину на стене своего заведения. (В начале романа загадочно упоминаются как человек, продавший картину, так и пустое место на стене, где она висела.) Однако Клеманс в конце концов сообщает бармену, что картина на самом деле украдена, что полиция из нескольких стран ее ищет, и предлагает хранить ее для него; бармен немедленно соглашается на предложение. Клеманс пытается оправдать свое владение украденной картиной разными способами, прежде всего «потому что эти судьи направляются к Агнцу, потому что больше нет Агнца и невинности, и потому что хитрый вор, укравший панель, был орудием неизвестной справедливости, которой не следует препятствовать» (Camus 346). Наконец, Клеманс использует образы Гентского алтаря и «Справедливых судей», чтобы объяснить свою самоидентификацию как «кающийся судья». Это, по сути, проповедует доктрину отказа от свободы как способ переносить страдания, налагаемые на нас в силу жизни в мире без объективной истины и, следовательно, в конечном счете, бессмысленном. Со смертью Бога необходимо также принять идею всеобщей вины и невозможности невинности. Аргумент Клеменса, несколько парадоксально, заключается в том, что освобождение от страданий достигается только через подчинение чему-то большему, чем сам человек. Клеманс, посредством своего признания, постоянно судит себя и других, тратя время на то, чтобы убедить окружающих в их безусловной вине. Роман заканчивается зловещей нотой: «Произнеси себе слова, которые спустя годы не перестают звучать в моих ночах, и которые я наконец произнесу через твои уста: «О юная девушка, бросься снова в воду, чтобы у меня был второй шанс спасти нас обоих!» Второй раз, а, какая опрометчивость! Предположим, дорогой сэр, кто-нибудь действительно поверит нам на слово? Это должно быть исполнено. Брр! Вода такая холодная! Но давайте успокоимся. Теперь уже слишком поздно, и всегда будет слишком поздно. К счастью!»