Бе́тлемская больни́ца: история и современность

Бетлемская больница в Лондоне: история, исследования в области психиатрии, связь с King's College. Упоминается в фильмах ужасов и сериале "Bedlam".

35 мин чтения

100%

Источник: Bethlem Royal Hospital — Wikipedia

Сравнивайте с английским: нажмите на абзац — оригинал откроется в окне. Кнопка EN под абзацем показывает его прямо в тексте.

Содержание

Введение

Психиатрическая больница в Лондоне, Англия

Королевская больница Бетлем, также известная как больница Святой Марии Бетлем, Бетлемская больница и Бедлам, – психиатрическая больница, расположенная в Бромли, Лондон. Ее знаменитая история послужила вдохновением для множества книг ужасов, фильмов и телесериалов, наиболее известным из которых является фильм 1946 года «Бедлам» с Борисом Карлоффом. Больница входит в состав NHS Foundation Trust South London and Maudsley. Она тесно связана с Королевским колледжем Лондона и, в партнерстве с Институтом психиатрии, психологии и нейронаук, является крупным центром психиатрических исследований. Она является частью академического центра медицинских наук King's Health Partners и Биомедицинского исследовательского центра психического здоровья Национального института исследований в области здравоохранения и ухода (NIHR). Основанная в 1247 году, больница первоначально располагалась недалеко от Бишопсгейт, сразу за стенами лондонского Сити. В 1676 году она переехала недалеко в Мурфилдс, а затем в 1815 году в Сент-Джорджс-Филдс в Саутварке, прежде чем в 1930 году переехать в свое нынешнее местоположение в Монкс-Орчард. Слово «бедлам», означающее шум и суматоху, произошло от прозвища больницы. Хотя больница стала современным психиатрическим учреждением, исторически она являлась олицетворением самых вопиющих злоупотреблений в психиатрических лечебницах в эпоху реформы психиатрической помощи.

Основание

Больница была основана в 1247 году как приорат Нового ордена Богоматери Вифлеемской в городе Лондон во время правления Генриха III. Основал его избранный епископ Вифлеема, итальянец Гофредо де Префетти, после пожертвования личного имущества лондонским олдерменом и бывшим шерифом Саймоном ФицМэри. Первоначальное местоположение находилось в приходе Сент-Ботольф, в округе Бишопсгейт, сразу за пределами лондонской стены, на месте, где сейчас находится юго-восточный угол вокзала Ливерпуль-стрит. Вифлеем изначально не задумывался как больница в клиническом смысле, тем более как специализированное учреждение для душевнобольных, а как центр сбора милостыни для поддержки крестоносной церкви и установления связи между Англией и Святой Землей. Потребность Де Префетти в получении дохода для крестоносной церкви и восстановлении финансового положения своей епархии была вызвана двумя несчастьями: его епископство понесло значительные потери после разрушительного завоевания Вифлеема хорезмскими турками в 1244 году, а его непосредственный предшественник еще больше обеднил свою капитулу путем отчуждения значительной части ее имущества. Приорат, подчиняясь церкви Вифлеема, также предоставлял убежище бедным и, в случае их визита, оказывал гостеприимство епископу, каноникам и братьям Вифлеема. Таким образом, Вифлеем стал больницей в средневековом понимании этого слова – «учреждением, содержащимся на средства благотворительности или налогов для заботы о нуждающихся». Подчинение религиозного ордена приората епископам Вифлеема было дополнительно подчеркнуто в учредительной хартии, которая предписывала приорам, каноникам и обитателям носить звезду на своих плащах и накидках в знак повиновения церкви Вифлеема.

Политика и меценатство

В течение тринадцатого и четырнадцатого веков, с деятельностью, поддерживаемой епископскими и папскими индульгенциями, роль больницы как центра сбора милостыни сохранялась, однако её связь с Орденом Вифлеема постепенно ослабевала, ставя под сомнение её предназначение и покровительство. В 1346 году магистр Бетлема, должность, в то время предоставляемая старшему из лондонских братьев-вифлеемцев, обратился к городским властям с просьбой о защите; впоследствии высшие должностные лица города стали претендовать на право надзора за назначением магистров и требовать взамен ежегодную выплату в 40 шиллингов. Сомнительно, что город действительно оказывал существенную защиту, и тем более, что управление больницей находилось в их ведении, но, начиная с петиции 1346 года, город стал играть роль в управлении финансами Бетлема. К этому времени вифлеемские епископы перебрались в Клемеси (Франция) под поручительство Авиньонского папства. Это было важно, поскольку на протяжении правления Эдуарда III (1327–1377) английская монархия расширила своё покровительство над церковными должностями посредством захвата приоратов, находившихся под контролем неанглийских религиозных домов. Будучи зависимым от Ордена Святого Вифлеема в Клемеси, Бетлем был уязвим для захвата короной, что и произошло в 1370-х годах, когда Эдуард III взял больницу под свой контроль. Целью этого захвата, в контексте Столетней войны между Францией и Англией, было предотвращение использования средств, собранных больницей, для обогащения французской монархии через папский двор. После этого события магистры больницы, полуавтономные фигуры, отвечавшие за её повседневное управление, обычно назначались короной, и учреждение становилось всё более секуляризированным. Память об основании больницы стала смутной и запутанной; в 1381 году королевский кандидат на должность магистра утверждал, что с самого начала больницей руководил орден рыцарей, и он смешал её основателя, Гофредо де Префетти, с франкским крестоносцем Годфри де Буйоном. Окончательное устранение последней символической связи с вифлеемцами было подтверждено в 1403 году, когда было доложено, что магистр и пациенты больше не носили звезду Вифлеема. В 1546 году лорд-мэр Лондона, сэр Джон Грешем, обратился к короне с просьбой передать Бетлем городу. Эта просьба была частично удовлетворена, и Генрих VIII неохотно уступил городу Лондону "опеку, порядок и управление" больницей и её "подопечными и доходами". Этот устав вступил в силу в 1547 году. Корона сохранила владение больницей, в то время как её управление перешло к городским властям. После непродолжительного периода, когда больницей управляли смотрители больницы Христа, с 1557 года она находилась в ведении смотрителей Брайдуэлла, прототипа исправительного дома в Блэкфриарсе. Таким образом, став одной из немногих столичных больниц, переживших роспуск монастырей в физически неповрежденном состоянии, это совместное управление продолжалось, не без вмешательства как короны, так и города, до включения в Национальную службу здравоохранения в 1948 году.

During the thirteenth and fourteenth centuries, with its activities underwritten by episcopal and papal indulgences, the hospital's role as a centre for alms collection persisted, but its linkage to the Order of Bethlehem increasingly unravelled, putting its purpose and patronage in doubt. In 1346, the master of Bethlem, a position at that time granted to the most senior of London's Bethlemite brethren, applied to the city authorities seeking protection; thereafter metropolitan office holders claimed power to oversee the appointment of masters and demanded in return an annual payment of 40 shillings. It is doubtful whether the city really provided substantial protection and much less that the mastership fell within their patronage but, dating from the 1346 petition, it played a role in the management of Bethlem's finances. By this time, the Bethlehemite bishops had relocated to Clamecy, France, under the surety of the Avignon papacy. This was significant as, throughout the reign of Edward III (1327–77), the English monarchy had extended its patronage over ecclesiastical positions through the seizure of priories under the control of non English religious houses. As a dependent house of the Order of Saint Bethlehem in Clamecy, Bethlem was vulnerable to seizure by the crown and this occurred in the 1370s when Edward III took control. The purpose of this appropriation was, in the context of the Hundred Years' War between France and England, to prevent funds raised by the hospital from enriching the French monarchy via the papal court. After this event the masters of the hospital, semi autonomous figures in charge of its day to day management, were normally crown appointees and it became an increasingly secularised institution. The memory of its foundation became muddied and muddled; in 1381, the royal candidate for the post of master claimed that from its beginnings it had been superintended by an order of knights and he confused its founder, Goffredo de Prefetti, with the Frankish crusader, Godfrey de Bouillon. The removal of the last symbolic link to the Bethlehemites was confirmed in 1403 when it was reported that master and inmates no longer wore the star of Bethlehem. In 1546, the Lord Mayor of London, Sir John Gresham, petitioned the crown to grant Bethlem to the city. This petition was partially successful and Henry VIII reluctantly ceded to the City of London "the custody, order and governance" of the hospital and of its "occupants and revenues". This charter came into effect in 1547. The crown retained possession of the hospital while its administration fell to the city authorities. Following a brief interval when it was placed under the management of the governors of Christ's Hospital, from 1557 it was administered by the governors of Bridewell, a prototype house of correction at Blackfriars. Having been thus one of the few metropolitan hospitals to have survived the dissolution of the monasteries physically intact, this joint administration continued, not without interference by both the crown and city, until incorporation into the National Health Service in 1948.

Из Вифлеема в Бедлам

Неизвестно, когда Бетлем, или Бедлам, начал специализироваться на уходе и лечении душевнобольных, но часто утверждается, что Бетлем впервые стал использоваться для содержания безумных с 1377 года. Эта дата восходит к неподтвержденным предположениям преподобного Эдварда Джеффри О’Донахью, капеллана больницы, опубликовавшего монографию по ее истории в 1914 году. Хотя вполне возможно, что Бетлем принимал душевнобольных в конце XIV века, первое достоверное свидетельство об их присутствии в больнице содержится в отчете о визитации комиссаров по делам благотворительности в 1403 году. В нем зафиксировано, что среди прочих пациентов находились шесть мужчин, обозначенных как "mente capti" – латинский термин, указывающий на безумие. В отчете также упоминается наличие четырех пар наручников, 11 цепей, шести замков и двух пар колодок, однако неясно, использовались ли эти предметы для ограничения свободы пациентов, целиком или частично. Вероятно, механические средства сдерживания и одиночное заключение применялись к тем, кого считали опасными, но о фактическом лечении душевнобольных в Средние века известно немного. Присутствие небольшого числа душевнобольных пациентов в 1403 году знаменует собой постепенный переход Бетлема от небольшой общей больницы к специализированному учреждению для содержания безумных. Этот процесс был в основном завершен к 1460 году. Начиная с XIV века, Бетлем в разговорной речи называли «Бедлехем», «Бедлеем» или «Бедлам». Первоначально «Бедлам» было неофициальным названием, но примерно с эпохи Якова I слово вошло в повседневный язык для обозначения состояния безумия, хаоса и иррациональности мира. Это развитие отчасти связано с тем, что Бедлам фигурировал в нескольких пьесах эпохи Якова I и Карла I, включая «Честная шлюха, часть I» (1604), «На север!» (1607), «Герцогиня Малфи» (1612), «Паломник» (ок. 1621) и «Перевертыш» (1622). Этот драматический интерес к Бедламу также проявляется в упоминаниях о нем в пьесах начала XVII века, таких как «Эпицен, или Молчаливая женщина» (1609), «Ярмарка Варфоломея» (1614) и «Новый способ платить старые долги» (ок. 1625). Использование Бедлама в качестве театральной локации для изображения безумия, вероятно, во многом связано с основанием в 1576 году в близлежащих Мурфилдсах театров «Занавес» и «Театр», двух главных лондонских площадок; это также могло совпасть с другой театрализацией безумия как объекта благотворительности – началом публичных посещений Бетлема.

It is unknown when Bethlem, or Bedlam, began to specialise in the care and control of the insane, but it has been frequently asserted that Bethlem was first used for the insane from 1377. This date is derived from the unsubstantiated conjecture of the Reverend Edward Geoffrey O'Donoghue, chaplain to the hospital, who published a monograph on its history in 1914. While it is possible that Bethlem was receiving the insane during the late fourteenth century, the first definitive record of their presence in the hospital is in the details of a visitation of the Charity Commissioners in 1403. This recorded that amongst other patients there were six male inmates who were "mente capti", a Latin term indicating insanity. The report of the visitation also noted the presence of four pairs of manacles, 11 chains, six locks and two pairs of stocks but it is not clear if any or all of these items were for the restraint of the inmates. While mechanical restraint and solitary confinement are likely to have been used for those regarded as dangerous, little else is known of the actual treatment of the insane for much of the medieval period. The presence of a small number of insane patients in 1403 marks Bethlem's gradual transition from a diminutive general hospital into a specialist institution for the confinement of the insane. This process was largely completed by 1460. From the fourteenth century, Bethlem had been referred to colloquially as "Bedleheem", "Bedleem" or "Bedlam". Initially "Bedlam" was an informal name but from approximately the Jacobean era the word entered everyday speech to signify a state of madness, chaos, and the irrational nature of the world. This development was partly due to Bedlam's staging in several plays of the Jacobean and Caroline periods, including The Honest Whore, Part I (1604); Northward Ho (1607); The Duchess of Malfi (1612); The Pilgrim (c. 1621); and The Changeling (1622). This dramatic interest in Bedlam is also evident in references to it in early seventeenth century plays such as Epicœne, or The Silent Woman (1609), Bartholomew Fair (1614), and A New Way to Pay Old Debts (c. 1625). The appropriation of Bedlam as a theatrical locale for the depiction of madness probably owes no little debt to the establishment in 1576 in nearby Moorfields of The Curtain and The Theatre, two of the main London playhouses; it may also have been coincident with that other theatricalisation of madness as charitable object, the commencement of public visiting at Bethlem.

Управление

Должность главы больницы была синекурой, которую занимавшие ее лица в основном рассматривали как средство наживы за счет бедных, находящихся под их присмотром. Назначение глав, позднее известных как хранители, находилось в ведении королевской власти до 1547 года. После этого город, через суд олдерменов, взял на себя контроль, и, как и в случае назначений королем, эта должность использовалась для вознаграждения верных слуг и друзей. Те, кто получал должность через город, имели гораздо более скромный статус по сравнению с главами, назначенными монархом. В 1561 году лорд-мэр добился назначения на эту должность своего бывшего привратника Ричарда Маннеса, который по профессии был ткачом. Единственным достоинством его преемника в 1565 году, человека по имени Эдвард Рест, по всей видимости, являлась его профессия – бакалейщик. Рест умер в 1571 году, после чего в 1576 году управление перешло к Джону Меллу, известному своим жестоким обращением с «губернаторами, теми, кто жертвовал деньги бедным, и самими бедными». Они обнаружили, что в период управления Слэйфордом здания больницы пришли в ужасное состояние: крыша обрушилась, а кухонная раковина была забита, и доложили, что «в этом неприлично жить человеку, поскольку это оставил хранитель, так как это место отвратительно грязное и не подходит для посещения». Инспекционная комиссия обнаружила 21 пациента, из которых только двое были приняты за предыдущие 12 месяцев. Из остальных не менее шести проживали там не менее восьми лет, а один пациент – около 25 лет. Трое были из-за пределов Лондона, шестеро – благотворительные случаи, оплачиваемые из средств больницы, одного поддерживала церковная община, а остальные содержались семьей, друзьями, благотворителями или, в одном случае, за собственные средства. Причина нового интереса губернаторов к Вифлеему неизвестна, но она могла быть связана с усилением контроля над больницей после принятия закона о бедных в 1598 году и с решением губернаторов увеличить доходы больницы, открыв ее для посещения публикой как зрелище. После этой инспекции губернаторы начали ремонтные работы и стали посещать больницу чаще. Во время одного из таких визитов в 1607 году они распорядились закупить одежду и посуду для пациентов, что, вероятно, свидетельствует о нехватке самых необходимых вещей.

The position of master was a sinecure largely regarded by its occupants as means of profiting at the expense of the poor in their charge. The appointment of the masters, later known as keepers, had lain within the patronage of the Crown until 1547. Thereafter the City, through the Court of Aldermen, took control and, as with the king's appointees, the office was used to reward loyal servants and friends. Compared to the masters placed by the monarch, those who gained the position through the city were of much more modest status. In 1561, the Lord Mayor succeeded in having his former porter, Richard Munnes, a draper by trade, appointed to the position. The sole qualification of his successor in 1565, a man by the name of Edward Rest, appears to have been his occupation as a grocer. Rest died in 1571, at which point the keepership passed on to John Mell in 1576, known for his abuse of "the governors, those who gave money to the poor, and the poor themselves." They found that during the period of Sleford's keepership the hospital buildings had fallen into a deplorable condition with the roof caving in and the kitchen sink blocked, and reported that " it is not fitt for anye man to dwell in wch was left by the Keeper for that it is so loathsomly filthely kept not fit for any man to come into the house". The committee of inspection found 21 inmates with only two having been admitted during the previous 12 months. Of the remainder, at least six had been resident for a minimum of eight years and one inmate had been there for around 25 years. Three were from outside London, six were charitable cases paid for out of the hospital's resources, one was supported by a parochial authority, and the rest were provided for by family, friends, benefactors or, in one instance, out of their own funds. The reason for the Governors' new found interest in Bethlem is unknown but it may have been connected to the increased scrutiny the hospital was coming under with the passing of poor law legislation in 1598 and to the decision by the Governors to increase hospital revenues by opening it up to general visitors as a spectacle. After this inspection, the Governors initiated some repairs and visited the hospital at more frequent intervals. During one such visit in 1607, they ordered the purchase of clothing and eating vessels for the inmates, presumably indicating the lack of such basic items.

Хелкиа Крук

По приказу Якова VI и I, Хелкиа Крук (1576–1648) был назначен врачом-хранителем в 1619 году. Будучи выпускником Кембриджского университета, автором чрезвычайно успешной книги по анатомии на английском языке под названием «Микрокосмография: описание тела человека» (1615) и членом медицинской службы королевского двора, он, очевидно, имел более высокий социальный статус, чем его предшественники, назначаемые городскими властями (его отец был известным проповедником, а его старший брат Томас получил титул баронета). Крук успешно отстранил предыдущего хранителя, мирянина Томаса Дженнера, после кампании, в ходе которой он обвинил своего соперника в "некомпетентности в медицинской практике". Хотя это может свидетельствовать о раннем признании управляющими того, что обитатели Бефлема нуждаются в медицинской помощи, формальные условия назначения Крука не содержали никаких конкретных медицинских обязанностей. Более того, Совет управляющих продолжал называть обитателей «нищими» или «заключенными», а их первое обозначение как «пациенты» появилось, по-видимому, в 1630 году, благодаря Тайному совету. Начиная с 1619 года, Крук безуспешно обращался к королю с прошением о выделении Бефлема в самостоятельное учреждение от Брайдуэлла, что, хотя и могло служить как монархическим, так и личным интересам, привело бы к конфликту с управляющими Брайдуэлла. Следуя модели управления, установленной первыми хранителями, его пребывание в должности характеризовалось нерегулярным посещением больницы и неправомерным присвоением ее средств. Злоупотребления при его руководстве были настолько велики, что инспекция, проведенная управляющими в 1631 году, показала, что пациенты "находятся под угрозой голода". Обвинения в его поведении были предъявлены управляющим в 1632 году. Королевская милость Крука иссякла со смертью Якова I, и в том же году Карл I инициировал расследование против него. Оно подтвердило его отсутствие и растрату больничных ресурсов, а также обвинило его в отсутствии "каких-либо попыток лечения душевнобольных". Также было установлено, что благотворительные пожертвования и продукты питания, закупленные больницей для пациентов, обычно присваивались больничным управляющим либо для собственного использования, либо для продажи обитателям. Если у пациентов не было средств для торговли с управляющим, они часто голодали. Эти выводы привели к позорному увольнению Крука, последнего из хранителей старого типа, вместе с его управляющим 24 мая 1633 года.

At the bidding of James VI and I, Helkiah Crooke (1576–1648) was appointed keeper physician in 1619. As a Cambridge graduate, the author of an enormously successful English language book of anatomy entitled Microcosmographia: a Description of the Body of Man (1615) and a member of the medical department of the royal household, he was clearly of higher social status than his city appointed predecessors (his father was a noted preacher, and his elder brother Thomas was created a baronet). Crooke had successfully ousted the previous keeper, the layman Thomas Jenner, after a campaign in which he had castigated his rival for being "unskilful in the practice of medicine". While this may appear to provide evidence of the early recognition by the Governors that the inmates of Bethlem required medical care, the formal conditions of Crooke's appointment did not detail any required medical duties. Indeed, the Board of Governors continued to refer to the inmates as "the poore" or "prisoners" and their first designation as patients appears to have been by the Privy Council in 1630. From 1619, Crooke unsuccessfully campaigned through petition to the king for Bethlem to become an independent institution from the Bridewell, a move that while likely meant to serve both monarchial and personal interest would bring him into conflict with the Bridewell Governors. Following a pattern of management laid down by early office holders, his tenure as keeper was distinguished by his irregular attendance at the hospital and the avid appropriation of its funds as his own. Such were the depredations of his regime that an inspection by the Governors in 1631 reported that the patients were "likely to starve". Charges against his conduct were brought before the Governors in 1632. Crooke's royal favour having dissolved with the death of James I, Charles I instigated an investigation against him in the same year. This established his absenteeism and embezzlement of hospital resources and charged him with failing to pursue "any endeavour for the curing of the distracted persons". It also revealed that charitable goods and hospital purchased foodstuffs intended for patients had been typically misappropriated by the hospital steward, either for his own use or to be sold to the inmates. If patients lacked resources to trade with the steward they often went hungry. These findings resulted in the dismissal in disgrace of Crooke, the last of the old style keepers, along with his steward on 24 May 1633.

Условия

В 1632 году было зафиксировано, что в старом доме Бе́тлема «внизу располагались гостиная, кухня, два чулана, длинный коридор, проходящий через весь дом, и 21 комнат, где находились бедные душевнобольные, а наверху – еще восемь комнат для слуг и больных». Вероятно, эта планировка мало отличалась в шестнадцатом веке. Хотя пациентов, признанных опасными или вызывающими беспокойство, приковывали или запирали, Бе́тлем в остальном был открытым зданием, и его обитатели могли свободно перемещаться по его территории и, возможно, по окрестностям. Местные жители наверняка были хорошо знакомы с состоянием больницы, поскольку уже в 1560-х годах, и, вероятно, задолго до этого, те, у кого не было туалета в собственных домах, должны были проходить через «западный конец длинного дома Бе́тлема», чтобы попасть в заднюю часть больницы и добраться до «общего туалета». Больница, по всей видимости, служила приютом для крайне беспокойных и проблемных пациентов, и это подтверждается описаниями, например, Дональда Луптона в 1630-х годах, который слышал «плач, крики, рев, драки, бряцание цепей, ругань, стоны и вопли», доносившиеся изнутри. Бе́тлем был построен над канализацией, обслуживающей как больницу, так и прилегающую территорию. Этот общий сток регулярно засорялся, что приводило к переливу отходов у входа в больницу. Во время визита в 1598 году управляющие отметили, что больница содержалась «в грязи», однако редко обращали внимание на необходимость уборки персоналом. Уровень гигиены отражал недостаточное водоснабжение, которое до его замены в 1657 году состояло из одной деревянной цистерны во дворе, откуда воду приходилось трудоемко переносить ведрами. В том же дворе, по крайней мере, с начала XVII века находилась «прачечная» для стирки одежды и постельного белья пациентов, а в 1669 году к ней добавили сушильную комнату. Пациентам, если они были в состоянии, разрешалось пользоваться «уборной», которых было не более двух, но чаще в их камерах использовали «ночные горшки». Неудивительно, что пациенты, предоставленные сами себе в камерах вместе со своими экскрементами, иногда бросали эту «грязь и нечистоты» во двор больницы или на персонал и посетителей. Отсутствие удобств в сочетании с недержанием пациентов и распространенным представлением о душевнобольных как об животных, грязных и достойных лежать на соломе, по-видимому, способствовало терпимости к больничной антисанитарии. Однако это было время с совершенно иными стандартами общественной и личной гигиены, когда люди обычно без колебаний мочились или испражнялись на улице или даже в собственных каминах. На протяжении большей части XVII века питание пациентов, по-видимому, было недостаточным. Особенно это проявлялось во время правления Крука, когда инспекция выявила несколько пациентов, страдающих от голода. Коррупция среди персонала, очевидно, была значительным фактором недоедания пациентов, и подобные злоупотребления отмечались в 1650-х и 1670-х годах. Управляющие не смогли обеспечить надлежащее снабжение продовольствием, полагаясь на «пожертвования в натуральной форме» для основных продуктов питания, а ресурсы, доступные управляющему для закупки продуктов, зависели от благосклонности смотрителя. Пациентов кормили два раза в день «обезжиривающей диетой» (специально уменьшенной и простой диетой), состоящей из хлеба, мяса, овсянки, масла, сыра и большого количества пива. Вероятно, ежедневные приемы пищи чередовались между мясом и молочными продуктами, почти полностью лишенными фруктов и овощей. То, что порции, по-видимому, были недостаточными, также, вероятно, отражало современную теорию гуморов, которая оправдывала ограничение диеты душевнобольных, избегание жирной пищи и терапию истощения и очищения для восстановления баланса тела и умиротворения духа.

In 1632 it was recorded that the old house of Bethlem had "below stairs a parlour, a kitchen, two larders, a long entry throughout the house, and 21 rooms wherein the poor distracted people lie, and above the stairs eight rooms more for servants and the poor to lie in". It is likely that this arrangement was not significantly different in the sixteenth century. Although inmates, if deemed dangerous or disturbing, were chained or locked up, Bethlem was an otherwise open building with its inhabitants at liberty to roam around its confines and possibly the local neighbourhood. The neighbouring inhabitants would have been quite familiar with the condition of the hospital as in the 1560s, and probably for some considerable time before that, those who lacked a lavatory in their own homes had to walk through "the west end of the long house of Bethlem" to access the rear of the hospital and reach the "common Jacques". Typically the hospital appears to have been a receptacle for the very disturbed and troublesome and this fact lends some credence to accounts such as that provided by Donald Lupton in the 1630s who described the "cryings, screechings, roarings, brawlings, shaking of chaines, swearings, frettings, chaffings" that he observed. Bethlem had been built over a sewer that served both the hospital and its precinct. This common drain regularly blocked, resulting in overflows of waste at the entrance of the hospital. The 1598 visitation by the Governors had observed that the hospital was "filthely kept", but the Governors rarely made any reference to the need for staff to clean the hospital. The level of hygiene reflected the inadequate water supply, which, until its replacement in 1657, consisted of a single wooden cistern in the back yard from which water had to be laboriously transported by bucket. In the same yard since at least the early seventeenth century there was a "washhouse" to clean patients' clothes and bedclothes and in 1669 a drying room for clothes was added. Patients, if capable, were permitted to use the "house of easement", of which there were two at most, but more frequently "piss pots" were used in their cells. Unsurprisingly, inmates left to brood in their cells with their own excreta were, on occasion, liable to throw such "filth & Excrem[en]t" into the hospital yard or onto staff and visitors. Lack of facilities combined with patient incontinence and prevalent conceptions of the mad as animalistic and dirty, fit to be kept on a bed of straw, appear to have promoted an acceptance of hospital squalor. However, this was an age with very different standards of public and personal hygiene when people typically were quite willing to urinate or defecate in the street or even in their own fireplaces. For much of the seventeenth century the dietary provision for patients appears to have been inadequate. This was especially so during Crooke's regime, when inspection found several patients suffering from starvation. Corrupt staff practices were evidently a significant factor in patient malnourishment and similar abuses were noted in the 1650s and 1670s. The Governors failed to manage the supply of victuals, relying on "gifts in kind" for basic provisions, and the resources available to the steward to purchase foodstuffs was dependent upon the goodwill of the keeper. Patients were fed twice a day on a "lowering diet" (an intentionally reduced and plain diet) consisting of bread, meat, oatmeal, butter, cheese, and generous amounts of beer. It is likely that daily meals alternated between meat and dairy products, almost entirely lacking in fruit or vegetables. That the portions appear to have been inadequate also likely reflected contemporary humoral theory that justified rationing the diet of the mad, the avoidance of rich foods, and a therapeutics of depletion and purgation to restore the body to balance and restrain the spirits.

Медицинский режим

Год 1634 обычно рассматривается как рубеж между средневековой и раннемодерной администрацией Бетлема. Он ознаменовал окончание непосредственного управления со стороны врача-смотрителя старого образца и его замену трехуровневой медицинской системой, состоявшей из нерезидента-врача, хирурга, посещающего по вызову, и аптекаря – модель, заимствованная из королевских больниц. Медицинский персонал избирался Советом управляющих, и, стремясь предотвратить злоупотребления в ущерб пациентам, достигшие своего пика в эпоху Крука, все они в конечном итоге стали получать фиксированную зарплату с ограниченной ответственностью за финансовые дела больницы. Личные связи, интересы и иногда королевская милость играли ключевую роль в назначении врачей, однако, по меркам того времени, кандидаты были хорошо подготовлены: почти все были выпускниками Оксфорда или Кембриджа, а значительное число – кандидатами или членами Королевского колледжа врачей. Хотя должности были предметом острой конкуренции, непотизм играл существенную роль в назначениях. Избрание Джеймса Монро врачом в 1728 году положило начало 125-летней династии Монро, охватывающей четыре поколения отцов и сыновей. Семейное влияние также было значительным при назначении хирургов, но отсутствовало при назначении аптекарей. Должность врача была в основном почетной и благотворительной, с номинальной зарплатой. Как и в большинстве больничных должностей, посещение требовалось лишь периодически, а основная часть дохода поступала от частной практики. Врачи Бетлема, максимально используя свою связь с больницей, обычно зарабатывали на прибыльной «торговле безумием», многие из них выступали в качестве посещающих врачей, председательствовали или даже, как Монро и их предшественник Томас Аллен, основывали собственные дома для душевнобольных. Первоначально хирурги и аптекари также не получали зарплаты, и их доход в больнице зависел исключительно от представления счетов за посещения Совету управляющих. Эта система часто злоупотреблялась, и представленные счета часто признавались Советом управляющих чрезмерными. Проблема финансовой эксплуатации была частично решена в 1676 году, когда хирурги стали получать зарплату, а с середины XVIII века избранные аптекари также стали получать зарплату и обычно проживали в больнице. С этого момента подавляющее большинство медицинских обязанностей в учреждении возлагалось на единственного врача-резидента, аптекаря, из-за относительно нерегулярного посещения врача и хирурга. Медицинская система, придерживавшаяся кровопускания или антифлогистической терапии до начала XIX века, имела репутацию консервативной, которая была не незаслуженной и, учитывая сомнительную пользу некоторых терапевтических новшеств, не всегда была плохо обдумана. Купание было введено в 1680-х годах, когда гидротерапия переживала период возрождения популярности. «Холодные ванны», – полагал Джон Монро, врач Бетлема в течение 40 лет с 1751 года, – «в целом оказывают превосходный эффект» и оставались весьма популярным методом лечения на протяжении всего XVIII века. К началу XIX века купание стало обычным делом для всех пациентов, достаточно крепких для этого, начиная с лета «до наступления холодов». Монро оперативно отреагировал, опубликовав в том же году «Замечания к трактату доктора Бэтти о безумии».

The year 1634 is typically interpreted as denoting the divide between the medieval and early modern administration of Bethlem. It marked the end of the day to day management by an old style keeper physician and its replacement by a three tiered medical regime composed of a non resident physician, a visiting surgeon and an apothecary, a model adopted from the royal hospitals. The medical staff were elected by the Court of Governors and, in a bid to prevent profiteering at the expense of patients that had reached its apogee in Crooke's era, they were all eventually salaried with limited responsibility for the financial affairs of the hospital. Personal connections, interests and occasionally royal favour were pivotal factors in the appointment of physicians, but by the measure of the times appointees were well qualified as almost all were Oxford or Cambridge graduates and a significant number were candidates for or fellows of the Royal College of Physicians. Although the posts were strongly contested, nepotistic appointment practices played a significant role. The election of James Monro as physician in 1728 marked the beginning of a 125 year Monro family dynasty extending through four generations of fathers and sons. Family influence was also significant in the appointment of surgeons but absent in that of apothecaries. The office of physician was largely an honorary and charitable one with only a nominal salary. As with most hospital posts, attendance was required only intermittently and the greater portion of the income was derived from private practice. Bethlem physicians, maximising their association with the hospital, typically earned their coin in the lucrative "trade in lunacy" with many acting as visiting physicians to, presiding over, or even, as with the Monros and their predecessor Thomas Allen, establishing their own mad houses. Initially both surgeons and apothecaries were also without salary and their hospital income was solely dependent upon their presentation of bills for attendance to the Court of Governors. This system was frequently abused and the bills presented were often deemed exorbitant by the Board of Governors. The problem of financial exploitation was partly rectified in 1676, when surgeons received a salary, and from the mid eighteenth century elected apothecaries were likewise salaried and normally resident within the hospital. Dating from this latter change, the vast majority of medical responsibilities within the institution were undertaken by the sole resident medical officer, the apothecary, owing to the relatively irregular attendance of the physician and surgeon. The medical regime, being married to a depletive or antiphlogistic physic until the early nineteenth century, had a reputation for conservatism that was neither unearned nor, given the questionable benefit of some therapeutic innovations, necessarily ill conceived in every instance. Bathing was introduced in the 1680s at a time when hydrotherapy was enjoying a recrudescence in popularity. "Cold bathing", opined John Monro, Bethlem physician for 40 years from 1751, "has in general an excellent effect"; and remained much in vogue as a treatment throughout the eighteenth century. By the early nineteenth century, bathing was routine for all patients of sufficient hardiness from summer "to the setting in of the cold weather". Monro responded promptly, publishing Remarks on Dr. Battie's Treatise on Madness in the same year.

Вифлеем восстановлен в Мурфилдс

Хотя к 1667 году Бе́тлем был расширен, чтобы вместить 59 пациентов, Совет управляющих Бе́тлема и Бра́йдуэлла в начале 1674 года отметил, что "госпиталь Бе́тлем очень старый, слабый и ветхий, а также слишком мал и тесен для содержания большего числа душевнобольных, находящихся в нем в настоящее время". С ростом спроса на госпитализацию и неудовлетворительным и обветшалым состоянием здания было решено перестроить больницу в Мурфилдсе, к северу от собственно города и на одной из крупнейших открытых площадей Лондона. Архитектором новой больницы, которая строилась быстро и дорого в 1675–1676 годах, был философ и землемер города Роберт Хук. Он возвёл монументальное здание шириной более 152 метров и глубиной около 12 метров. Окружающие стены имели длину около 207 метров и глубину 21 метр, а задняя южная стена была эффективно закрыта 218-метровым участком древней лондонской стены, выступающим на запад от близлежащих ворот Мургейт. Сзади, во дворах, где пациенты занимались физическими упражнениями и отдыхали на свежем воздухе, стены достигали высоты 4 метра. Передние стены были всего 2 метра высотой, но этого считалось достаточным, поскольку было определено, что "душевнобольным не разрешается гулять во дворе, который должен располагаться между указанным новым зданием и вышеупомянутой стеной". Также надеялись, что, сохраняя эти стены относительно низкими, великолепие нового здания не будет чрезмерно скрыто. Эта забота о максимальной видимости здания привела к добавлению шести ворот шириной 3 метра, которые регулярно прорезали переднюю стену, открывая вид на фасад. Служа как рекламой, так и предупреждением о том, что находится внутри, каменные столбы, обрамляющие входные ворота, были увенчаны фигурами "Меланхолии" и "Безумного Равноумия", вырезанными из портлендского камня датским скульптором Каюсом Габриэлем Сиббером. По инициативе управляющих Бра́йдуэлла и для создания более величественного архитектурного заявления о "благотворительной щедрости" больница была спроектирована как однокорпусное, а не двухкорпусное здание, вмещающее первоначально 120 пациентов. Расположение камер и палат только с одной стороны здания облегчило размеры больших галерей – по сути, длинных и просторных коридоров высотой 4 метра и шириной 5 метров, которые проходили по всей длине обоих этажей, простираясь в общей сложности на 359 метров. Такой масштаб, что Роджер Л’Эстранж заметил в тексте 1676 года, восхваляющем новый Бе́тлем, что их "огромная длина утомляет взор незнакомцев". Галереи были построены скорее для публичной демонстрации, чем для ухода за пациентами, поскольку, по крайней мере, изначально, пациентам было запрещено в них находиться, чтобы "люди, приходящие посмотреть на упомянутых душевнобольных, не подвергали свою жизнь опасности". Архитектурный дизайн нового Бе́тлема был в первую очередь предназначен для создания образа больницы и ее управляющих, соответствующего современным представлениям о благотворительности и человеколюбии. В эпоху, предшествовавшую государственному финансированию больниц, когда плата за лечение пациентов покрывала лишь часть расходов, такая самореклама была необходима для привлечения пожертвований, подписок и покровительства, необходимых для выживания учреждения. Это было особенно важно при сборе средств для финансирования крупных проектов расширения, таких как проект реконструкции в Мурфилдсе или добавление отделения для неизлечимых в 1725–39 годах, рассчитанного более чем на 100 пациентов. Эти заметные акты гражданской ответственности также могли способствовать повышению социального статуса или политического влияния управляющих и сторонников. Однако, хотя потребности пациентов могли быть явно второстепенными, они не были полностью проигнорированы. Например, как расположение больницы в открытом пространстве Мурфилдса, так и форма здания с его большими палатами и хорошо освещенными галереями были выбраны для обеспечения "здоровья и воздуха" в соответствии с миазматической теорией причинности заболеваний. Это было первое крупное благотворительное здание Лондона со времен больницы Савой (1505–17) и одно из немногих общественных зданий, построенных после Великого лондонского пожара (1666). В этот период оно считалось одним из "главных украшений города и благородным памятником благотворительности". Не в последнюю очередь благодаря увеличению числа посетителей, которое позволило новое здание, слава больницы росла, а в конечном итоге приобрела дурную известность, и этот великолепно расширенный Бе́тлем сформировал английские и международные представления о безумии и его лечении.

Although Bethlem had been enlarged by 1667 to accommodate 59 patients, the Court of Governors of Bethlem and Bridewell observed at the start of 1674 that "the Hospitall House of Bethlem is very olde, weake & ruinous and to[o] small and streight for keepeing the greater numb[e]r of lunaticks therein att p[re]sent". With the increasing demand for admission and the inadequate and dilapidated state of the building it was decided to rebuild the hospital in Moorfields, just north of the city proper and one of the largest open spaces in London. The architect chosen for the new hospital, which was built rapidly and at great expense between 1675 and 1676, was the natural philosopher and City Surveyor Robert Hooke. He constructed an edifice that was monumental in scale at over 500 feet (152 m) wide and some 40 feet (12 m) deep. The surrounding walls were some 680 feet (207 m) long and 70 feet (21 m) deep while the south face at the rear was effectively screened by a 714 foot (218 m) stretch of London's ancient wall projecting westward from nearby Moorgate. At the rear and containing the courtyards where patients exercised and took the air, the walls rose to 14 feet (4 m) high. The front walls were only 8 feet (2 m) high but this was deemed sufficient as it was determined that "Lunatikes are not to [be] permitted to walk in the yard to be situate[d] betweene the said intended new Building and the Wall aforesaid." It was also hoped that by keeping these walls relatively low the splendour of the new building would not be overly obscured. This concern to maximise the building's visibility led to the addition of six gated openings 10 feet (3 m) wide which punctuated the front wall at regular intervals, enabling views of the facade. Functioning as both advertisement and warning of what lay within, the stone pillars enclosing the entrance gates were capped by the figures of "Melancholy" and "Raving Madness" carved in Portland stone by the Danish born sculptor Caius Gabriel Cibber. At the instigation of the Bridewell Governors and to make a grander architectural statement of "charitable munificence", the hospital was designed as a single rather than double pile building, accommodating initially 120 patients. Having cells and chambers on only one side of the building facilitated the dimensions of the great galleries, essentially long and capacious corridors, 13 feet (4 m) high and 16 feet (5 m) wide, which ran the length of both floors to a total span of 1179 feet (359 m). Such was their scale that Roger L'Estrange remarked in a 1676 text eulogising the new Bethlem that their "Vast Length wearies the travelling eyes' of Strangers". The galleries were constructed more for public display than for the care of patients as, at least initially, inmates were prohibited from them lest "such persons that come to see the said Lunatickes may goe in Danger of their Lives". The architectural design of the new Bethlem was primarily intended to project an image of the hospital and its governors consonant with contemporary notions of charity and benevolence. In an era prior to the state funding of hospitals and with patient fees covering only a portion of costs, such self advertisement was necessary to win the donations, subscriptions and patronage essential for the institution's survival. This was particularly the case in raising funds to pay for major projects of expansion such as the rebuilding project at Moorfields or the addition of the Incurables Division in 1725–39 with accommodation for more than 100 patients. These highly visible acts of civic commitment could also serve to advance the claims to social status or political advantage of its Governors and supporters. However, while consideration of patients' needs may have been distinctly secondary, they were not absent. For instance, both the placement of the hospital in the open space of Moorfields and the form of the building with its large cells and well lit galleries had been chosen to provide "health and Aire" in accordance with the miasmatic theory of disease causation. It was London's first major charitable building since the Savoy Hospital (1505–17) and one of only a handful of public buildings then constructed in the aftermath of the Great Fire of London (1666). It would be regarded, during this period at least, as one of the "Prime Ornaments of the City and a noble Monument to Charity". Not least due to the increase in visitor numbers that the new building allowed, the hospital's fame and latterly infamy grew and this magnificently expanded Bethlem shaped English and international depictions of madness and its treatment.

Посещение публики

Посещения друзей и родственников были разрешены, и ожидалось, что семья и друзья бедных пациентов принесут еду и другие предметы первой необходимости для их выживания. Бедлем был и остаётся наиболее известен тем, что допускал также посещения публики и случайных людей, не связанных с пациентами. Такое демонстрирование безумия как публичное зрелище часто считалось самой скандальной чертой исторического Бедлама. На основании косвенных свидетельств предполагается, что управляющие Брайдуэлла могли принять решение разрешить посещения публики уже в 1598 году в качестве средства увеличения доходов больницы. Единственное упоминание о посещениях в XVI веке содержится в комментарии Томаса Мора к трактату «Четыре последние вещи» (1522), где он отметил, что «в Бедлеме можно увидеть, как кто-то смеётся, ударяясь головой о столб». Поскольку Мор занимал различные официальные должности, которые могли потребовать его посещения больницы, и поскольку он жил поблизости, его визит не является убедительным доказательством широкой распространенности публичных посещений в шестнадцатом веке. Первое, по-видимому, окончательное документальное свидетельство публичных посещений относится к 1610 году и содержит запись об оплате лордом Перси 10 шиллингов за право прогуляться по больнице и осмотреть её безумных обитателей. В это же время, и, возможно, не случайно, Бедлем впервые был использован в качестве декорации для сцены, с публикацией пьесы «Честная шлюха», часть I, в 1604 году. Свидетельством того, что число посетителей возросло после переезда в Мурфилдс, служит наблюдение управляющих Брайдуэлла в 1681 году о «большом количестве людей, ежедневно приходящих посмотреть на упомянутых лунатиков». Восемь лет спустя английский купец и писатель Томас Трайон неодобрительно отозвался о «роях людей», стекавшихся в Бедлем во время праздников. В середине XVIII века журналист одного популярного журнала отметил, что в один из дней Пасхальной недели в Бедлеме находилось «по крайней мере сто человек», посещавших пациентов. Очевидно, Бедлем был популярной достопримечательностью, однако нет надёжной основы для подсчёта ежегодного числа посетителей. Утверждение, которое до сих пор иногда выдвигается, о том, что Бедлем принимал 96 000 посетителей в год, является крайне спекулятивным. Тем не менее, установлено, что посещения носили ярко выраженный сезонный характер и концентрировались в период праздников. Поскольку посещения по воскресеньям были значительно ограничены в 1650 году и запрещены семь лет спустя, пиковыми периодами стали Рождество, Пасха и Троица. Управляющие активно искали «людей известного происхождения и качества» – образованных, богатых и хорошо воспитанных – в качестве посетителей. Ограниченные свидетельства позволяют предположить, что управляющим удалось привлечь таких посетителей «качества». В этой элитной и идеализированной модели благотворительности и моральной добродетели необходимость зрелища, демонстрация безумия для пробуждения сострадания, была центральным компонентом в привлечении пожертвований, благотворительных взносов и завещаний. Практика демонстрации бедных и несчастных потенциальным благотворителям также не была исключительной для Бедлема, поскольку подобные зрелища несчастья устраивались для публичных посетителей больницы для подкидышей и больницы Магдалины для кающихся проституток. Пожертвования, ожидаемые от посетителей Бедлема – официальной платы никогда не было – вероятно, выросли из монастырского обычая милостыни бедным. Хотя значительная часть этих средств, несомненно, попадала в руки персонала, а не в ящик для пожертвований больницы, Бедлем значительно выигрывал от такой благотворительности, собирая в среднем от 300 до 350 фунтов стерлингов в год с 1720-х годов до ограничения посещений в 1770 году. После этого сумма, поступавшая в ящик для бедных, сократилась примерно до 20 или 30 фунтов стерлингов в год. Помимо своей функции сбора средств, зрелище Бедлема предлагало моральный урок для посещающих незнакомцев. Для «образованного» наблюдателя театр Бедлама о душевнобольных мог служить поучительной историей, предостерегающим примером опасностей безнравственности и порока. Безумные, выставленные на показ, служили моральным примером того, что может произойти, если страсти и желания будут позволены свергнуть разум. Как заметил один корреспондент середины XVIII века: «Нет лучшего урока, который можно преподать нам в любой точке земного шара, чем в этой школе несчастья. Здесь мы можем увидеть великих мыслителей земли, находящихся даже ниже насекомых, ползающих по ней; и, увидев такое унизительное зрелище, мы можем научиться умеренности в нашей гордости и обуздывать те страсти, которые, если им слишком потакать, лишат разум его трона и уравняют нас с несчастными обитателями этого несчастного дома». Независимо от того, были ли это «лица качества» или нет, основным соблазном для посещающих незнакомцев была не моральная польза и не долг благотворительности, а его развлекательная ценность. По меткому выражению Роя Портера, их привлекало «ощущение фрик-шоу», где Бедлем был «редким развлечением», чтобы развеселить и доставить удовольствие. Он стал одним из ряда пунктов туристического маршрута по Лондону, включавшего такие достопримечательности, как Тауэр, зоопарк, ярмарка Бартоломью, Лондонский мост и Уайтхолл. Любопытство относительно достопримечательностей Бедлема, его «примечательных персонажей», включая таких людей, как Натанэль Ли, драматург, и Даниэль, носильщик Оливера Кромвеля, было, по крайней мере, до конца XVIII века, вполне достойной мотивацией для посещения. С 1770 года свободный доступ публики был прекращён с введением системы, согласно которой посетителям требовался билет, подписанный управляющим. Посещения подвергали пациентов Бедлема многим злоупотреблениям, включая тыкание палками, насмешки, угощения напитками, физические нападения и сексуальные домогательства, но ограничение посещений устранило важный элемент общественного контроля. В последующий период, когда действия персонала были менее подвержены общественному контролю, произошли самые серьёзные злоупотребления в отношении пациентов.

Visits by friends and relatives were allowed and it was expected that the family and friends of poor inmates would bring food and other essentials for their survival. Bethlem was and is best known for the fact that it also allowed public and casual visitors with no connection to the inmates. This display of madness as public show has often been considered the most scandalous feature of the historical Bedlam. On the basis of circumstantial evidence, it is speculated that the Bridewell Governors may have decided as early as 1598 to allow public visitors as means of raising hospital income. The only other reference to visiting in the sixteenth century is provided in a comment in Thomas More's 1522 treatise The Four Last Things, where he observed that "thou shalt in Bedleem see one laugh at the knocking of his head against a post". As More occupied a variety of official positions that might have occasioned his calling to the hospital and as he lived nearby, his visit provides no compelling evidence that public visitation was widespread during the sixteenth century. The first apparently definitive documentation of public visiting derives from a 1610 record which details Lord Percy's payment of 10 shillings for the privilege of rambling through the hospital to view its deranged denizens. It was also at this time, and perhaps not coincidentally, that Bedlam was first used as a stage setting with the publication of The Honest Whore, Part I, in 1604. Evidence that the number of visitors rose following the move to Moorfields is provided in the observation by the Bridewell Governors in 1681 of "the greate quantity of persons that come daily to see the said Lunatickes". Eight years later the English merchant and author, Thomas Tryon, remarked disapprovingly of the "Swarms of People" that descended upon Bethlem during public holidays. In the mid eighteenth century a journalist of a topical periodical noted that at one time during Easter Week "one hundred people at least" were to be found visiting Bethlem's inmates. Evidently Bethlem was a popular attraction, yet there is no credible basis to calculate the annual number of visitors. The claim, still sometimes made, that Bethlem received 96,000 visitors annually is speculative in the extreme. Nevertheless, it has been established that the pattern of visiting was highly seasonal and concentrated around holiday periods. As Sunday visiting was severely curtailed in 1650 and banned seven years later, the peak periods became Christmas, Easter, and Whitsun. The Governors actively sought out "people of note and quallitie" – the educated, wealthy and well bred – as visitors. The limited evidence would suggest that the Governors enjoyed some success in attracting such visitors of "quality". In this elite and idealised model of charity and moral benevolence the necessity of spectacle, the showing of the mad so as to excite compassion, was a central component in the elicitation of donations, benefactions, and legacies. Nor was the practice of showing the poor and unfortunate to potential donators exclusive to Bethlem as similar spectacles of misfortune were performed for public visitors to the Foundling Hospital and Magdalen Hospital for Penitent Prostitutes. The donations expected of visitors to Bethlem – there never was an official fee – probably grew out of the monastic custom of almsgiving to the poor. While a substantial proportion of such monies undoubtedly found their way into the hands of staff rather than the hospital poors' box, Bethlem profited considerably from such charity, collecting on average between £300 and £350 annually from the 1720s until the curtailment of visiting in 1770. Thereafter the poors' box monies declined to about £20 or £30 per year. Aside from its fund raising function, the spectacle of Bethlem offered moral instruction for visiting strangers. For the "educated" observer Bedlam's theatre of the disturbed might operate as a cautionary tale providing a deterrent example of the dangers of immorality and vice. The mad on display functioned as a moral exemplum of what might happen if the passions and appetites were allowed to dethrone reason. As one mid eighteenth century correspondent commented: "[there is no] better lesson [to] be taught us in any part of the globe than in this school of misery. Here we may see the mighty reasoners of the earth, below even the insects that crawl upon it; and from so humbling a sight we may learn to moderate our pride, and to keep those passions within bounds, which if too much indulged, would drive reason from her seat, and level us with the wretches of this unhappy mansion". Whether "persons of quality" or not, the primary allure for visiting strangers was neither moral edification nor the duty of charity but its entertainment value. In Roy Porter's memorable phrase, what drew them "was the frisson of the freakshow", where Bethlem was "a rare Diversion" to cheer and amuse. It became one of a series of destinations on the London tourist trail which included such sights as the Tower, the Zoo, Bartholomew Fair, London Bridge and Whitehall. Curiosity about Bethlem's attractions, its "remarkable characters", including figures such as Nathaniel Lee, the dramatist, and Oliver Cromwell's porter, Daniel, was, at least until the end of the eighteenth century, quite a respectable motive for visiting. From 1770 free public access ended with the introduction of a system whereby visitors required a ticket signed by a Governor. Visiting subjected Bethlem's patients to many abuses, including being poked with sticks by visitors or otherwise taunted, given drinks, and physically assaulted or sexually harassed, but its curtailment removed an important element of public oversight. In the period thereafter, with staff practices less open to public scrutiny, the worst patient abuses occurred.

1791 1900

Несмотря на свои дворцовые претензии, к концу XVIII века Вифлеем пришел в физическое запустение: полы стали неровными, стены выгибались, а крыша протекала. Он напоминал «безумный труп, где ни одна стена не стоит вертикально, – настоящую хогартовскую автосатиру». Финансовое бремя содержания здания в Мурфилдсе было значительным, а возможности управляющих удовлетворить эти потребности были ограничены из-за нехватки средств Вифлеема в 1780-х годах, вызванной банкротством его казначея; в следующее десятилетие дополнительное финансовое давление оказали инфляционные затраты на заработную плату и продовольствие в условиях революционных войн с Францией. В 1791 году землемер Вифлеема Генри Холланд представил управляющим отчет, в котором подробно перечислил многочисленные недостатки здания, включая конструктивные дефекты и антисанитарию, и оценил, что на ремонт потребуется пять лет и 8660 фунтов стерлингов: было выделено лишь небольшая часть этой суммы, и к концу десятилетия стало ясно, что проблема в основном не была решена. Преемнику Холланда на посту землемера, Джеймсу Льюису, в 1799 году было поручено составить новый отчет о состоянии здания. Представляя свои выводы управляющим в следующем году, Льюис объявил здание «неизлечимым» и заявил, что дальнейшие инвестиции во что-либо, кроме существенного ремонта, были бы финансово нецелесообразны. Однако он постарался оградить управляющих от критики в связи с физическим обветшанием Вифлеема, поскольку вместо того, чтобы критиковать проект Гука или структурное влияние пристроек, он осудил небрежность его быстрого строительства. Льюис отметил, что здание было частично построено на земле, называемой «Городской ров», которая служила свалкой, и это обеспечивало слабую опору для здания, пролет которого превышал 500 футов (152 метра). Он также отметил, что кирпичная кладка не имела фундамента, а была уложена «на поверхности почвы, всего на несколько дюймов ниже нынешнего пола», в то время как стены, перегруженные весом крыш, были «непрочными, не вертикальными и неровными».

Despite its palatial pretensions, by the end of the eighteenth century Bethlem was physically deteriorating with uneven floors, buckling walls, and a leaking roof. It resembled "a crazy carcass with no wall still vertical – a veritable Hogarthian auto satire". The financial cost of maintaining the Moorfields building was onerous and the capacity of the Governors to meet these demands was stymied by shortfalls in Bethlem's income in the 1780s occasioned by the bankruptcy of its treasurer; further monetary strains were imposed in the following decade by inflationary wage and provision costs in the context of the Revolutionary wars with France. In 1791, Bethlem's Surveyor, Henry Holland, presented a report to the Governors detailing an extensive list of the building's deficiencies including structural defects and uncleanliness and estimated that repairs would take five years to complete at a cost of £8,660: only a fraction of this sum was allocated and by the end of the decade it was clear that the problem had been largely unaddressed. Holland's successor to the post of Surveyor, James Lewis, was charged in 1799 with compiling a new report on the building's condition. Presenting his findings to the Governors the following year, Lewis declared the building "incurable" and opined that further investment in anything other than essential repairs would be financially imprudent. He was, however, careful to insulate the Governors from any criticism concerning Bethlem's physical dilapidation as, rather than decrying either Hooke's design or the structural impact of additions, he castigated the slipshod nature of its rapid construction. Lewis observed that it had been partly built on land called "the Town Ditch", a receptacle for rubbish, and this provided little support for a building whose span extended to over 500 feet (152 m). He also noted that the brickwork was not on any foundation but laid "on the surface of the soil, a few inches below the present floor", while the walls, overburdened by the weight of the roofs, were "neither sound, upright nor level".

Вифлеем восстановлен на Георгиевских полях

Хотя логика доклада Льюиса была ясна, Суд управляющих, столкнувшись с продолжающимися финансовыми трудностями, лишь в 1803 году одобрил проект перестройки на новом месте, и в 1804 году была начата кампания по сбору средств. Параллельно предпринимались попытки разместить пациентов в местных больницах, а количество поступающих в Бе́тлем, части которого признавались непригодными для жилья, значительно сократилось: число пациентов уменьшилось с 266 в 1800 году до 119 в 1814 году. Финансовые препятствия для предполагаемого переезда оставались существенными. В 1805 году была запущена общенациональная кампания в прессе с целью сбора пожертвований от населения. Управляющим Бе́тлема удалось добиться от парламента выделения 10 000 фунтов стерлингов на фонд при условии, что Бе́тлем обеспечит постоянное жилье для любых душевнобольных солдат или моряков, пострадавших во время Французских войн. Ранний интерес к переезду больницы на участок в Го́сси-Филдс пришлось отменить из-за финансовых ограничений и условий аренды участка в Мурфилдсе, которые препятствовали его перепродаже. Вместо этого управляющие вступили в длительные переговоры с городскими властями о замене участка в Мурфилдсе на другой участок, принадлежащий муниципалитету, в Сент-Джорджес-Филдс в Са́утарке, к югу от Темзы. Обмен был завершен в 1810 году и предоставил управляющим участок в болотистой, бедной, густонаселенной и индустриальной местности, где располагались таверна «Собака и Утка» и курорт Святого Гео́ргия. Был объявлен конкурс на проектирование новой больницы в Са́утарке, в котором известный пациент Бе́тлема Джеймс Тилли Мэтьюз не смог победить. Управляющие поручили эту задачу Джеймсу Льюису. Включив лучшие элементы из трех проектов-победителей конкурса, он создал здание в неоклассическом стиле, которое, хотя и опиралось на первоначальный план Хука, избежало декоративности своего предшественника. Завершенное через три года, в 1815 году, оно было построено во время первой волны строительства окружных психиатрических больниц в Англии в соответствии с Законом об окружных психиатрических больницах («Законом Уинна») 1808 года. Новая больница, протянувшаяся на 177 метров вдоль Ла́мбет-роуд, состояла из центрального блока с двумя трехэтажными крыльями по обе стороны. В западном крыле располагались женщины, в восточном – мужчины; как и в Мурфилдсе, палаты находились вдоль галерей, проходящих через каждое крыло. В каждой галерее был только один туалет, раковина и холодные ванны. Пациенты с недержанием содержались на соломенных кроватях в палатах в подвальной галерее; в этом помещении также были комнаты с каминами для обслуживающего персонала. Крыло для преступных душевнобольных – новая юридическая категория, возникшая после суда над бредовым Джеймсом Хэдфильдом за покушение на цареубийство – было завершено в 1816 году. Это пристройка, рассчитанная на 45 мужчин и 15 женщин, была полностью профинансирована государством. Первые 122 пациента прибыли в августе 1815 года, доставленные в новую резиденцию конвоем кэб-хакней. Вскоре после этого были отмечены проблемы со зданием: паровое отопление работало неисправно, подвальные галереи были сырыми, а окна верхних этажей были не застеклены «так, что спальные палаты были либо полностью открыты для холодного воздуха, либо полностью затемнены». Хотя в 1816 году в окна были вставлены стекла, управляющие первоначально поддержали свое решение оставить их незастекленными, мотивируя это тем, что это обеспечивало вентиляцию и предотвращало накопление «неприятных испарений, характерных для всех психиатрических больниц». Столкнувшись с увеличением числа поступающих и переполненностью, в 1830-х годах были добавлены новые здания, спроектированные архитектором Сиднеем Смирком. Крыло для преступных душевнобольных было увеличено, чтобы вместить еще 30 человек, а пристройки к восточному и западному крыльям, расширившие фасад здания, предоставили место для дополнительных 166 пациентов, а над больничной часовней был возведен купол. К концу этого периода расширения Бе́тлем мог принять 364 пациента.

While the logic of Lewis's report was clear, the Court of Governors, facing continuing financial difficulties, only resolved in 1803 behind the project of rebuilding on a new site, and a fund raising drive was initiated in 1804. In the interim, attempts were made to rehouse patients at local hospitals, and admissions to Bethlem, sections of which were deemed uninhabitable, were significantly curtailed such that the patient population fell from 266 in 1800 to 119 in 1814. Financial obstacles to the proposed move remained significant. A national press campaign to solicit donations from the public was launched in 1805. Parliament was successfully lobbied to provide £10,000 for the fund under an agreement whereby the Bethlem Governors would provide permanent accommodation for any lunatic soldiers or sailors of the French Wars. Early interest in relocating the hospital to a site at Gossey Fields had to be abandoned due to financial constraints and stipulations in the lease for Moorfields that precluded its resale. Instead, the Governors engaged in protracted negotiations with the City to swap the Moorfields site for another municipally owned location at St. George's Fields in Southwark, south of the Thames. The swap was concluded in 1810 and provided the Governors with a site in a swamp like, impoverished, highly populated, and industrialised area where the Dog and Duck tavern and St. George's Spa had been. A competition was held to design the new hospital at Southwark in which the noted Bethlem patient James Tilly Matthews was an unsuccessful entrant. The Governors elected to give James Lewis the task. Incorporating the best elements from the three winning competition designs, he produced a building in the neoclassical style that, while drawing heavily on Hooke's original plan, eschewed the ornament of its predecessor. Completed after three years in 1815, it was constructed during the first wave of county asylum building in England under the County Asylum Act ("Wynn's Act") of 1808. Extending to 580 feet (177 m) in length, the new hospital, which ran alongside the Lambeth Road, consisted of a central block with two wings of three storeys on either side. Female patients occupied the west wing and males the east; as at Moorfields, the cells were located off galleries that traversed each wing. Each gallery contained only one toilet, a sink and cold baths. Incontinent patients were kept on beds of straw in cells in the basement gallery; this space also contained rooms with fireplaces for attendants. A wing for the criminally insane – a legal category newly minted in the wake of the trial of a delusional James Hadfield for attempted regicide – was completed in 1816. This addition, which housed 45 men and 15 women, was wholly financed by the state. The first 122 patients arrived in August 1815 having been transported to their new residence by a convoy of Hackney coaches. Problems with the building were soon noted as the steam heating did not function properly, the basement galleries were damp and the windows of the upper storeys were unglazed "so that the sleeping cells were either exposed to the full blast of cold air or were completely darkened". Although glass was placed in the windows in 1816, the Governors initially supported their decision to leave them unglazed on the basis that it provided ventilation and so prevented the build up of "the disagreable effluvias peculiar to all madhouses". Faced with increased admissions and overcrowding, new buildings, designed by the architect Sydney Smirke, were added from the 1830s. The wing for criminal lunatics was increased to accommodate a further 30 men while additions to the east and west wings, extending the building's façade, provided space for an additional 166 inmates and a dome was added to the hospital chapel. At the end of this period of expansion Bethlem had a capacity for 364 patients.

181516 Парламентское расследование

Конец XVIII и начало XIX веков обычно рассматриваются как решающие в формировании новых взглядов на управление и лечение душевнобольных. Все большее внимание стало уделяться переходу от внешнего контроля над безумными посредством физического сдерживания и принуждения к их моральному лечению, при котором самодисциплина прививалась через систему поощрений и наказаний. Для сторонников реформы в области психиатрии Йоркский приют, основанный квакерами в 1796 году, служил образцом этого нового подхода, направленного на ресоциализацию и перевоспитание душевнобольных. Вифлеем, вовлеченный в скандал с 1814 года из-за условий содержания пациентов, стал символом противоположного подхода. Благодаря газетным сообщениям, а затем показаниям, представленным в 1815 году Парламентскому комитету по сумасшедшим домам, о состоянии ухода за пациентами в Вифлееме в основном сообщил Эдвард Уэйкфилд, квакерский земельный агент и ведущий сторонник реформы в области психиатрии. Он несколько раз посещал Вифлеем в конце весны и начале лета 1814 года. Его осмотры проводились в старой больнице на территории Мурфилдс, которая находилась в плачевном состоянии; большая ее часть была непригодна для жилья, а количество пациентов значительно сократилось. Вопреки принципам морального лечения, Уэйкфилд обнаружил, что пациенты в галереях не были классифицированы каким-либо логическим образом, поскольку сильновозбужденные и спокойные пациенты были смешаны вместе без разбора. Позже, описывая состояние многих пациентов, закованных в цепи и обнаженных, Уэйкфилд стремился описать их условия таким образом, чтобы максимально усилить ужас происходящего, осуждая, по-видимому, варварское обращение с пациентами и хулиганское поведение смотрителей приюта. Рассказ Уэйкфилда был сосредоточен на одном пациенте, Джеймсе Норрисе, американском морском пехотинце, которому, по сообщениям, было 55 лет, и который содержался в Вифлееме с 1 февраля 1800 года. В патетическом крыле больницы Норрис был непрерывно скован около десяти лет в приспособлении, которое сильно ограничивало его движения. Уэйкфилд сообщил, что: "Прочное железное кольцо было приковано к его шее, от которого короткая цепь вела к кольцу, предназначенному для скольжения вверх и вниз по вертикальному массивному железному пруту высотой более шести футов, вставленному в стену. Вокруг его тела был прикреплен прочный железный стержень шириной около двух дюймов; с каждой стороны стержня был круглый выступ, который обхватывал и фиксировал каждую из его рук, прижимая их к бокам. Этот поясной стержень был закреплен двумя аналогичными железными стержнями, которые, проходя через плечи, были прикованы к поясу спереди и сзади. Железное кольцо на шее было соединено с перекладинами на плечах двойной звеньевой цепью. От каждой из этих перекладин еще одна короткая цепь вела к кольцу на вертикальном пруте. Он оставался таким образом заключенным и скованным более двенадцати лет." Разоблачения Уэйкфилда, в сочетании с более ранними сообщениями о жестоком обращении с пациентами в Йоркском приюте, способствовали возобновлению кампании за национальную реформу в области психиатрии и созданию в 1815 году специального комитета Палаты общин по сумасшедшим домам, который исследовал условия содержания душевнобольных в окружных психиатрических больницах, частных сумасшедших домах, благотворительных приютах и в психиатрических отделениях работных домов для бедных. В июне 1816 года Томас Монро, главный врач, подал в отставку в результате скандала, когда его обвинили в "недостатке человечности" по отношению к своим пациентам. Начальником с 1852 по 1862 год был Уильям Чарльз Худ, который много сделал для реформирования и улучшения условий для пациентов в больнице. Доктор Т. Б. Хислоп пришел в больницу в 1888 году и стал главным врачом, приведя больницу в XX век и выйдя на пенсию в 1911 году.

The late eighteenth and early nineteenth centuries are typically seen as decisive in the emergence of new attitudes towards the management and treatment of the insane. Increasingly, the emphasis shifted from the external control of the mad through physical restraint and coercion to their moral management whereby self discipline would be inculcated through a system of reward and punishment. For proponents of lunacy reform, the Quaker run York Retreat, founded in 1796, functioned as an exemplar of this new approach that would seek to re socialise and re educate the mad. Bethlem, embroiled in scandal from 1814 over its inmate conditions, would come to symbolise its antithesis. Through newspaper reports initially and then evidence given to the 1815 Parliamentary Committee on Madhouses, the state of inmate care in Bethlem was chiefly publicised by Edward Wakefield, a Quaker land agent and leading advocate of lunacy reform. He visited Bethlem several times during the late spring and early summer of 1814. His inspections were of the old hospital at the Moorfields site, which was then in a state of disrepair; much of it was uninhabitable and the patient population had been significantly reduced. Contrary to the tenets of moral treatment, Wakefield found that the patients in the galleries were not classified in any logical manner as both highly disturbed and quiescent patients were mixed together indiscriminately. Later, when reporting on the chained and naked state of many patients, Wakefield sought to describe their conditions in such a way as to maximise the horror of the scene while decrying the apparently bestial treatment of inmates and the thuggish nature of the asylum keepers. Wakefield's account focused on one patient in particular, James Norris, an American marine reported to be 55 years of age who had been detained in Bethlem since 1 February 1800. Housed in the incurable wing of the hospital, Norris had been continuously restrained for about a decade in a harness apparatus which severely restricted his movement. Wakefield stated that:

a stout iron ring was riveted about his neck, from which a short chain passed to a ring made to slide upwards and downwards on an upright massive iron bar, more than six feet high, inserted into the wall. Round his body a strong iron bar about two inches wide was riveted; on each side of the bar was a circular projection, which being fashioned to and enclosing each of his arms, pinioned them close to his sides. This waist bar was secured by two similar iron bars which, passing over his shoulders, were riveted to the waist both before and behind. The iron ring about his neck was connected to the bars on his shoulders by a double link. From each of these bars another short chain passed to the ring on the upright bar He had remained thus encaged and chained more than twelve years. Wakefield's revelations, combined with earlier reports about patient maltreatment at the York Asylum, helped to prompt a renewed campaign for national lunacy reform and the establishment of an 1815 House of Commons Select Committee on Madhouses, which examined the conditions under which the insane were confined in county asylums, private madhouses, charitable asylums and in the lunatic wards of Poor Law workhouses. In June 1816 Thomas Monro, Principal Physician, resigned as a result of scandal when he was accused of 'wanting in humanity' towards his patients. The Superintendent from 1852 to 1862 was William Charles Hood, who did much to reform and improve conditions for patients at the hospital. Dr T. B. Hyslop came to the hospital in 1888 and rose to be physician in charge, bringing the hospital into the 20th century and retiring in 1911.

1930 г. по настоящее время

В 1930 году больница переехала в пригород Кройдона, на место усадьбы Монкс Орчард, между Эден Парком, Беккенхэмом, Вест-Викхэмом и Ширли. Старую больницу и ее территорию купил лорд Ротермиер и передал Лондонскому графскому совету для использования в качестве парка; центральная часть здания была сохранена и в 1936 году стала домом для Имперского военного музея. В 1948 году больница вошла в состав Национальной службы здравоохранения. В 1999 году Bethlem Royal Hospital стала частью South London and Maudsley NHS Foundation Trust ("SLaM") вместе с больницей Maudsley в Камбервелле, и произошло объединение служб психического здоровья в Ламбете и Льюишеме. В 2001 году SLaM обратился за разрешением на строительство расширенного отделения средней безопасности и масштабных работ по улучшению безопасности, большая часть которых планировалась на территории, относящейся к столичным открытым пространствам. Местные общественные организации провели массовые собрания в знак протеста против этого проекта, заявляя, что это несправедливо, поскольку большинство пациентов могут быть из центральных районов Лондона и, следовательно, не являются местными жителями, а также отмечая широкое распространение наркомании в больнице и вокруг нее. Совет Бромли отклонил заявку, а Совет Кройдона также выступил против. Однако в 2003 году решение было отменено канцелярией заместителя премьер-министра, и началось строительство. Отделение на 89 коек стоимостью 33,5 миллиона фунтов стерлингов (River House) было открыто в феврале 2008 года. Это самое значительное развитие на территории с момента открытия больницы в 1930 году.

Смертельная скованность

Оласени Льюис (известный как Сени; 23 года) умер в 2010 году в Королевской больнице Бетлем после того, как полиция применила к нему длительное сдерживание, которое было признано опасным. Ни полиция, ни медицинский персонал не предприняли действий, когда Льюис перестал реагировать. На коронерском исследовании присяжные установили множество упущений со стороны как полиции, так и медицинского персонала, которые повлияли на смерть Льюиса. Они заявили: "Примененная чрезмерная сила, методы подавления боли и множественные механические ограничения были несоразмерны и необоснованны. Вероятнее всего, это способствовало наступлению смерти". Аджибола Льюис, мать Оласени Льюиса, рассказала, что медсестра в больнице Модсли, где Льюис ранее проходил лечение, предостерегала от его перевода в Бетлем. "Она сказала мне: "Послушайте, не позволяйте ему попасть в Бетлем, не позволяйте ему туда ехать", – сказала его мать. Позже врач убедил ее отвезти сына в больницу Бетлем. Она выражала обеспокоенность по поводу условий содержания там. "Там был полный беспорядок", – сказала она суду. "Все было очень хаотично, много суеты, много криков. Я была недовольна, я была смущена". Полицейских обучали рассматривать поведение Льюиса как неотложное медицинское состояние, но присяжные установили, что полиция не отреагировала должным образом. Присяжные заключили, что "полиция не следовала своим инструкциям, которые предписывают помещать не реагирующего человека в устойчивое боковое положение и, при необходимости, оказывать ему поддержку жизнедеятельности. Вероятнее всего, это также способствовало наступлению смерти". Врач не предпринял действий, когда Льюис перестал реагировать, а его пульс резко замедлился. Независимая комиссия по жалобам на полицию сначала оправдала сотрудников в связи со смертью, но под давлением семьи отменила свои выводы и начала новое расследование. Комиссия планировала применить дисциплинарные меры к некоторым из участвовавших полицейских. Дебора Коулс из благотворительной организации Inquest, которая поддерживала семью Льюиса на протяжении всей кампании, заявила, что присяжные пришли к наиболее суровым возможным выводам относительно действий полиции и медиков. "Это была ужасная смерть. Одиннадцать полицейских удерживали испуганного молодого человека, пока он полностью не потерял сознание, его руки и ноги были связаны ограничительными ремнями, в то время как сотрудники психиатрической службы стояли в стороне. Сотрудники полиции знали об опасности такого сдерживания, но предпочли проигнорировать четкие и однозначные инструкции. Доказательства, представленные на этом исследовании, заставляют задуматься о том, как расовые стереотипы повлияли на жестокое обращение с Сени". Дисциплинарное слушание, проведенное столичной полицией, не выявило фактов должностных нарушений со стороны сотрудников. Семья раскритиковала слушание за то, что оно проходило за закрытыми дверями без освещения в прессе и без участия общественности. В 2014 году Крис Бреннан (15 лет) умер от асфиксии в больнице Бетлем после неоднократных попыток самоповреждения. Коронер установил, что отсутствие надлежащей оценки рисков и плана ухода способствовали его смерти. Больница заявила, что нехватка персонала и низкий моральный дух были факторами, способствовавшими трагедии. Уроки были извлечены, и подростковое отделение, где умер Бреннан, получило положительную оценку в 2016 году. В ноябре 2017 года в Палате общин обсуждался законопроект, который обязывал психиатрические больницы предоставлять более подробную информацию о том, как и когда используются методы сдерживания. Этот законопроект получил название "Закон Сени". В ноябре 2018 года законопроект получил королевское одобрение и стал Законом об отделениях психиатрической помощи (применение силы) 2018 года.

Olaseni Lewis (known as Seni; aged 23) died in 2010 at Bethlem Royal Hospital after police subjected him to prolonged restraint of a type known to be dangerous. Neither police nor medical staff intervened when Lewis became unresponsive. At coroner's inquest, the jury found many failures by both police and medical staff which played a part in Lewis's death. They said "The excessive force, pain compliance techniques and multiple mechanical restraints were disproportionate and unreasonable. On the balance of probability, this contributed to the cause of death." Ajibola Lewis, Olaseni Lewis's mother, claimed a nurse at Maudsley Hospital where Lewis had been earlier warned against allowing his transfer to Bethlem. "She said to me, 'Look, don't let him go to the Bethlem, don't let him go there'," his mother said. A doctor later persuaded her to take her son to Bethlem hospital. She was concerned about the conditions there. "It was a mess", she told the court. "It was very confused, a lot of activity, a lot of shouting. I was not happy; I was confused." Police were trained to view Lewis's behaviour as a medical emergency, but the jury found police failed to act on this. The jury found that "the police failed to follow their training, which requires them to place an unresponsive person into the recovery position and if necessary administer life support. On the balance of probability this also contributed to the cause of death." A doctor did not act when Lewis became unresponsive while his heart rate dramatically slowed. The Independent Police Complaints Commission first cleared officers over the death, but following pressure from the family, they scrapped the conclusions and started a new inquiry. The IPCC was planning disciplinary action against some of the police officers involved. Deborah Coles of the charity Inquest, who has supported the Lewis family throughout their campaign, said the jury had reached the most damning possible conclusions on the actions of police and medics. "This was a most horrific death. Eleven police officers were involved in holding down a terrified young man until his complete collapse, legs and hands bound in limb restraints, while mental health staff stood by. Officers knew the dangers of this restraint but chose to go against clear, unequivocal training. Evidence heard at this inquest begs the question of how racial stereotyping informed Seni's brutal treatment." A disciplinary hearing conducted by the Metropolitan Police found the officers had not committed misconduct. The hearing was criticised by the family because it was held behind closed doors with neither press nor public scrutiny. In 2014, Chris Brennan (aged 15) died of asphyxiation while at Bethlem hospital after repeated self harming. The coroner found lack of proper risk assessment and lack of a care plan contributed to his death. The hospital claimed staffing problems and low morale were factors. Lessons were learned and the adolescent unit where Brennan died was assessed as good in 2016. In November 2017, a bill was debated in the House of Commons that would require psychiatric hospitals to give more detailed information about how and when restraints are used. This bill is referred to as "Seni's law". In November 2018, the bill received Royal Assent as the Mental Health Units (Use of Force) Act 2018.

Объекты

В больнице имеются специализированные отделения, такие как Национальное отделение психоза. Среди других отделений – отделение для подростков Bethlem, оказывающее помощь и лечение молодым людям в возрасте от 12 до 18 лет со всей Великобритании. В больнице есть отделение трудотерапии, которое располагает собственной художественной галереей – галереей Bethlem, где представлены работы нынешних и бывших пациентов. Каждую субботу утром на территории Королевской больницы Бетлем проводится забег "Паркран".