Камиль Демулен: Журналист, политик и Французская революция

Введение

Французский журналист, политик и революционер XVIII века Люси Симплис Камиль Бенуа Десмулен (Lucie Simplice Camille Benoît Desmoulins; 2 марта 1760 – 5 апреля 1794) – французский журналист, политик и видная фигура Французской революции. Он наиболее известен своей ключевой ролью в событиях, приведших к штурму Бастилии. Десмулен также прославился своей радикальной критикой периода Террора в качестве редактора журнала Le Vieux Cordelier. Он был одноклассником и близким другом Максимилиана Робеспьера, а также близким другом и политическим союзником Жоржа Дантона, которые были ведущими деятелями Французской революции. Получив юридическое образование, Десмулен был увлечен Революцией с самого её начала. 12 июля 1789 года, вскоре после увольнения Людовиком XVI популярного министра финансов Жака Некера, Десмулен произнес страстный призыв к оружию перед толпой у Королевского дворца. Его подстрекательство спровоцировало массовые беспорядки в Париже, кульминацией которых стал штурм Бастилии два дня спустя. Благодаря внезапно приобретенной славе, Десмулен быстро зарекомендовал себя как выдающийся радикальный памфлетист. Он открыто выступал в поддержку республиканства и революционного насилия, и неустанно нападал не только на старый режим, но и на революционеров, ранее ему симпатизировавших, таких как Жак Пьер Бриссо. Его деятельность в конечном итоге способствовала падению умеренной группировки Жирондистов и началу периода Террора. Во время Террора Десмулен и его близкий друг и политический союзник Жорж Дантон отдалились от радикальных монтаньяров Максимилиана Робеспьера. Через свой новый журнал Le Vieux Cordelier он критиковал злоупотребления Революционного правительства и призывал к милосердию, что возмутило Робеспьера и в конечном итоге привело к его гибели. В апреле 1794 года Десмулен был приговорен к смертной казни Революционным трибуналом и казнен на гильотине вместе с Дантоном и другими обвиняемыми дантонистами.

Вспышка революции

В связи с трудностями в построении карьеры юриста, положение Десмулена в Париже было шатким, и он часто жил в бедности. Однако его сильно вдохновляло и воодушевляло течение политических реформ, сопровождавшее созыв Генеральных штатов. В письмах к отцу в то время он восторженно описывал шествие депутатов во Дворец Версаля и критиковал события, связанные с закрытием Salle des Menus Plaisirs для депутатов, объявивших себя Национальным собранием, что привело к знаменитой присяге в Зале для игры в мяч. Внезапная отставка популярного министра финансов Жака Некера королем Людовиком XVI 11 июля 1789 года стала искрой, зажегшей славу Десмулена. В воскресенье 12 июля, подстегнутый известием об этом политически тревожном увольнении, Десмулен вскочил на стол возле кафе де Фой (одного из многих кафе в саду Пале-Рояль, часто посещаемых в основном политическими диссидентами) и произнес страстный призыв к оружию. Преодолев свое обычное заикание от волнения, он призвал толпу «взять в руки оружие и надеть кокарды, по которым мы будем узнавать друг друга». Его известность как радикального памфлетиста укрепилась благодаря публикации в сентябре 1789 года «Речи фонаря парижанам», в которой в качестве эпиграфа была приведена цитата из Евангелия от Иоанна: «Тот, кто делает зло, ненавидит свет». Считалось, что это отсылает к железному кронштейну фонарного столба на углу площади Грев и улицы Ваннери, который бунтовщики часто использовали в качестве импровизированной виселицы для антиреволюционеров и тех, кого обвиняли в спекуляции. Знаменитая революционная песня Ça ira («Так и будет») также увековечила этот фонарь в строках: «Les aristocrates à la lanterne! Les aristocrates, on les pendra!» («Аристократов к фонарю! Аристократов мы повесим!»). «Речь фонаря», написанная с точки зрения фонарного столба на площади Грев, агрессивно прославляла политическое насилие и приписывала гражданам, составлявшим парижскую толпу, возвышенные качества верности и патриотизма. Этот пылкий энтузиазм нашел благодарную аудиторию в Париже, и Десмулен, благодаря памфлету, стал известен как «генеральный прокурор фонаря». В сентябре 1789 года Десмулен издал первый номер еженедельного издания Histoire des Révolutions de France et de Brabant. «Революции Франции и Брабанта» пользовались огромной популярностью от первого до последнего номера. Десмулен прославился и смог оставить позади бедность, которая сопровождала его прежнюю жизнь в Париже. Политика «Революций Франции и Брабанта» была антироялистской и прореволюционной. Газета воспевала революционный пыл «патриотов» с полей сражений Брабанта до района Корделье в Париже, где находился известный и влиятельный революционный Клуб Корделье, к которому Десмулен присоединился в феврале 1790 года.

Owing to his difficulties in establishing a career as a lawyer, Desmoulins' position in Paris was a precarious one and he often lived in poverty. However, he was greatly inspired and enthused by the current of political reform that surrounded the summoning of the Estates General. In letters to his father at the time, he rhapsodized over the procession of deputies entering the Palace of Versailles, and criticized the events surrounding the closing of the Salle des Menus Plaisirs to the deputies who had declared themselves the National Assembly—events which led to the famous swearing of the Tennis Court Oath. The sudden resignation of popular finance minister Jacques Necker by King Louis XVI on 11 July 1789 provided the spark that lit the fuse of Desmoulins' fame. On Sunday 12 July, spurred by the news of this politically unsettling dismissal, Desmoulins leapt onto a table outside the Cafe de Foy (one of many cafés in the garden of the Palais Royal frequented in large part by political dissidents) and delivered an impassioned call to arms. Shedding his customary stammer in the excitement, he urged the crowd to "take up arms and adopt cockades by which we may know each other", La France Libre also examined and criticized in detail the role and rights of kings, of the nobility, and of the Roman Catholic clergy. Desmoulins' renown as a radical pamphleteer was furthered by the publication, in September 1789, of his Discours de la lanterne aux Parisiens, which featured as its epigraph a quotation from the Gospel of John: Qui male agit odit lucem ("He who does evil hates the light") This was understood to allude to the iron bracket of a lamppost at the corner of the Place de Grève and the Rue de la Vannerie, often used by rioters as a makeshift gallows for anti revolutionaries and those accused of profiteering. A famous Revolutionary song, Ça ira ("It shall be"), also immortalizes this lantern, in the lines, "Les aristocrates à la lanterne Les aristocrates, on les pendra!" ("To the lantern with the aristocrats The aristocrats, we'll hang them!") The Discours de la lanterne, written from the perspective of the Place de Grève lamppost, was aggressive in its celebration of political violence, and attributed exalted qualities of loyalty and patriotism to the citizens who made up the Parisian mob. This hard edged fervor found an appreciative audience in Paris, and Desmoulins, as a result of the pamphlet, became known as the "Procureur général de la lanterne" ("the Lanterne Prosecutor" or "Lanterne Attorney"). In September 1789, Desmoulins issued the first number of a weekly publication, Histoire des Révolutions de France et de Brabant, The Révolutions de France et de Brabant proved extremely popular from its first to its last number. Desmoulins became notorious, and was able to leave behind the poverty that had marked his previous life in Paris. The politics of the Révolutions de France et de Brabant were anti royalist and pro Revolutionary. The newspaper celebrated the Revolutionary zeal of "patriots" from the battlefields of Brabant to the Cordeliers district in Paris, home to the well known and powerful revolutionary Club des Cordeliers, which Desmoulins joined in February 1790

После смерти графа де Мирабо в апреле 1791 года Десмулен (которому Мирабо когда-то был великим покровителем и другом) противопоставил преимущественно сентиментальным и снисходительным похвалам, появившимся в парижской прессе, жестокую атаку, в которой объявил покойного Мирабо «богом ораторов, лжецов и воров». Это предвещало последующие резкие выпады Десмулена против видных и когда-то симпатичных революционеров, таких как Жан-Пьер Брисо. 16 июля 1791 года Десмулен предстал перед Парижской Коммуной во главе группы, просившей о смещении Людовика XVI, который в июне того же года ненадолго бежал из Парижа со своей семьей, прежде чем был схвачен и возвращен в город. Бегство короля вызвало гражданские беспорядки, и петиция, представленная за день до годовщины Fête de la Fédération, способствовала этому волнению. 17 июля большая толпа, собравшаяся на Марсовом поле в поддержку петиции, была обстреляна военными силами под командованием маркиза де Лафайета, инцидент, известный как резня на Марсовом поле. Сообщения расходятся в том, присутствовал ли Десмулен на Марсовом поле; в последовавшем переполохе были выданы ордера на арест его самого и Жоржа Дантона. Дантон бежал из Парижа, а Десмулен, хотя и остался в городе и несколько раз выступал в Якобинском клубе, на некоторое время сократил свою журналистскую деятельность. В начале 1792 года, после ожесточенной ссоры с Жаном-Пьером Брисо по поводу судебного дела, которое Десмулен взял и обсудил в нескольких брошюрах, Десмулен опубликовал памфлет «Жан-Пьер Брисо разоблачен», в котором жестоко и лично напал на Брисо. В нем Десмулен утверждал, что придуманный глагол «бриссотировать» приобрел значение «обманывать» и обвинил Брисо в предательстве республиканских идеалов. Случай, сконструированный против Брисо в этом памфлете, был расширен и использован с ужасными и разрушительными последствиями в более поздней публикации Десмулена 1793 года «Фрагмент тайной истории Революции» (также известной как «История бриссотинцев»), в которой жирондистская политическая фракция, членом которой был Брисо, была обвинена в предательской и контрреволюционной деятельности. Эта «история», написанная в ответ на призывы Брисо и его сторонников к роспуску Парижской Коммуны и Якобинского клуба, способствовала аресту и казни многих лидеров жирондистов, включая самого Брисо, в октябре 1793 года. Десмулен глубоко сожалел о своей роли в смерти жирондистов; присутствуя на их суде, он был слышен, как восклицал: «О, Боже мой! Боже мой! Это я их убиваю!» Его видели, как он рухнул в зале суда, когда прокурор вынес смертный приговор. Летом 1793 года генерал Артур Диллон, роялист и близкий друг Десмулена и его жены, был заключен в тюрьму. В открыто опубликованном «Письме генералу Диллону» Десмулен пошел гораздо дальше политически деликатного акта защиты Диллона и атаковал влиятельных членов Комитета общественного спасения, особенно Сен-Жюста и Бийо-Варенна. Начиная с 5 декабря 1793 года Десмулен издавал журнал, благодаря которому он стал наиболее известен и прославлен: Le Vieux Cordelier. Даже название этой недолговечной публикации говорило о конфликте с действующим режимом, подразумевая, что Десмулен выступал от имени «старых» или оригинальных членов Клуба Корделье, в противовес более радикальным и экстремистским фракциям, которые теперь пришли к власти. В семи выпусках «Старого Корделье» Десмулен осуждал подозрительность, жестокость и страх, которые стали характеризовать Революцию, сравнивая продолжающийся Революционный террор с угнетающим правлением римского императора Тиберия и призывая к созданию «Комитета милосердия» для противодействия атмосфере безжалостности, создаваемой Комитетом общественного спасения. В четвертом номере журнала Десмулен обратился непосредственно к Робеспьеру, написав: «Мой дорогой Робеспьер, мой старый школьный друг! Помни уроки истории и философии: любовь сильнее, долговечнее страха». Воспринимаемый контрреволюционный тон в этих призывах к милосердию привел к исключению Десмулена из Клуба Корделье и осуждению на Якобинском клубе, а также, в конечном итоге, к его аресту и казни.

Upon the death of the Comte de Mirabeau in April 1791, Desmoulins (to whom Mirabeau had, at one time, been a great patron and friend) countered the predominantly sentimental and forgiving eulogies that appeared in the Parisian press by publishing a brutal attack in which he declared the late Mirabeau to be the "god of orators, liars, and thieves." This presaged later about face attacks against prominent and once sympathetic Revolutionary figures, such as Jean Pierre Brissot, by Desmoulins. On 16 July 1791, Desmoulins appeared before the Paris Commune as the head of a group petitioning for the deposition of Louis XVI, who had, in June of that year, briefly fled Paris with his family before being captured and escorted back to the city. The flight of the king had caused civil unrest, and the petition, presented a day before the anniversary of the Fête de la Fédération, contributed to this agitation. On July 17, a large crowd that had gathered at the Champs de Mars in support of the petition was fired upon by military forces under the command of the Marquis de Lafayette, an incident which became known as the Champs de Mars Massacre. Accounts differ as to whether or not Desmoulins was present at the Champs de Mars; in the subsequent upheaval, warrants for the arrest of himself and Georges Danton were issued. Danton fled Paris, and Desmoulins, though he remained in the city, and spoke on several occasions at the Jacobin Club, decreased his journalistic activities for a time. Early in 1792, following a bitter quarrel with Jean Pierre Brissot over a legal case which Desmoulins had taken up and discussed in several broadsheets, Desmoulins published a pamphlet, Jean Pierre Brissot démasqué, which attacked Brissot savagely and personally. In it, Desmoulins claimed that the invented verb brissoter had taken on the meaning "to cheat," and accused Brissot of betraying republicanism. The case constructed against Brissot in this pamphlet was expanded and used to terrible and destructive effect in Desmoulins' later publication of 1793, Fragment de l'histoire secrète de la Révolution (also known as the Histoire des Brissotins), in which the Girondist political faction, of which Brissot was a prominent member, was accused of traitorous and counter revolutionary activities. This "history," produced in response to calls by Brissot and his followers for the dissolution of the Paris Commune and of the Jacobins, contributed to the arrest and execution of many Girondist leaders, including Brissot himself, in October 1793. Desmoulins intensely regretted his role in the death of the Girondists; present at their trial, he was heard to lament, "O my God! my God! It is I who kill them!" He was seen to collapse in the courtroom when the public prosecutor pronounced the sentence of death. In the summer of 1793, General Arthur Dillon, a royalist and close friend of Desmoulins and his wife, was imprisoned. In an openly published Lettre au General Dillon, Desmoulins went far beyond the politically delicate act of defending Dillon, and attacked powerful members of the Committee of Public Safety notably Saint Just and Billaud Varenne. Beginning 5 December 1793, Desmoulins published the journal for which he would be best known and most celebrated: Le Vieux Cordelier. Even the title of this short lived publication spoke of conflict with the current regime, implying that Desmoulins spoke on behalf of the "old" or original members of the Club des Cordeliers, in opposition to the more radical and extreme factions that had now come into power. In the seven issues that comprised the Vieux Cordelier, Desmoulins condemned the suspicion, brutality, and fear that had come to characterize the Revolution, comparing the ongoing Revolutionary Terror to the oppressive reign of the Roman emperor Tiberius and calling for the establishment of a "Committee of Clemency" to counter the climate of mercilessness fostered by the Committee of Public Safety. In the fourth number of the journal, Desmoulins addressed Robespierre directly, writing, "My dear Robespierre my old school friend Remember the lessons of history and philosophy: love is stronger, more lasting than fear." The perceived counter revolutionary tone in these calls for clemency led to Desmoulins' expulsion from the Club des Cordeliers and denunciation at the Jacobins, as well as, ultimately, to his arrest and execution.

Политическая карьера, Ле-Вье Корделье и падение

Демулен принял активное участие в нападении 10 августа 1792 года на дворец Тюильри. Несмотря на его убеждение, что смуты завершились, Робеспьер не согласился, заявив, что это лишь начало. Сразу после этого, когда Законодательное собрание (Франция) распадалось, и различные фракции боролись за контроль над страной, он был назначен генеральным секретарем Жоржа Дантона, который занял должность министра юстиции. 8 сентября 1792 года он был избран депутатом от Парижа в новый Национальный конвент. Он был близок к "Горе" и голосовал за установление Республики и казнь Людовика XVI. Его политические взгляды тесно совпадали с взглядами Дантона и, поначалу, Робеспьера. Осенью 1793 года, когда террор стал "порядком дня", Демулен стал все реже выступать на Конвенте. Когда он все же выступал, он был одним из немногих, кто призывал к милосердию; 16 октября 1793 года он высказался против приказа Конвента арестовать всех граждан враждебных Республике государств, потребовав исключения для голландцев, чьи действия были предписаны их правительством. Демулен также поддержал предложение, внесенное в августе 1793 года, о предоставлении супругам равных прав на управление имуществом. В противовес конвенционалам, утверждавшим о "естественном превосходстве" мужского пола, Демулен осудил *puissance maritale*, согласно которой женщины были юридически недееспособны и находились под опекой мужей, назвав это "созданием деспотических правительств". Демулен "подхватил эту идею и призвал к созданию комитета милосердия", чтобы положить конец Террору. В "Vieux Cordelier", особенно в третьем и четвертом номерах, Демулен критиковал Террор, выступал за помилование заключенных и требовал восстановления свободы печати: "Некоторые, по-видимому, полагают, что свобода, подобно детям, должна пройти через крики и слезы, чтобы достичь зрелости; напротив, сущность свободы заключается в том, что для ее обретения нужно лишь желать ее. Народ свободен, как только этого хочет, он вступил в свои полные права 14 июля. Свобода не знает ни старости, ни младенчества; у нее есть лишь один возраст – возраст силы и энергии. Нет, свобода, которой я поклоняюсь, – не божество неизвестное. Мы сражаемся за блага, которые она дарует тем, кто взывает к ней: эти блага – Декларация прав, мягкость республиканских принципов, братство, священное равенство и неприкосновенность основ. Это следы богини, это знаки, по которым я отличаю народы, в которых она обитает. И каким другим знаком вы хотите, чтобы я узнал эту божественную свободу? Может ли она быть лишь пустым именем? Лишь актрисой оперы, Ла Кандейль или Ла Майяр, шествующей с красной шапкой, или статуей высотой в сорок шесть футов, которую предлагает Давид? Если под свободой вы понимаете не принципы, как я, а лишь кусок камня, то никогда не было идолопоклонства более глупого и дорогостоящего, чем наше. О, мои дорогие сограждане! Неужели мы опустимся до того, чтобы пасть к ногам таких божеств? Нет, эта Свобода, ниспосланная с небес, – не нимфа оперы, не красная шапка, не грязная рубашка, не лохмотья. Свобода – это счастье, разум, равенство; она – справедливость, она воплощена в Декларации прав, в вашей возвышенной Конституции. Хотите ли вы, чтобы я признал ее, пал к ее ногам, пролил кровь за нее? Откройте тюрьмы для двухсот тысяч граждан, которых вы называете "подозреваемыми", ибо в Декларации прав не было тюрем для подозреваемых, а лишь для преступников. У подозрения нет тюрьмы, есть прокурор; нет подозреваемых, кроме тех, кто обвиняется в преступлении по закону. Не думайте, что эта мера будет роковой для Республики, это будет самый революционный шаг, который вы когда-либо совершите. Демулен приводил различные аргументы в поддержку своего предложения, включая прагматические доводы и исторический анализ, особенно используя параллели с Древним Римом: "Вы хотите истребить всех своих врагов на гильотине! Но было ли когда-нибудь большее безумие? Можете ли вы убить одного человека на эшафоте, не создав себе еще десять врагов среди его семьи и друзей? [ ] Я придерживаюсь мнения, совершенно отличного от тех, кто утверждает, что террор должен оставаться порядком дня. Я уверен, что свобода будет обеспечена и Европа завоевана, как только у вас появится Комитет милосердия. Этот комитет завершит Революцию, ибо милосердие само по себе является революционной мерой, наиболее эффективной из всех, когда она применяется мудро. Пусть глупцы и негодяи называют меня умеренным, если хотят. Я, конечно, не стыжусь того, что не более возмущен, чем Брут; ведь Брут писал: "Тебе лучше, мой дорогой Цицерон, приложить больше усилий к прекращению гражданских войн, чем тратить время на гнев и преследование личных обид против побежденных". Он критиковал крайнее подавление свободы печати в революционной Франции: "Какой журналист во Франции осмелится указать на ошибки наших комитетов, наших генералов, якобинцев, министров или Коммуны, как это делают оппозиционеры в отношении британского министерства? Я, француз, я, Камиль Демулен, не столь свободен, как английский журналист? Сама эта мысль возмущает меня. Пусть никто не говорит мне, что мы находимся в революции и что свобода печати должна быть приостановлена во время революции. Разве Англия, разве вся Европа не находятся в состоянии революции? Разве принципы свободы печати менее священны в Париже, чем в Лондоне? [ ] Может ли быть так, что когда с одной стороны перо держит рабство и подкуп, а с другой – свобода и добродетель, есть хоть малейшая опасность, что народ, судья этого поединка, перейдет на сторону рабства? Даже бояться этого – значит оскорбить человеческий разум! Может ли разум бояться дуэли с глупостью? Я повторяю: только контрреволюционеры, только предатели, только Питт могут быть заинтересованы в запрете неограниченной свободы печати во Франции; свобода и правда никогда не боятся пера рабства и лжи". В своем четвертом номере Демулен обратился непосредственно к Робеспьеру: "О! мой дорогой Робеспьер! О мой старый школьный друг! твои красноречивые слова будут перечитываться потомками! Помни уроки истории и философии: что любовь сильнее, прочнее страха; что восхищение и религия рождаются из великодушия; что акты милосердия – это лестница к мифу, как сказал Тертуллиан, по которой члены Комитета общественного спасения вознеслись на небеса; люди никогда не поднимаются туда по лестницам из крови". Хотя Демулен резко критиковал требования Эбера об усилении террора, он открыто выступил против ареста Эбера в своем пятом номере. В своем седьмом и последнем номере, написанном в марте 1794 года и неопубликованном при его жизни, он снова косвенно встал на сторону Эбера, заявив, что он предпочитает непрерывные доносы эберистов ледяному молчанию и буржуазной вежливости якобинцев: "Я бы предпочел, чтобы мы доносили ложно и без разбора, я бы даже сказал клеветали, как Пьер Дюшен, но с той энергией, которая характеризует сильные духи и республиканский темперамент, чем видеть сегодня эту буржуазную вежливость, эту детскую и честную учтивость, эти трусливые соображения монархии, эту осмотрительность по отношению к самым сильным, к людям с авторитетом или положением, министрам или генералам, представителям народа или влиятельным членам Якобинского клуба, в то время как мы таем в тяжелой скованности в непопулярном и бесславном патриотизме. [ ] Лучше была бы неумеренность языка демократии, пессимизм этих вечных клеветников настоящего, чья желчь изливается на все...".

Desmoulins took an active part in the 10 August 1792 attack on the Tuileries Palace. Despite his belief that the turmoil had concluded, Robespierre disagreed by asserting that it marked merely the beginning. Immediately afterwards, as the Legislative Assembly (France) crumbled and various factions contended for control of the country, he was appointed Secretary General to Georges Danton, who had assumed the role of Justice Minister. On 8 September 1792 he was elected as a deputy from Paris to the new National Convention. He was affiliated with The Mountain, and voted for the establishment of the Republic and the execution of Louis XVI. His political views were closely aligned with those of Danton and, initially, Robespierre. In autumn 1793, as terror became "the order of the day," Desmoulins began to speak less and less at the Convention. When he did speak, he was one of the few voices calling for clemency; on 16 October 1793 he was one of the rare voices to speak up after the Convention ordered the arrest of all citizens of governments the Republic was at war with, asking for an exception for Dutch who had been prescribed by their government. Desmoulins also spoke in support of a measure proposed in August 1793 that would have given spouses an equal right to administer property. In opposition to Conventionnels who argued for the "natural superiority" of the male sex, Desmoulins condemned the puissance maritale, according to which women were legal nonentities under the guardianship of their husbands, calling it "the creation of despotic governments." and Desmoulins "seized on this and called for something more dramatic: a committee of clemency" to put an end to the Terror. In the Vieux Cordelier, especially the third and fourth numbers, Desmoulins criticized the Terror, argued in favor of clemency for prisoners, and demanded the return of freedom of the press:Certain people apparently believe that liberty, like children, needs to go through cries and tears to get to maturity; on the contrary, it is the nature of liberty that, to enjoy it, we need only desire it. A people is free as soon as it wishes to be, it entered upon its full rights on the 14th of July. Liberty has neither old age nor infancy; she has but one age, that of strength and vigour. [ ] No, this liberty which I worship is not an unknown deity. We are fighting in defense of the good things which she puts into the possession of those who invoke her: these good things are the Declaration of Rights, the sweetness of Republican maxims, fraternity, holy equality, and the inviolability of principles. These are the footprints of the goddess, these are the signs by which I distinguish the nations among whom she dwells. And by what other sign would you wish that I recognize this divine liberty? This liberty, be it but an empty name? Is it only an actress of the Opera, la Candeille or la Maillard paraded about with a red cap on, or that statue, forty six feet high, that David proposes? If by liberty you do not mean, as I do, principles, but only a bit of stone, then never has there been an idolatry more stupid and more costly than ours. Oh my dear fellow citizens! Shall we so far debase ourselves as to fall at the feet of such divinities? No, this Liberty descended from Heaven is not a nymph of the Opera, not a red cap, a dirty shirt, or rags and tatters. Liberty is happiness, reason, equality; she is justice, she is embodied in the Declaration of Rights, in your sublime Constitution. Would you have me acknowledge her, fall at her feet, spill my blood for her? Open the prisons of those two hundred thousand citizens whom you call “suspects,” for in the Declaration of Rights there was no prison for suspected persons, but only for felons. Suspicion has no prison, it has the public prosecutor; there are no suspected persons but those who are accused of crime by the law. Do not believe that this measure would be fatal to the Republic, it would be the most revolutionary step you have ever taken. Desmoulins used a variety of arguments to support his proposal, including pragmatic arguments and historical analysis, making especially heavy use of parallels to Ancient Rome: <blockquote>"You wish to exterminate all your enemies by the guillotine! But was there ever greater folly? Can you kill one person on the scaffold without making yourselves ten more enemies amongst his family and his friends? [ ]

I am of a very different opinion from those who claim that it is necessary to leave Terror on the order of the day. I am confident, on the contrary, that liberty will be assured and Europe conquered so soon as you have a Committee of Clemency. This committee will complete the Revolution, for clemency is itself a Revolutionary measure, the most effective of all when it is wisely dealt out. Let imbeciles and rascals call me moderate, if they want. I am certainly not ashamed not to be more outraged than M. Brutus; yet this is what Brutus wrote: You would do better, my dear Cicero, to put more effort into cutting short the civil wars than in losing your temper and pursuing your personal resentments against the vanquished." He criticized the extreme repression of freedom of the press in revolutionary France:What journalist in France would dare point out the errors of our committees, our generals, the Jacobins, the ministers, or the Commune the way the opposition does to those of the British ministry? Am I, a Frenchman, I, Camille Desmoulins, not as free as an English journalist? The very idea makes me indignant. Let no one tell me that we are in a revolution and that freedom of the press must be suspended during a revolution. Isn’t England, isn’t all of Europe, also in a state of revolution? Are the principles of freedom of the press less sacred in Paris than in London? [ ] Can it be that when on one side servitude and venality hold the pen, and on the other freedom and virtue, that there is the least danger that the people, the judge of this combat, could pass to the side of slavery? To even fear such a thing is to insult human reason! Can reason fear a duel with stupidity? I repeat: Only counter revolutionaries, only traitors, only Pitt, could have an interest in prohibiting unlimited freedom of the press in France; freedom and truth can never fear the pen of servitude and lies. In his fourth number, Desmoulins addressed Robespierre directly: "O! my dear Robespierre! O my old school friend! you whose eloquent words posterity will reread! Remember the lessons of history of philosophy: that love is stronger, more enduring than fear; that admiration and religion were born of generosity; that acts of clemency are the ladder of myth, as was said by Tertullien, by which members of the Committee of Public Safety have risen to the skies; men never climb thither on stairs of blood." Although Desmoulins harshly criticized Hébert's demands for the increased use of terror, he explicitly opposed Hébert's arrest in his fifth number. In his seventh and final number, authored in March 1794, unpublished during his lifetime, he again implicitly sided with Hébert, stating that he preferred the incessant denunciations of the Hébertists over the icy silence and bourgeois politeness of the Jacobins:I would prefer that we denounce wrongly and indiscriminately, I would even say calumniate, like Père Duchesne, but with that vigour that characterises strong spirits and a republican temper, than to see, today, this bourgeois politeness, this puerile and honest civility, these pusillanimous considerations of the monarchy, this circumspection for the strongest, for men of credibility or position, ministers or generals, representatives of the people or influential members of the Jacobins, while we melt with heavy stiffness into patriotism in disfavor and disgrace. [ ]

Better would be the intemperance of the language of democracy, the pessimism of these eternal detractors of the present, whose bile pours out on everything around them, than this cold poison of fear, which freezes thought to the bottom of the soul, and prevents it from springing up at the Tribune or in writings. Better would be the misanthropy of Timon, who can find nothing beautiful in Athens, than this general terror, like mountains of ice, which, from one end of France to the other, covers the sea of opinion and obstructs its ebb and flow. The currency of Republics are the winds that blow over the waves of the sea, with this caption: Tollunt sed attollunt. They agitate but they elevate. Otherwise, I no longer see in the Republic anything but the flat calm of despotism and the smooth surface of the stagnant waters of a swamp; I see in it only an equality of fear, the leveling of courage, and the most generous spirits as base as the most vulgar. Desmoulins also reiterated his opposition to the war with Austria and its allies, stating that "war will always be the resource of despotism, which by its very nature has no power but that of arms and can gain nothing except at the point of a sword." Robespierre responded to this by calling Desmoulins a "spoilt child" and saying that: "Camille, that if you weren't Camille, we wouldn't have so much indulgence for you. We treat you like a lost child, and you dare to complain. [ ] Well, since he wishes it, let him be covered in ignominy." Despite this, Desmoulins refused to renounce the Vieux Cordelier. Also in the seventh number, Desmoulins expressed his view that it was freedom of the press and the form of government, rather than virtue, that was the essential basis of a republic. Meanwhile, the participation of Danton's personal secretary, Fabre d'Églantine, in a financial scam with the East India Company became exposed and he was arrested for corruption and forgery. This scandal cast doubt on Danton and his allies, and Robespierre now supported the expulsion of Desmoulins from the Jacobin club. After the condemnation and execution of the Hébertists in March 1794, the energies of the Montagnards (especially of Saint Just) turned to the elimination of the indulgent faction headed by Danton and voiced by Desmoulins. They were accused of corruption, royalist tendencies, and counter revolutionary conspiracy, charges were brought before the Committee of Public Safety, and arrest warrants including for Desmoulins were finally issued on 31 March.

Судебный процесс и казнь

Дантон, Десмулинс и многие другие фактические или обвиняемые сторонники Дантона были судимы с 3 по 5 апреля перед Революционным трибуналом. Судебный процесс носил скорее политический, чем криминальный характер и, следовательно, проходил в нерегулярном порядке. На вопрос об имени и возрасте Десмулин ответил: «Бенуа Камиль Десмулин, тридцать три года – возраст Иисуса, критический возраст для патриотов». Обвиняемым было запрещено защищаться указом Национального конвента. Этот факт, в сочетании со сбивчивыми и часто случайными доносами (например, сообщение о том, что Дантон, занимаясь политической деятельностью в Брюсселе, присвоил карету, полную столовой белья на несколько сотен тысяч ливров), и угрозами, высказанными прокурором Антуаном Квентином Фукье-Тенвилем (кузеном Десмулина) в адрес членов жюри, способствовали вынесению обвинительного приговора. Кроме того, обвиняемым было отказано в праве на свидетелей, хотя они подали запросы на несколько человек, включая, в случае Десмулина, Робеспьера. Приговор был вынесен в отсутствие обвиняемых, которых удалили из зала суда, чтобы предотвратить беспорядки среди наблюдателей. Их казнь была назначена на тот же день. В письме своей жене из тюрьмы Люксембург Десмулин писал: «Удивительно, что я пять лет ходил по краю пропасти Революции, не сорвавшись, и что я все еще жив; и я спокойно покоюсь головой на подушке своих сочинений. Я мечтал о республике, которой бы поклонялся весь мир. Я никогда не мог поверить, что люди могут быть столь жестокими и несправедливыми». Когда Десмулина вели на эшафот, ему сообщили об аресте жены, и он обезумел. Потребовалось несколько человек, чтобы усадить его в телегу. Он сопротивлялся и пытался умолять толпу, разрывая рубашку. Люсиль вместе с 27 другими политическими заключенными была поспешно осуждена за заговор, приговорена к смерти и казнена через восемь дней. Из группы пятнадцати человек, которые были гильотинированы вместе 5 апреля 1794 года, включая Мари Жана Эро де Сешель, Филиппа Фабра д’Эглантина и Пьера Филиппо, Десмулин умер третьим, а Дантон – последним. Десмулин и его соратники были похоронены на кладбище Эррансис, обычном месте захоронения казненных во время Революции. В середине XIX века их скелетные останки были перевезены в парижские катакомбы.

Danton, Desmoulins, and many other actual or accused Dantonist associates were tried from April 3 through 5th before the Revolutionary Tribunal. The trial was less criminal in nature than political, and as such unfolded in an irregular fashion. When asked his name and age, Desmoulins responded with: "Benoît Camille Desmoulins, age of thirty three – the age of Jesus, a critical age for patriots." The accused were prevented from defending themselves by a decree of the National Convention. This fact, together with confusing and often incidental denunciations (for instance, a report that Danton, while engaged in political work in Brussels, had appropriated a carriage filled with several hundred thousand livres of table linen) and threats made by prosecutor Antoine Quentin Fouquier Tinville (Desmoulins' cousin) towards members of the jury, helped to ensure a guilty verdict. Additionally, the accused were denied the right to have witnesses appear on their behalf, though they had submitted requests for several—including, in Desmoulins' case, Robespierre. The verdict was passed in the absence of the accused, who had been removed from the courtroom to prevent unrest among the trial's observers. Their execution was scheduled for the same day. In a letter to his wife from the Luxembourg Prison, Desmoulins wrote, [I]t is marvellous that I have walked for five years along the precipices of the Revolution without falling over them, and that I am still living; and I rest my head calmly upon the pillow of my writings I have dreamed of a Republic such as all the world would have adored. I could never have believed that men could be so ferocious and so unjust. As Desmoulins was taken to the scaffold, he was informed of his wife's arrest and went mad. It took several men to get him to the tumbril. He struggled and tried to plead with the mob, ripping his shirt in the process. Lucile, together with 27 others political detainees was hastily convicted for conspiracy, sentenced to death, and executed, eight days later. Of the group of fifteen who were guillotined together on 5 April 1794, including Marie Jean Hérault de Séchelles, Philippe Fabre d'Églantine and Pierre Philippeaux, Desmoulins died third, and Danton last. Desmoulins and his guillotined associates were buried in the Errancis Cemetery, a common place of interment for those executed during the Revolution. In the mid 19th century, their skeletal remains were transferred to the Catacombs of Paris.

Семья

29 декабря 1790 года Десмулен женился на Люсиль Дюплесси, которую он знал много лет. Отец Люсиль долгое время не давал согласия на брак, полагая, что заработок журналиста не позволит содержать семью. Среди свидетелей на свадьбе были Робеспьер, Брисо и Жером Петион де Вильнев. Венчание состоялось в церкви Сен-Сульпис в Париже. Единственный ребенок Десмуленов, Гораций Камиль, родился 6 июля 1792 года. Люсиль Десмулен была арестована спустя всего несколько дней после своего мужа и приговорена к гильотине по обвинению в сговоре с целью освобождения мужа из тюрьмы и в покушении на "гибель Республики". Она была казнена 13 апреля 1794 года, в тот же день, что и вдова Жака Эбера. В последней записке к матери она написала: "С моих глаз скатывается слеза ради тебя. Я усну в спокойствии невинности. Люсиль". Горация Камиля Десмулена воспитывали Адель и Аннет Дюплесси (сестра и мать Люсиль соответственно), которые успешно обратились к властям в феврале 1795 года с просьбой приостановить продажу имущества его отца. Он женился на Зоэ Вильфранш, и у них было четверо детей. Позже французское правительство назначило ему пенсию, и он умер в 1825 году на Гаити.