Мари-Терез Жофрен: Хозяйка салона и фигура Просвещения

Введение

Мари Тереза Джефрин (фр. Marie Thérèse Geoffrin; урождённая Роде; 26 июня 1699 – 6 октября 1777) – французская хозяйка салона, одна из ведущих женщин эпохи Просвещения. С 1750 по 1777 год мадам Джефрин принимала в своем салоне многих наиболее влиятельных философов и энциклопедистов своего времени. Связи с видными деятелями и представителями общественности со всей Европы принесли мадам Джефрин международную известность. Её покровительство и преданность как выдающимся мыслителям, так и талантливым художникам, посещавшим её дом, символизируют её роль наставницы и защитницы. В своем салоне на улице Сен-Оноре мадам Джефрин проявляла учтивость и светские манеры, способствовавшие стимулированию и упорядочению интеллектуальных дискуссий. Её деятельность как парижской салонной хозяйки является примером важнейших черт общительности эпохи Просвещения.

Ранние годы

Мадам Жофрен родилась в 1699 году и была первым ребенком буржуа по имени Пьер Роде, камердинером герцогини Бургундской, и Анжелики Терезы Кемино, дочери парижского банкира. Мать Мари-Терез умерла через год после рождения ее сына Луи. В возрасте семи лет Мари-Терез и ее брата отправили жить к бабушке, мадам Кемино, на улицу Сен-Оноре. В тринадцать лет она была обручена с вдовцом Пьером Франсуа Жофреном, подполковником Национальной гвардии и успешным главным кассиром венецианской зеркальной мануфактуры Сен-Гобен. Несмотря на то, что ему было сорок девять лет, а Мари-Терез едва четырнадцать, месье Жофрен унаследовал значительное состояние от первой жены, и мадам Кемино посчитала возможность "выгодного брака" вполне подходящей. Свадьба состоялась 19 июля 1713 года. Почти через два года после свадьбы она родила первого ребенка, дочь, которую также назвали Мари-Терез, и будущую маркизу де Ла Ферте-Имбо. Второй ребенок, сын (который умер в детстве), родился два года спустя. Лишь после тридцати лет мадам Жофрен установила связи с салонами. Ее муж, Пьер Франсуа Жофрен, умер 20 декабря 1749 года, и этот факт едва заметили посетители мадам Жофрен – сама она, казалось, тоже не придала этому особого значения.

Образование

Джеффрину не удалось получить систематическое образование. Было предположено, особенно Деной Гудман, что сам салон выполнял роль школы, где Джеффрин и другие хозяйки салонов могли обучаться. Гудман пишет: "Для мадам Джефрин салон был социально приемлемой заменой формальному образованию, в котором ей отказали не только бабушка, но и общество в целом, соглашавшееся с позицией мадам Кемино (ее бабушки)". Она также утверждает: "Ее первыми наставниками были Фонтенель, аббат де Сен-Пьер и Монтескье. Мадам де Тенсен сыграла значительную роль в возвышении мадам Джефрин в обществе. Гудман отмечает: "Мадам Джефрин сделала смелый шаг для благочестивой девушки, когда в возрасте восемнадцати лет, будучи уже женой и матерью, она начала посещать дневные собрания в доме мадам де Тенсен". После смерти мадам де Тенсен в декабре 1749 года мадам Джеффрин унаследовала многих прежних гостей де Тенсен, тем самым укрепив позиции своего салона.

Мадам Джефрин и салоны

Популярность мадам Жоффрен в середине восемнадцатого века наступила в период, когда центр общественной жизни начал перемещаться от французского двора к парижским салонам. В отличие от более ранних салонов XVII века, посещаемых высшей знатью, салон мадам Жоффрен привлекал преимущественно философов эпохи Просвещения. Гудман в книге «Салоны Просвещения» пишет: «В XVIII веке под руководством мадам Жоффрен, Жюли де Леспинас и Сюзанны Неккер салон превратился из аристократического учреждения для проведения досуга в институт Просвещения». Гудман пишет:

«Жоффрен, выступавшая в роли наставницы и образца для других хозяйок салонов, внесла два нововведения, которые отличали салоны Просвещения от их предшественников и других общественных собраний того времени. Она создала салон Просвещения. Во-первых, она сделала обед в час дня основным приемом пищи для общения, заменив традиционный поздний ужин, и тем самым освободила все послеполуденное время для бесед. Во-вторых, она регламентировала эти обеды, установив определенный день недели для их проведения. После того, как Жоффрен начала проводить еженедельные обеды, парижский салон приобрел форму, которая сделала его социальной основой Просвещенной Республики Букв: регулярное и упорядоченное официальное собрание, организуемое женщиной в ее собственном доме и служащее форумом и центром интеллектуальной деятельности». Ее обеды проводились дважды в неделю. По понедельникам принимали художников. По средам обычно собирались литераторы. Гудман пишет: «Салоны Просвещения были местом работы, в отличие от других общественных собраний XVIII века, которые проводились по тому же образцу». Она продолжает: «Просвещение – это не игра, и хозяйки салонов – не просто дамы, убивающие время. Напротив, хозяйки салонов эпохи Просвещения были именно теми женщинами, которые боролись с общей апатией того времени, посвятив себя своему делу».

Салоны, французское общество и международное сообщество

Роль мадам Жофрен была центральной в ее самоопределении как французской хозяйки. Историк Дениз Йим пишет: "Самыми выдающимися салонными дамами были проницательные женщины, которые тщательно отбирали круг своих гостей, задавали тон, направляли беседу и могли влиять на судьбы тех, кто посещал их салоны". Она продолжает: "Вероятно, самой влиятельной салонной дамой была мадам Жофрен с улицы Сент-Оноре, которой удалось привлечь в свой дом наибольшее количество именитых иностранцев". Леди, пользовавшаяся большой известностью, салон Жофрен принимал широкий круг иностранных дипломатов и выдающихся гостей. "Приглашение на понедельничные и срединные обеды к мадам Жофрен было честью, которую особенно ценили иностранцы, проезжавшие через Париж. Сама хозяйка приобрела европейскую репутацию еще до поездки в Польшу, и ужин с мадам Жофрен многими считался почти такой же большой честью, как представление при дворе в Версале". Йим продолжает: "Было ли целью мадам Жофрен привлечь в свой салон всех самых выдающихся иностранцев, тем самым распространяя репутацию своего дома по всей Европе, как писал Мармонтель, или это было естественным следствием присутствия стольких философов и энциклопедистов – факт оставался фактом: ни один министр иностранных дел, ни один известный мужчина или женщина, прибывшие в Париж, не упускали возможности нанести визит мадам Жофрен в надежде получить приглашение на один из ее избранных ужинов". Она была всецело посвящена управлению и организации своего салона и круга его посетителей. Мадам Жофрен определялась упорядоченной последовательностью всех ее действий. "Регулярность была частью более широкого чувства организованности, которое определяло все аспекты жизни мадам Жофрен и каждый час ее дня, от подъема в 5 утра, через утренние домашние обязанности, переписку и поручения, до послеполуденных часов, которые она дважды в неделю посвящала своему салону". Хотя некоторые историки, такие как Дена Гудман, связывают Жофрен и других салонных дам с интеллектуальной жизнью, другие исследователи изображают салоны как обитель антиинтеллектуальных светских людей. Например, не обладая образованием или выдающимися умственными способностями, оставляющими заметный след, она была лучшим представителем женщин своего времени, которые удерживали свое положение в обществе исключительно благодаря умению организовывать и вести салон. Она ни в коем случае не была светилом; и, осознавая, что не может сиять собственным светом, стремилась сиять отраженным светом других". Дениз Йим добавляет, что "эти женщины считали себя хранителями, распространителями, покровителями и даже стражами вкуса в области изящной словесности, изобразительного искусства и музыки. Их собственное искусство заключалось в умении доставлять удовольствие". Антуан Лильти также отвергает представление о том, что Жофрен и другие салонные дамы "управляли" интеллектуальной сферой. Лильти сосредотачивается, скорее, на практике вежливости и дарения подарков, свойственной салонным дамам. В отношении мадам Жофрен Лильти пишет, что "существует множество свидетельств о подарках, которые мадам Жофрен делала писателям, регулярно посещавшим ее салон, от предметов серебряной посуды, подаренных Суарам, до серебряных сковородок и 2000 золотых эку, преподнесенных Томасу. Он продолжает: "Не только писатели извлекали выгоду из этой щедрости. Мадам Жофрен принимала художников каждый понедельник, обеспечивая им заказы от коллекционеров из высшего общества и даже заказывая произведения искусства для себя. В записных книжках мадам Жофрен упоминается, что эти художники также регулярно получали подарки". Другая салонная дама, маркиза де Деффан, можно сказать, соперничала с мадам Жофрен за дружбу многих известных литераторов. Алдис пишет: "Между мадам Жофрен и маркизой де Деффан всегда существовало некое скрытое соперничество; аристократичная маркиза насмехалась над низким происхождением своей соперницы, ее занятостью и отсутствием образования, в то время как мадам Жофрен вполне могла игнорировать ее колкости, опираясь на успех своего салона, который, несомненно, был самым знаменитым в Париже и в цивилизованном мире". Отношения Жофрен с дочерью – одно из исключений из преемственности женщин в салонах. Мадам де ла Ферте Имбо, услышав предложение матери основать свой салон, организовала Орден Ланурелуса, своего рода контр-салон, выступавший в оппозиции к серьезным салонам философов. Орден Ланурелуса (чьей Великой Магистриней провозгласила себя де ла Ферте Имбо) существовал с 1771 года и до смерти Жофрен в 1777 году. "Это был форум не для философов и их "Республики букв", а для кампании против философии. Гудман пишет: "Битва за сердца и умы элиты восемнадцатого века на несколько лет разыгрывалась в одном доме на улице Сент-Оноре!"

Madame Geoffrin's role was central to her identity as a French hostess. Historian Denise Yim writes: "The most distinguished salonnières were discerning women who selected their company with care, set the tone, guided the conversation, and could influence the fortunes of those appearing there." She continues, "The most influential salonnière was perhaps Madame Geoffrin of the rue Saint Honoré, who managed to attract the largest number of distinguished foreigners to her home." A lady of great renown, Geoffrin's salon catered to a wide range of foreign dignitaries and distinguished guests. "An invitation to the Monday and Wednesday dinners of Madame Geoffrin was an honor greatly coveted by foreigners passing through Paris. The hostess herself had gained a European reputation even before her journey to Poland, and to dine with Madame Geoffrin was by some people considered almost as great an honor as being presented at Versailles."" Yim continues, "Whether it was Madame Geoffrin's design to attract all the most eminent foreigners to her salon, thereby spreading the reputation of her home throughout Europe, as Marmontel wrote, or whether this was the natural consequence of the presence of so many philosophes and Encyclopédistes, it was a fact that no foreign minister, no man or woman of note who arrived in Paris failed to call on Madame Geoffrin in the hope of being invited to one of her select dinners." She was completely devoted to the management and organization of her salon, and of the patrons that frequented it. Madame Geoffrin could be defined by the ordered consistency of all her actions. "Regularity was part of a greater sense of organization that defined all aspects of Madame Geoffrin's life and every hour of her day, from a 5 a. m. rising, through a morning of domestic duties, letter writing, and errands, to the afternoons she devoted twice a week to her salon." Although some historians, such as Dena Goodman, associate Geoffrin and other salonnières with intellectual life, other researchers depict the salons as the realm of anti intellectual socialites. For example, with no education or remarkable mental gifts of a sort that leave permanent traces, she was the best representative of the women of her time who held their place in the world solely through their skill in organizing and conducting a salon. She was in no sense a luminary; and conscious that she could not shine by her own light, she was bent upon shining by that of others." Denise Yim adds that "these women considered themselves the purveyors, the disseminators, the nurturers, the very guardians of taste in the belles lettres, in the fine arts, and in the music. Their own peculiar art consisted of pleasing." Antoine Lilti also rejects the notion that Geoffrin and other salonnières 'governed' an intellectual arena. Lilti focuses, rather, on the salonnières' practice of politeness and gift giving. In relation to Madame Geoffrin, Lilti writes, "there exists numerous testimonials about the gifts that Madame Geoffrin bestowed upon the writers who regularly attend her salon, from the pieces of the silverware offered to the Suards, the silver pans and 2,000 gold écus presented to Thomas. He continues, "writers were not the only ones to benefit from this generosity. Madame Geoffrin received artists every Monday, securing contracts for them among high society collectors and even commissioned artwork for herself. Madame Geoffrin's notebooks mention that these artists also received regular gifts." Another salonnière, the Marquise du Deffand, can be said to have competed against Madame Geoffrin for the friendship of many prominent men of letters. Aldis writes, "There had always been a kind of tacit rivalry between Madame Geoffrin and the Marquise du Deffand; the aristocratic Marquise sneered at her rival's low origin for the business and want of education, while Madame Geoffrin might well have ignored her taunts in the success of her salon, indisputably, the most celebrated in Paris and the civilized world. "Geoffrin's relationship with her daughter is one exception to the continuity between women in the salons. Madame de la Ferté Imbault, upon hearing her mother's suggestion to begin her own salon, organized the Order of Lanurelus, a type of counter salon that acted in opposition to the serious salons of the Philosophes. The Order of Lanurelus (of which de la Ferté Imbault proclaimed herself Grand Mistress) ran from 1771 until around the time of Geoffrin's death in 1777. "It was a forum not for the philosophes and their Republic of Letters, but for the anti philosophe campaign. Goodman writes, "The battle of the hearts and minds of the elite of the eighteenth century was, for a few years, fought out in a single house on the rue Saint Honoré!"

Покровитель искусств

Дискуссия о мадам Жоффрен как покровительнице искусств сосредоточена вокруг гендерных различий и светской жизни во Франции XVIII века. Жоффрен, которую многие современники считали одной из самых влиятельных покровительниц искусства, поддерживала многих художников и заказывала несколько работ. Дена Гудман, чья теория была подвергнута критике как, возможно, идеализированная феминистская, предполагает: «Искусство салонной хозяйки позволяло ей управлять эго других (мужчин), не навязывая им свое». В связи с ее (предполагаемым) замыслом и покровительством картине высоко ценимого исторического художника Карла Ван Лоо «Беседа», историк Эмма Баркер пишет: «Большинство современных исследователей сходятся во мнении, что интерес и значимость этих работ заключаются в том, что они были заказаны выдающейся женщиной-покровительницей, хозяйкой знаменитого парижского салона, среди гостей которого были виднейшие деятели французского Просвещения». Баркер утверждает, что «Беседа» может рассматриваться как сознательно феминоцентрическое представление истории. Дена Гудман в своей книге «Республика писем» утверждает, что «картины воплощают серьезный дух салона Жоффрен и отмечает, что они изображают два занятия, которые доминировали в светской жизни салона: беседу и чтение вслух». Мадам Жоффрен как покровительница искусств также является символом более широких международных связей. Ее переписка с Екатериной II Российской и королем Станиславом Августом Полесским, а также с другими высокопоставленными лицами и главами государств часто касалась заказов картин, которые часто украшали ее салон. Об отношениях между Жоффрен и Станиславом академик Мария Гордон Смит пишет: «Король знал мадам Жоффрен в Париже еще с юности, во время своего грандиозного тура в 1753 году, когда ее отец доверил ее заботе о нем. После избрания на престол мадам Жоффрен стала его советником и агентом по всем вопросам, связанным с выбором и приобретением французского искусства».

Концепция

В своих отношениях с салонами, мадам Джеффрин занимает весьма спорное место в историографии Просвещения. На самом широком уровне рассмотрения, мадам Джеффрин является одной из немногих женщин, принимавших участие в Просвещении. "Салонные дамы Просвещения составляли небольшую группу женщин, которые знали и восхищались друг другом, вели упорядоченный образ жизни, избегая расточительства, и были преданы как собственному образованию, так и проекту Просвещения, задуманному философами". По мнению Дены Гудман, центральная роль салонных дам в создании институтов Просвещения помещает мадам Джеффрин в центр общественной жизни эпохи Просвещения. Она пишет: "Под руководством Мари-Терез Джеффрин, Жюли де Леспинас и Сюзанны Некер парижские салоны стали местами практической деятельности, направленной на реализацию проекта Просвещения". Гудман использует пример Джеффрин, чтобы доказать, что салонные дамы в XVIII веке преобразили существующую форму общественной жизни, чтобы она соответствовала амбициям тех, кто ими руководил. Гудман утверждает: "Преобразуя светские собрания и адаптируя их к своим потребностям, мадам Джеффрин и другие салонные дамы создали особый тип социального и интеллектуального пространства, которое могло быть использовано растущей группой интеллектуалов, начинавших называть себя "философами". Историк Дениз Йим в целом согласна с Гудман в том, что салонные дамы использовали свое положение для более серьезных образовательных целей. Она пишет: "Очевидно, хотя они сами об этом не говорят, что Жюли де Леспинас, мадам Джеффрин и мадам Виже-Лебрен также совершенствовали себя в своих салонах". Эта интерпретация подверглась критике в современной литературе. Джанет Берк и Маргарет Джейкоб утверждают, что, сосредотачиваясь лишь на "горстке бескорыстных салонных дам (таких как Джеффрин) в центре истории Просвещения, Гудман фактически стирает более широкую картину культурных практик Просвещения и принижает значение "всех остальных, казалось бы, просвещенных женщин". Антуан Лильти, опровергая многие аргументы Гудман, ставит под сомнение представление о том, что мадам Джеффрин выступала как участница новой общественной жизни общества Просвещения. Вместо этого он утверждает, что вежливость и обмен подарками были бы немыслимы без присутствия известных литераторов, которые привлекали в ее салон лучших представителей парижской и европейской аристократии, что позволяло ей казаться покровительницей талантов и светской львицей. Историк Стивен Кале отвергает всю теорию о том, что мадам Джеффрин (и салонные дамы в целом) сыграли значительную роль в Просвещении. Кале исследует различия в роли мужчин и женщин в общественной сфере до и после 1789 года. Он заявляет: "Нет оснований противоречить широко распространенному мнению о том, что салон был феминистским пространством, поскольку им чаще всего руководила женщина, которая задавала тон и структуру". Однако он добавляет: "Но одно дело сказать, что присутствие женщины является отличительной чертой салонов, а другое – утверждать, что женское доминирование отличает их от других институтов элитной общественной жизни". Кале утверждает: "Салонные дамы занимались обычной социальной практикой, целью которой было не добиться для женщин роли в общественных делах, а служить общественным потребностям мужчин – интеллектуалов или политиков, – которые имели право определять границы участия женщин в общественной жизни". Кале отвергает представление о том, что Джеффрин обладала какой-либо властью; его аргумент подрывает устоявшуюся идею о том, что женские салоны были "институтами демократической общественной жизни". Вместо этого он основывает свою критику ранних историков на том, что такие салонные дамы, как мадам Джеффрин, подтвердили аристократические институты Старого режима. Он пишет: "Гений салонов и салонных дам заключался в их способности поддерживать тонкий баланс между эксклюзивностью и открытостью, между "включениями и исключениями", чтобы аристократия могла иметь как средство для создания социальной сплоченности, так и инструмент для распространения черт, которые должны были характеризовать более широкое общество элит, находящееся в процессе переопределения". Таким образом, Кале рассматривает салон Джеффрин как подтверждение аристократического понимания социальной и политической роли женщин в Старом режиме.

In her relationship to salons, Madame Geoffrin occupies a very contentious space in Enlightenment historiography. On the broadest level of representation, Madame Geoffrin stands as one of only a handful of women to participate in the Enlightenment. "The salonnières of the Enlightenment were a small number of women who knew and admired one another, lived lives of regularity rather than dissipation, and were committed both to their own education and the philosophes' project of Enlightenment." Dena Goodman's notion of the centrality of the salonnières in creating Enlightenment institutions places Madame Geoffrin at the heart of the Enlightenment sociability. She writes, "Under the guidance of Marie Therese Geoffrin, Julie de Lespinasse and Suzanne Necker, Parisian salons became the civil working spaces of the project of Enlightenment." Goodman uses Geoffrin to argue that salonnières in the eighteenth century represented a re shaping of an existing form of sociability that would serve the ambitions of the women who ran them. Goodman states, "In using the social gathering and transforming it to meet their own needs, Madame Geoffrin and salonnières like her created a certain kind of social and intellectual space that could be exploited by the expanding group of intellectuals who were beginning to call themselves "philosophers." The historian Denise Yim loosely agrees with Goodman on the idea that salonnières did use their position for a more serious educational purpose. She writes, "It is evident, although they do not say so themselves, that Julie de Lespinasse, Madame Geoffrin and Madame Vigee Lebrun also improved themselves in their own salons. This representation has been debased by much of the recent literature. Janet Burke and Margaret Jacob write that by placing only, "a handful of selfless salonnières (such as Geoffrin) at the centre of Enlightenment history, Goodman is effectively obliterating a wider version of the Enlightenment cultural practices as well as downgrading "all other seemingly enlightened woman." Antoine Lilti, in countering many of Goodman's arguments, would debase the idea that Madame Geoffrin acted as a participant in the new sociability of Enlightenment society. Instead he claims that the politeness and gift giving would have been unthinkable without the presences of fashionable men of letters, which attracted to her salon the finest representatives of the Parisian and European aristocracy, and which permitted her to appear as a protector of talents and an accomplished socialite." The historian Steven Kale discounts the entire theory that Madame Geoffrin (and salonnières in general) played a significant role in the Enlightenment. Kale examines the differences in the roles of men and women in the public sphere before and after 1789. He states, "There is no reason to contradict the widely held view that the salon was a feminist space insofar as it was more often than not presided over by a woman who gave it tone and structure." However, he states, "But it is one thing to say that the presence of a woman is a distinguishing feature of salons and another to argue that female dominance set them apart from other institutions of elite sociability." Kale states, "Salonnières were engaged in a common social practice, the goal of which was not to achieve for women a role in public affairs but to serve the public needs of men, whether intellectuals or politicians, who had the power to determine the limits of women's public participation." Kale rejects the notion that Geoffrin held any semblance of power; his argument debases the long held idea that the female run salons were, "institutions of democratic sociability." Instead, he bases much of his critics of earlier historians on the idea that salonnières such as Madame Geoffrin reaffirmed the aristocratic institutions of the Old Regime. He writes, "The genius of salons, and of salonnières, lay in their ability to maintain a delicate balance between exclusivity and openness, between "inclusions and exclusions", so that the aristocracy could have both a means of producing social cohesion and a vehicle for the dissemination of traits meant to characterize a wider society of elites undergoing redefinition." Therefore, Kale visualizes Geoffrin's salon as confirming the aristocratic conception of the social and political conception of the social and political role of women in the Old Regime.