Эдит Сёдергран: Жизнь и творчество финской поэтессы

Введение

Эдит Ирен Сёдергран (4 апреля 1892 – 24 июня 1923) – финская поэтесса, писавшая на шведском языке. Она была одной из первых модернисток в шведскоязычной литературе, испытав влияние французского символизма, немецкого экспрессионизма и русского футуризма. В возрасте 24 лет она опубликовала свой первый поэтический сборник под названием Dikter («Стихи»). Сёдергран умерла в возрасте 31 года, заболев туберкулезом в подростковом возрасте. Ей не довелось увидеть всемирное признание её поэзии, оказавшей влияние на многих лирических поэтов. Сёдергран считается одной из величайших современных поэтесс, писавших на шведском языке, и её творчество продолжает влиять на шведскоязычную поэзию и тексты песен, например, в произведениях Маре Кандре, Гуннара Хардинга, Евы Рунефельт, Хайди Сундблад Халме и Евы Дальгрен.

Детство

Эдит Ирен Сёдергран родилась в Санкт-Петербурге, Россия, в семье шведскоязычного среднего класса. Её отец, Матс Сёдергран, родом из Остроботнии, а мать, Хелена Сёдергран, урождённая Холмрус, родилась и выросла в Санкт-Петербурге. Эдит выросла единственным ребёнком. Ранее её мать забеременела от русского солдата и родила внебрачного сына, который умер всего через два дня. Её отец был вдовцом после смерти жены и двоих маленьких детей. Горе объединило её родителей, которые также считались не совсем подходящими друг другу из-за своего прошлого. Мать Эдит происходила из состоятельной семьи, и считается, что положение женщин в семье было значительным. Очевидно, что Эдит и её мать были тесно связаны. Гораздо меньше известно об её отношениях с отцом, который умер, когда Эдит было всего 15 лет. Когда Эдит было всего несколько месяцев, Сёдерграны переехали в деревню Райвола на Карельском перешейке, где её дед, Габриэль Холмрус, купил для них дом. Вскоре после этого Матс устроился надзирателем на пилораму. Через три года компания обанкротилась, и семье было трудно сводить концы с концами. Через несколько месяцев умер отец Елены, и наследство было разделено между ней и её матерью. На деньги, полученные в наследство, Хелена смогла выплатить долги семьи и встать на ноги. Однако остальные деньги быстро исчезли из-за неудачных предприятий Матса. Хелена сумела договориться о том, чтобы семья получила часть дохода от доли наследства, принадлежавшей её матери, и вновь освободила семью от долгов. Эдит посещала женскую школу при Петришуле в Санкт-Петербурге. Петришуле была богата традициями и создавала интересную и высокоинтеллектуальную обстановку для Эдит. Школа находилась напротив Зимнего дворца, что позволило Эдит воочию увидеть проблемы царской России. Она почти наверняка была в городе в Кровавое воскресенье в январе 1905 года, когда царские охранники открыли огонь по тысячам голодающих граждан, собравшихся на протест против нехватки продовольствия. В 1904 году у её отца диагностировали туберкулёз, и в мае 1906 года он был помещён в санаторий Нуммела в Ниланд. Позже его отправили домой, неизлечимо больным. Матс Сёдергран умер в октябре 1907 года, всего за год до того, как у Эдит самой диагностировали это заболевание. В этих сложных обстоятельствах мать Эдит отвечала за благополучие семьи, особенно по мере ухудшения здоровья Матса Сёдерграна. Считается, что это оказало раннее влияние на веру Эдит в женщин и феминизм. Хотя её первое реальное столкновение с более структурированным вопросом о гендерной динамике и «новой женщиной», по мнению исследователей, произошло во время её пребывания в санатории в Швейцарии. Эдит была увлечённым фотографом, и существует множество фотографий её матери, но мало фотографий её отца. Хелена Сёдергран была крепкой, миниатюрной и умной женщиной с широкой и очаровательной улыбкой. Хелена, возможно, казалась стабильной, но часто была нервной, взволнованной и беспокойной. Эдит была очень близка со своей матерью, и Хелена поддерживала стремление дочери стать поэтессой. Эдит и её мать проводили гораздо больше времени вместе, чем Эдит и её отец. Эдит и Хелена переезжали в Санкт-Петербург во время учебного года, живя в Выборгской части города. Отец Эдит жил с ними в городе лишь короткие периоды времени. Эдит заводила друзей, но Хелена боялась, что её дочь может быть одинока. Она начала писать свои первые стихи на немецком языке. Она улучшила свой немецкий во время пребывания в Давосе, Швейцария, в качестве пациентки в 1912–1913 годах и снова с 1913 по 1914 год. Эдит была способной ученицей, быстро усваивающей знания и не нуждающейся в длительном повторении материала. Один из её одноклассников описал её как самую одарённую ученицу в классе. Она всё больше интересовалась уроками французского языка. Это было отчасти связано с её учителем, Анри Коттье, которому она посвятила значительную часть любовных стихотворений, вошедших в Vaxdukshäftet. В 1908 году Эдит, по-видимому, приняла решение сделать шведский язык основным языком своего творчества, и её стихи на немецком языке внезапно прекратились. Это не было очевидным решением. Она не имела тесных контактов со шведской литературой, а финско-шведская поэзия переживала упадок. Важным импульсом к этому решению, возможно, стал один из её родственников, финский шведский языковед Хьюго Бергрот. Несколько лет назад она опубликовала стихотворение «Hoppet» («Надежда») в информационном бюллетене для членов Шведской либеральной партии в Хельсингфорсе и начала общаться с финско-шведскими авторами. Переход на шведский язык, по-видимому, также ознаменовал чёткое решение сосредоточиться на поэзии.

Edith Irene Södergran was born in Saint Petersburg, Russia, into a middle class Swedish speaking family. Her father, Mats Södergran hailed from Ostrobothnia while her mother, Helena Södergran, née Holmroos, was born and raised in Saint Petersburg. Edith grew up as an only child. Her mother had earlier become pregnant by a Russian soldier and given birth to an illegitimate son, but the child died after only two days. Her father had been a widower after the death of his wife and two small children. The sorrow united her parents, who were also both considered less suitable in marriage due to their past. Edith's mother came from a well positioned family, and the status of women within the family is thought to have been strong. It is apparent that Edith and her mother shared a strong bond. Considerably less is known about her relationship to her father, who died when Edith was only 15. When Edith was just a few months old, the Södergrans moved to the village of Raivola on the Karelian Isthmus where her grandfather, Gabriel Holmroos, bought a house for them. A short time afterward, Mats acquired a job as a superintendent at a sawmill. Three years later, the company went into bankruptcy, and the family struggled to make ends meet. Helena's father died a few months later, and the inheritance was shared between her and her mother. With the money from the inheritance, Helena was able to pay the family's debts and get them back on their feet. The rest of the money disappeared quickly, however, due to Mats' unsuccessful businesses. Helena managed to arrange for the family to receive a part of the proceeds from her mother's share of the inheritance, making the family debt free once more. Edith attended the girls school at Petrischule in St. Petersburg. Petrischule was rich in tradition and created an interesting and highly intellectual surrounding for Edith. The school was situated opposite The Winter Palace, which enabled Edith to experience the troubles in Tsarist Russia at close range. She was almost certainly in the city on Bloody Sunday in January 1905 when the Tsarist guards opened fire on thousands of starving citizens who had gathered to protest the lack of food. In 1904, her father was diagnosed with tuberculosis, and in May 1906 he was admitted to Nummela sanatorium in Nyland. He was later sent home, incurably ill. Mats Södergran died in October 1907, only a year before Edith would herself be diagnosed with the disease. Under these complicated circumstances, Edith's mother was responsible for the well being of the family, especially as Mats Södergran's health deteriorated. This is believed to have been an early influence on Edith's belief in women and feminism. Though her first real encounter with a more structured questioning of the gender dynamics and the 'new woman' is believed to have taken place during her time in a sanatorium in Switzerland. Edith was a keen photographer, and there are many pictures of her mother, albeit few of her father. Helena Södergran was a robust, petite and intelligent woman with a broad and captivating smile. Helena may have seemed stable, but was often nervous, shaken and restless. Edith enjoyed a close bond with her mother, and Helena supported her daughter's wish to become a poet. Edith and her mother spent a lot more time together than Edith and her father. Edith and Helena would move into St. Petersburg during the school terms, living in the Wiborgska part of the city. Edith's father only lived with them in the city for short periods of time. Edith had made a few friends, but Helena feared her daughter might be lonely. It was in German that she wrote her first poems. She improved her German during her stay in Davos, Switzerland as a patient during 1912 1913 and from 1913 to 1914 for the second time. Edith was an intelligent pupil with the ability to assimilate knowledge quickly, needing to spend little time revising. One of her classmates described her as the class' most gifted pupil. More and more she became interested in the French lessons she received. To a certain extent, this was due to her teacher, Henri Cottier, to whom she directed a large proportion of the love poems that appear in Vaxdukshäftet. During 1908, Edith appears to have made a decision to make Swedish the main language of her writings and her poems in German suddenly stopped. This was not a self evident decision. She had no close contact with Swedish literature, and Finland Swedish poetry was in a depression. An important impulse to the decision might have come from one of her relatives, the Finland Swedish language researcher Hugo Bergroth. Some years earlier she had published a poem, Hoppet ("The Hope"), in a membership newsletter for the Swedish Liberal Party in Helsingfors and began to come into contact with Finland Swedish authors. The transition to Swedish seemed also to mark a clear decision to focus on poetry.

Болезнь

Однажды в ноябре 1908 года Эдит вернулась из школы встревоженной и сказала, что чувствует себя неважно. Хелена вызвала врача, который диагностировал у Эдит воспаление легких. По словам матери, девочка понимала, что с ней происходит, так как несколько раз спрашивала, не поселился ли у нее в легких "угольный порошок". Эдит догадалась правильно. В 1909 году, в Новый год, диагноз был подтвержден, и у Эдит обнаружили туберкулез. Едва через месяц после получения результатов она была помещена в санаторий Нуммела – ту же больницу, где лечился ее отец перед смертью, из-за чего Эдит никогда не чувствовала себя там в безопасности. В то время шансы на полное выздоровление от туберкулеза были невелики. В течение десяти лет после постановки диагноза умирало 70–80% больных. Эдит была несчастна в Нуммеле. Это место слишком тесно ассоциировалось со смертью отца. Она теряла вес, находилась в подавленном настроении, а после этого ее описывали как неопрятную и "странную". После того, как она предложила руку и сердце одному из врачей, даже возникли подозрения о легком психическом расстройстве. Видения, вдохновлявшие Сёдергран, достигли кульминации в стихах, повествующих о возрождении мира после войн и катастроф, которые теперь разоряют Землю – Райвола, как уже упоминалось, была зоной боевых действий в 1918 году, и даже позже Эдит могла слышать выстрелы из окна своей кухни. Читая эти строки, невольно вспоминаешь Уолта Уитмена и Джима Моррисона, когда поэт берет на себя роль прорицателя, полководца или просто избранного посредника Эроса, как в стихотворении "Eros hemlighet" ("Секрет Эроса"). Несмотря на мистические мотивы, Сёдергран в этот период была атеисткой, и, по словам соседей и друзей, она вполне могла различать себя и мерцающих королев и пророков, которых она использовала в качестве персонажей в своей поэзии. Преображение, воспетое в ее стихах, должно было создать новое человечество, возглавляемое "сильнейшими духами" (сверхчеловеками Ницше); см., например, стихотворения "Botgörarne" ("Искупители") и "Först vill jag bestiga Chimborazzo" ("Сначала я взойду на Чимборассо в своей земле"). Как правило, когда она давала место более позитивной вере в природу и религиозную духовность в своих стихах, это означало, что она почувствовала облегчение от определенных ожиданий, которые удерживали ее в унылом существовании – от ожидания и "накопления сил", которые невозможно было выдержать бесконечно, – но также и зарождающееся отторжение и отступление от ницшеанского видения будущего. С лета 1920 года она оставила поэзию до августа 1922 года; осенью и зимой она написала свои последние стихи, вдохновленная журналом Ultra; этот кратковременный журнал, основанный Элмером Диктониусом, Хагаром Олссоном и другими молодыми писателями, стал первым в Финляндии изданием, принявшим литературный модернизм, и он провозгласил Эдит новаторским гением и опубликовал ее новые стихи. Ожидания от ведущей роли отошли на второй план, но не смелый, образный язык, и некоторые из этих последних стихотворений стали ее самыми любимыми. Эдит умерла в день летнего солнцестояния 1923 года в своем доме в Райволе и была похоронена в деревенской церкви. Ее мать продолжала жить в деревне до 1939 года и умерла во время эвакуации, вызванной Зимней войной. После Московского мирного договора 1940 года деревня стала советской территорией и до сих пор принадлежит России (район был урбанизирован с 1950 года, и большинство видимых следов деревни, существовавшей во времена Сёдергран, давно исчезли). Место захоронения Эдит сегодня неизвестно; однако в 1960 году в Райволе был воздвигнут памятник ей. Вскоре после войны Райвола была переименована в Рощино. От ее бывшего дома остались лишь фундаментные камни. Они расположены за православной церковью, которая после падения Советского Союза была восстановлена на том же месте, используя фотографии дома в качестве ориентира.

One day in November 1908, Edith came home from school saying that she was restless and that she did not feel well. Helena called for a doctor, who diagnosed that Edith had an inflammation of the lungs. According to the mother, the girl understood what it was as she asked several times if she had got "lung soot". Edith had guessed correctly. On New Year's Day 1909, it was established and Edith tested positive for tuberculosis. Barely a month after the result, she was admitted to Nummela sanatorium, the same hospital where her father had been a patient before he passed on, meaning that Edith was never entirely comfortable there. At the time, the chances of recovering entirely from tuberculosis were not especially good. 70–80% of cases died within ten years of diagnosis. Edith was unhappy at Nummela. The place was altogether too strongly associated with her father's death. She lost weight, her mood was low, and she was described afterwards as unkempt and "strange". She was even thought to have a mild mental illness after she proposed to one of the doctors. the visions that had exhorted Södergran culminate in poems speaking of a renewed world after the wars and catastrophes that now ravage the Earth – Raivola was, as stated earlier, a war zone in 1918, and even later Edith was able to hear gunfire from her kitchen window. The wording can lead one to think both of Walt Whitman and Jim Morrison when the poet takes on the role of fortune teller, general, or quite simply that of Eros' chosen intermediary, as in the poem Eros hemlighet ("Eros' secret"). Despite the visionary overtones, Södergran was during this period an atheist, and according to neighbours and friends she was entirely capable of differentiating between her own self and the shimmering queens and prophets she took as characters in her poetry. The change imagined in her writing would create a new humanity, led by "the strongest spirits" (Nietzsche's Übermenschen); see, for example, the poems Botgörarne ("The Atoners") and Först vill jag bestiga Chimborazzo ("First I shall ascend Chimborazzo in my own land"). Generally, when she gave space for a more positive belief in nature and religious spirituality in her poems, it meant that she felt a release from some of the specific expectations that had upheld her in a dreary existence – a waiting and "charging up" that could not be endured indefinitely – but also an incipient repudiation of, and retreat from, her Nietzschean vision of the future. From the summer of 1920 on, she abandoned her poetry until August 1922; during the autumn and winter she wrote her final poems, stimulated by the review Ultra; the short lived review, started by Elmer Diktonius, Hagar Olsson and other young writers, was the first publication in Finland to embrace literary modernism, and it hailed Edith as a pioneering genius and printed her new poems. Left behind were the expectations of a leading role for herself but not the daring descriptive language, and some of these final poems have come to be her most loved. Edith died on Midsummer Day 1923 at her home in Raivola, and was buried at the village church. Her mother continued to live in the village until 1939 and died during the evacuation that occurred due to the winter war. Following The Moscow Peace Treaty in 1940, the village became Soviet territory and to this day belongs to Russia (the area has become urbanized since 1950 and most visible traces of the village that existed in Södergran's day are now long gone). The site of Edith's grave is today unknown; however, in 1960 a statue to her was erected in Raivola. Shortly after the war, Raivola was renamed Roschino (Russian: Рощино). Of her former home, only the ground stones remain. They are situated behind the Orthodox church, which after the Fall of the Soviet Union was rebuilt in the same place using photographs of her house as a guide.