Артур Эванс: Жизнь и открытия археолога Крита.

Введение

Британский археолог и ученый (1851–1941)

Первые раскопки в минойском дворце Кноссо на греческом острове Крит начались в 1877 году. Их возглавлял критский грек Минос Калокайринос, уроженец Ираклиона. Три недели спустя турецкие власти заставили его прекратить работы (в то время Крит находился под османской оккупацией). Почти три десятилетия спустя Эванс узнал об открытии Калокайриноса. Используя частное финансирование, он выкупил окружающую сельскую местность, включая территорию дворца. Сэр Артур начал собственные раскопки в 1900 году. На основе обнаруженных там и по всему восточному Средиземноморью сооружений и артефактов, Эванс пришел к выводу о необходимости отличать минойскую цивилизацию от микенской Греции. Эванс также впервые определил критские письменности Линейное письмо А и Линейное письмо Б, а также более раннее пиктографическое письмо.

Семья

Артур Эванс родился в Нэш-Миллз, Хемел-Хемпстед, Гертфордшир, Англия, первым ребенком Джона Эванса (1823–1908) и Гарриет Энн Дикинсон (род. 1824), дочери работодателя Джона, Джона Дикинсона (1782–1869), изобретателя и основателя компании John Dickinson, бумажной фабрики. Джон Эванс происходил из семьи образованных и интеллектуально активных людей, но не отличавшейся ни богатством, ни аристократическими связями. Его отец, Артур Бенони Эванс, дед Артура, был директором школы Дикси в Маркет-Босворте, Лестершир. Джон знал латынь и мог цитировать классических авторов. В 1840 году, вместо поступления в колледж, Джон начал работать на мельнице, принадлежавшей его дяде по материнской линии, Джону Дикинсону. Он женился на своей двоюродной сестре Гарриет в 1850 году, что дало ему право в 1851 году на долю в семейном бизнесе. Прибыль от мельницы помогла финансировать раскопки Артура, реставрационные работы в Кноссе и последующие публикации. В то время они были скромной и любящей семьей. Они переехали в кирпичный дом, построенный специально для них рядом с мельницей, который из-за отсутствия копоти на фасаде стал известен как «красный дом». Гарриет называла своего мужа «Джеком». Бабушка Эванс называла Артура «дорогой Тротом», отмечая в записке, что по сравнению с отцом он был «немного глуповатым». В 1856 году, с ухудшением здоровья Гарриет и ростом репутации и благосостояния Джека, они переехали в дом детства Гарриет – особняк с садом, где дети могли свободно играть. Джон Эванс сохранил свой статус в компании, которая впоследствии стала John Dickinson Stationery, но также прославился своими увлечениями нумизматикой, геологией и археологией. Его интерес к геологии возник из-за задания компании по изучению сокращающихся водных ресурсов в регионе с целью защиты от судебных исков. Мельница потребляла большое количество воды, которая также была необходима для каналов. Он стал экспертом и юридическим консультантом. Джон стал известным антикваром, опубликовав множество книг и статей. В 1859 году он провел геологическое исследование долины Соммы совместно с Джозефом Прествичем. Его связи и ценные советы были незаменимы для карьеры Артура на протяжении всей его долгой жизни. Мать Артура, Гарриет, умерла после родов в 1858 году, когда Артуру было семь лет. У него было два брата, Льюис (1853) и Филипп Норман (1854), и две сестры, Гарриет (1857) и Элис (1858). Он поддерживал отличные отношения со всеми ими на протяжении всей жизни. Его воспитывала мачеха Фанни (Франсис), урожденная Фелпс, с которой у него также были очень хорошие отношения. У нее не было собственных детей, и она скончалась раньше своего мужа. Третьей женой Джона была классический филолог Мария Миллингтон Латбери. Когда ему было 70 лет, у них родилась дочь Джоан, которая стала искусствоведом. Джон умер в 1908 году в возрасте 85 лет, когда Артуру было 57. Его постоянная поддержка и помощь были незаменимы при раскопках и осмыслении минойской цивилизации.

Arthur Evans was born in Nash Mills, Hemel Hempstead, Hertfordshire, England, the first child of John Evans (1823–1908) and Harriet Ann Dickinson (born 1824), the daughter of John's employer, John Dickinson (1782–1869), the inventor and founder of Messrs John Dickinson, a paper mill. John Evans came from a family of men who were both educated and intellectually active but undistinguished by either wealth or aristocratic connection. His father, Arthur Benoni Evans, Arthur's grandfather, had been headmaster of Dixie Grammar School at Market Bosworth, Leicestershire. John knew Latin and could quote the classical authors. In 1840, instead of going to college, John started work in the mill owned by his maternal uncle, John Dickinson. He married his first cousin, Harriet, in 1850, which entitled him, in 1851, to a junior partnership in the family business. Profits from the mill would help fund Arthur's excavations, restorations at Knossos, and resulting publications. For the time being they were an unpretentious and affectionate family. They moved into a brick terraced house built for the purpose near the mill, which came to be called the "red house" because it lacked the sooty patina of the other houses. Harriet called her husband "Jack." Grandmother Evans called Arthur "darling Trot," asserting in a note that, compared to his father, he was "a bit of a dunce." In 1856, with Harriet's declining health and Jack's growing reputation and prosperity, they moved into Harriet's childhood home, a mansion with a garden, where the children ran free. John Evans maintained his status as an officer in the company, which eventually became John Dickinson Stationery, but also became distinguished for his pursuits in numismatics, geology and archaeology. His interest in geology came from an assignment by the company to study the diminishing water resources in the area with a view toward protecting the company from lawsuits. The mill consumed large amounts of water, which was also needed for the canals. He became an expert and a legal consultant. John became a distinguished antiquary, publishing numerous books and articles. In 1859 he conducted a geological survey of the Somme Valley with Joseph Prestwich. His connections and invaluable advice were indispensable to Arthur's career throughout the remainder of his long life. Arthur's mother, Harriet, died after childbirth in 1858 when Arthur was seven. He had two brothers, Lewis (1853) and Philip Norman (1854), and two sisters, Harriet (1857) and Alice (1858). He would remain on excellent terms with all of them all of his life. He was raised by a stepmother, Fanny (Frances), née Phelps, with whom he also got along very well. She had no children of her own and also predeceased her husband. John's third wife was a classical scholar, Maria Millington Lathbury. When he was 70 they had a daughter, Joan, who would become an art historian. John died in 1908 at 85, when Arthur was 57. His close support and assistance had been indispensable in excavating and conceptualising Minoan civilisation.

Харроу

После подготовительной школы он поступил в школу Харроу в 1865 году в возрасте 14 лет. Он был соредактором The Harrovian в выпускной год, 1869/70. В Харроу он дружил с Фрэнсисом Мейтлендом Бальфуром. Они соревновались за премию по естествознанию, и результат оказался ничейным. Оба были очень спортивными, занимались верховой ездой, плаванием и альпинизмом, во время которого Бальфур погиб позже в жизни. Эванс был близоруким, но отказывался носить очки. У него было лучше, чем у других, зрение вблизи, что позволяло ему замечать детали, ускользающие от внимания окружающих. На расстоянии его зрение было расплывчатым, и он компенсировал это, используя трость, которую он назвал Prodger, для исследования местности. Его остроумие было весьма едким, слишком едким для администрации, которая прекратила выпуск его журнала, The Pen Viper, после первого номера.

Оксфорд

Артур поступил в Оксфорд 9 июня 1870 года и начал обучение в колледже Брэсеноз. Его наставник в Харроу, Ф. Рендалл, способствовал его зачислению, порекомендовав, что он был "мальчиком с мощным оригинальным складом ума". В Брэсенозе он изучал современную историю – новую учебную программу, которая едва не обернулась катастрофой, поскольку его интересы лежали в области археологии и классических исследований. Его летние занятия с братьями и друзьями, возможно, оказались более важными для его будущей карьеры. Получив от отца щедрое содержание, он отправился на континент в поисках приключений, стремясь к обстоятельствам, которые некоторые могли бы посчитать опасными. В июне 1871 года он и Льюис посетили Галльштат, где его отец проводил раскопки в 1866 году, пополнив свою коллекцию несколькими артефактами. Артур был хорошо знаком с этими находками. Затем они отправились в Париж и далее в Амьен. Франко-прусская война завершилась всего за месяц до этого. На французской границе Артуру приказали снять темный плащ, чтобы его не приняли за шпиона и не расстреляли. Амьен был оккупирован прусской армией. Артур нашел их прозаичными и поглощенными охотой за сувенирами. Вместе с Льюисом они искали артефакты каменного века в гравийных карьерах, и Артур отметил, что рад, что пруссаки не проявляют интереса к кремнёвым изделиям. В 1872 году он и Норман отправились на территорию Османской империи в Карпаты, где уже царило политическое напряжение. Они незаконно пересекли границу в горах, держа "револьверы наготове". Это было первое знакомство Артура с турецким народом и их обычаями. Он купил у богатого турка комплект одежды, включавший красный фес, широкие шаровары и вышитую короткую тунику. Подробный и восторженный отчет об этом он опубликовал в журнале "Fraser's Magazine" за май 1873 года. В 1873 году он и Бальфур совершили путешествие по Лапландии, Финляндии и Швеции. Везде, куда бы он ни направлялся, он делал обширные антропологические заметки и многочисленные зарисовки людей, мест и артефактов. Во время рождественских каникул 1873 года Эванс каталогизировал коллекцию монет, завещанную Джоном Гарднером Уилкинсоном, отцом британской египтологии, колледжу Харроу. Уилкинсон был слишком болен, чтобы самостоятельно заняться этой работой. Директор предложил "моего бывшего ученика, Артура Джона Эванса – исключительно способного молодого человека". Артур Джон Эванс окончил Оксфорд в 24 года в 1874 году, однако его карьера чуть не потерпела крах на заключительных экзаменах по современной истории. Несмотря на его глубокие знания древней истории, классики, археологии и того, что сегодня называют культурной антропологией, он, по-видимому, даже не осилил достаточного количества материала по своему основному предмету, чтобы сдать экзамен. Он не смог ответить ни на один вопрос по темам, более поздним, чем XII век. Ему удалось убедить одного из экзаменаторов, Эдварда Августа Фримана, в своих способностях. Оба они были авторами, оба придерживались либеральных взглядов Гладстона и оба интересовались восстанием в Герцеговине (1875–1877) и поддерживали повстанцев Старой Герцеговины. Фриман убедил преподавателей Эванса, Джорджа Китчена и Джона Ричарда Грина, а те, в свою очередь, убедили профессора Регия Уильяма Стаббса в том, что, учитывая его особые знания и интересы, а также "высокий авторитет его отца в ученом мире", Эванса следует не только допустить к экзаменам, но и присвоить ему степень с отличием. Это стало предметом многочисленных шуток; Грин написал Фримену 11 ноября 1875 года: "Мне очень жаль, что я пропустил встречу с вами, дорогой Фримен. Маленький Эванс – сын Джона Эванса Великого – только что вернулся из Герцеговины, куда он добрался через Лапландию, начав с экзаменов в волнении от 'отлично', которое я выбил для него из упрямого Стаббса". Весной 1875 года он подал заявку на Археологическую стипендию для путешествий, предлагаемую Оксфордом, но, как он позже писал Фримену, ему отказали из-за усилий Бенджамина Джоуэтта и Чарльза Томаса Ньютона, двух оксфордских преподавателей, которые невысоко оценивали его работы.

Arthur matriculated on 9 June 1870 and attended Brasenose College, Oxford. His housemaster at Harrow, F. Rendall, had eased the way to his acceptance with the recommendation that he was "a boy of powerful original mind." At Brasenose he read modern history, a new curriculum, which was nearly a disaster, as his main interests were in archaeology and classical studies. His summertime activities with his brothers and friends were perhaps more important to his subsequent career. Having been given an ample allowance by his father, he went looking for adventure on the continent, seeking out circumstances that might be considered dangerous by some. In June 1871, he and Lewis visited Hallstatt, where his father had excavated in 1866, adding some of the artefacts to his collection. Arthur had made himself familiar with these. Subsequently, they went on to Paris and then to Amiens. The Franco Prussian War had just concluded the month before. Arthur had been told at the French border to remove the dark cape he was wearing so that he would not be shot for a spy. Amiens was occupied by the Prussian army. Arthur found them prosaic and preoccupied with souvenir hunting. He and Lewis hunted for stone age artefacts in the gravel quarries, Arthur remarking that he was glad the Prussians were not interested in flint artefacts. In 1872, he and Norman adventured into Ottoman territory in the Carpathians, already in a state of political tension. They crossed borders illegally at high altitudes, "revolvers at the ready." This was Arthur's first encounter with Turkish people and customs. He bought a set of clothes of a wealthy Turkish man, complete with red fez, baggy trousers and embroidered, short sleeved tunic. His detailed, enthusiastic account was published in Fraser's Magazine for May 1873. In 1873, he and Balfour tramped over Lapland, Finland, and Sweden. Everywhere he went he took copious anthropological notes and made numerous drawings of the people, places and artefacts. During the Christmas holidays of 1873, Evans catalogued a coin collection being bequeathed to Harrow by John Gardner Wilkinson, the father of British Egyptology, who was too ill to work on it himself. The headmaster had suggested "my old pupil, Arthur John Evans – a remarkably able young man." Arthur John Evans graduated from Oxford at the age of 24 in 1874, but his career had come near to floundering during the final examinations on modern history. Despite his extensive knowledge of ancient history, classics, archaeology and what would be termed today cultural anthropology, he apparently had not even read enough in his nominal subject to pass the required examination. He could answer no questions on topics later than the 12th century. He had convinced one of his examiners, Edward Augustus Freeman, of his talent. They were both published authors, they were both Gladstone liberals, and they were both interested in the Herzegovina uprising (1875–1877) and on the side of Old Herzegovina insurgents. Freeman convinced Evans's tutors, George Kitchen and John Richard Green, and they convinced the Regius professor, William Stubbs, that, in view of his special other knowledge and interests, and his father's "high standing in learned society," Evans should not only be passed, but receive a first class degree. It was the topic of much jesting; Green wrote to Freeman on 11 November 1875:"I am very sorry to have missed you, dear Freeman Little Evans – son of John Evans the great – has just come back from the Herzegovina which he reached by way of Lapland, having started from the Schools in excitement at the 'first' I wrung for him out of the obdurate Stubbs "

In the spring of 1875 he applied for the Archaeological Travelling Studentship offered by Oxford, but, as he says in a letter to Freeman later in life, he was turned down thanks to the efforts of Benjamin Jowett and Charles Thomas Newton, two Oxford dons having a low opinion of his work there.

Геттинген

В апреле–июле того же года он по предложению Генри Монтегу Батлера, в то время директора школы Гарроу, посетил летний семестр в Геттингенском университете. Эванс должен был заниматься с Рейнхольдом Паули, который несколько лет прожил в Британии и был другом Грина. Это было сделано для подготовки к исследованию в области современной истории в Геттингене. Возможно, это было задумано как способ исправить положение. По пути в Геттинген Эванс, к несчастью для планов по изучению современной истории, был отвлечен незаконными раскопками в Трире. Он заметил, что могилы тайно разграбляются. Чтобы спасти хотя бы часть артефактов, он нанял рабочих, провел поспешные раскопки, упаковал находки и отправил их Джону. Геттинген не пришелся Эвансу по душе. Его комната была душной, а темы мало его интересовали, что он уже успел продемонстрировать. В его письмах в основном говорится о контрасте между бедными крестьянами в деревне и благополучием горожан. Его взгляды были революционными. Решив не задерживаться, он отправился на встречу с Льюисом для новой поездки в Старую Герцеговину. Это решение положило конец его формальному образованию. В то время в Герцеговине шло восстание. Османская империя использовала башибузуков для его подавления. Несмотря на последующие события, нет никаких свидетельств того, что у молодого Эванса в то время были какие-либо скрытые мотивы, несмотря на то, что Батлер помог обучить половину правительства Соединенного Королевства. Он был просто авантюрным молодым человеком, которому наскучило копаться в книгах в профессии, к которой его подтолкнули вопреки его интересам. Настоящим приключением, по его мнению, была революция на Балканах.

Частный авантюрист прибыл в Старую Герцеговину и обнаружил римский город недалеко от Плевле

После того как Эванс и Льюис приняли решение покинуть Геттинген, они планировали вести разведку против Княжества Черногории в мятежной горной деревне Бобово, в районе Плевля, которая на момент их путешествия являлась самым сильным очагом сопротивления в тройных горных массивах ущелий Любишня и Тара. Во время столкновений в Бобово 15 августа 1875 года, во время Герцеговинского восстания (1875–1877), они были изгнаны из провинции Плевля османскими властями и отправились в Дубровник, проезжая через Плевля – город с крупным поселением, возникшим еще в римский период, который Эванс называл Municipium S. Они знали, что в регионе, находившемся под властью Османской империи, действовало военное положение и что христиане восстали против мусульманских беев, назначенных править ими. Хотя некоторые османские войска поддерживали беев, те в основном опирались на нерегулярные формирования – башибузуков, лишь формально подчиненных османской армии. Их печально известная жестокость по отношению к местному населению способствовала тому, что Британская империя во главе с У. Э. Гладстоном заняла враждебную позицию по отношению к Османской империи, а также побудила Россию вмешаться по просьбе Сербии. В то время, когда Эванс и Льюис только начинали свое приключение, османы все еще пытались снизить угрозу вмешательства, умиротворяя своих соседей. Эванс запросил и получил разрешение на поездку в Боснию от турецкого военного губернатора. Братьям не пришлось столкнуться с какими-либо трудностями со стороны сербов или османов, однако они вызвали подозрение у соседней Австро-Венгерской империи и провели ночь в «жалкой камере». Решив остановиться в хорошем отеле в Славонском Броде, на границе, посчитав его более безопасным, чем Босанский Брод, расположенный на другом берегу Савы, они привлекли внимание офицера, который увидел их зарисовки и пришел к выводу, что они могут быть русскими шпионами. Когда два других офицера вежливо попросили их присоединиться к начальнику полиции и предъявить паспорта, Эванс ответил: «Передайте ему, что мы англичане и не привыкли к такому обращению». Офицеры настояли, и, прервав начальника во время ужина, Эванс предложил ему лично прийти в отель для проверки паспортов. Начальник, проявив не слишком учтивость, выиграл спор о праве проверять паспорта англичан, предложив им провести ночь в камере. По пути в камеру за молодыми людьми следовала большая толпа, перед которой Эванс не упускал возможности произносить пламенные речи, хотя они понимали только немецкий язык. Он угрожал властям британским флотом, который, по его утверждению, поднимется по Саве. Он потребовал встречи с мэром, предложил тюремщику взятку за еду и воду, но вошел в камеру голодным и без воды. Тем временем об инциденте стало известно доктору Маканеццу, лидеру Национальной партии Хорватского собрания, который случайно находился в Броде. На следующий день он подал жалобу мэру. Эванса и его брата освободили, принеся им обильные извинения. Они переправились через Саву в Боснию, которая показалась Эвансу настолько отличной от всего, что он видел ранее, что он стал считать Саву границей между Европой и Азией. После нескольких собеседований с турецкими чиновниками, которые пытались отговорить их от путешествия пешком, разрешение паши возобладало. Им выделили сопровождение – одного человека, достаточное для демонстрации власти – до Дервенты. Оттуда они направились прямо на юг в Сараево, а затем в Дубровник (Рагузу) на побережье в Далмации. В Сараево они узнали, что регион, через который они только что прошли, оказался «погружен в гражданскую войну».

After resolving to leave Göttingen, Evans and Lewis planned to spy against the Principality of Montenegro in the rebellious mountain village of Bobovo, Pljevlja at the time of their journey the strongest point of resistance in triple mountain ranges of Ljubišnja and Tara gorges. During the struggle in Bobovo on 15 August 1875 during the Herzegovina uprising (1875–1877) they were expelled from Province of Pljevlja by the Ottoman authorities and went to board a ship in the city of Dubrovnik via Pljevlja, a city with a large settlement from the Roman period, which Evans named as the Municipium S.

They knew that the region, a part of the Ottoman Empire, was under martial law and that the Christians were in a state of insurrection against the Muslim beys placed over them. Some Ottoman troops were in the country in support of the beys, but mainly the beys were using irregular forces, the Bashi bazouks, loosely attached to the Ottoman military. Their notorious cruelty, which they practised against the natives, helped to turn the British Empire under W. E. Gladstone against the Ottoman Empire, as well as to attract Russian intervention at Serbian request. At the time of Evans' and Lewis' initial adventure, the Ottomans were still trying to lessen the threat of intervention by placating their neighbours. Evans sought and obtained permission to travel in Bosnia from its Turkish military governor. The two brothers experienced little difficulty with either the Serbs or the Ottomans but they did provoke the neighbouring Austro Hungarian Empire and spent a night in "a wretched cell". After deciding to lodge in a good hotel in Slavonski Brod on the border, having judged it safer than Bosanski Brod across the Sava River, they were observed by an officer who saw their sketches and concluded they might be Russian spies. Politely invited by two other officers to join the police chief and produce passports, Evans replied, "Tell him that we are Englishmen and are not accustomed to being treated in this way". The officers insisted and, interrupting the chief at dinner, Evans suggested he should have come to the hotel in person to request the passports. The chief, in a somewhat less than civil manner, won the argument about whether he had the right to check the passports of Englishmen by inviting them to spend the night in a cell. On the way to the holding cell the two young men were followed by a large crowd, whom Evans lost no opportunity to harangue, even though they understood only German. He threatened the authorities in the name of the British fleet, which, he asserted, would sail up the Sava river. He demanded the mayor, offered the jailer a bribe for food and water, but went into the cell unfed and without water. Meanwhile, the incident came to attention of Dr Makanetz, leader of the National Party of the Croatian Assembly, who happened to be in Brod. The next day he complained to the mayor. Evans and his brother were released with profuse apologies. They crossed the Sava into Bosnia, which Evans found so different that he regarded the Sava as the border between Europe and Asia. After a number of interviews with Turkish officials who attempted to dissuade them from travel on foot, the passport from the pasha prevailed. They were given an escort – one man, enough to establish authority – as far as Derventa. From there they travelled directly south to Sarajevo and from there to Dubrovnik (Ragusa) on the coast, in Dalmatia. In Sarajevo they learned that the region through which they had just passed was now "plunged in civil war".

Репортер газеты "Манчестер Гардиан"

Вернувшись домой, Эванс написал о своем опыте, работая с обширными записками и рисунками, опубликовав книгу «Через Боснию и Герцеговину», которая вышла в двух изданиях в 1876 и 1877 годах. Он стал признанным экспертом по балканским делам. «Манчестер Гардиан» нанял его в качестве корреспондента, отправив обратно на Балканы в 1877 году. Он сообщал о подавлении христианских повстанцев вооруженными силами Османской империи, и при этом Империя относилась к нему почти как к послу, несмотря на его антитурецкие настроения. Его давний интерес к антиквариату сохранился. Он собирал переносные артефакты, особенно печатные камни, при любой возможности, параллельно отправляя статью за статьей в The Guardian. Он также навещал Фриманов в Сараево, когда предоставлялась возможность. Отношения с Маргарет, старшей дочерью Фримана, начали развиваться. В 1878 году русские настояли на урегулировании конфликта по просьбе сербов. Османская империя уступила Боснию и Герцеговину Австро-Венгерской империи в качестве протектората. В своем отчете для «Манчестер Гардиан» в 1898 году он описал этническую чистку мусульманского гражданского населения Крита, сказав: «Но самым преднамеренным актом истребления был тот, что произошел в Этеа. В этой маленькой деревне мусульмане, включая женщин и детей, нашли убежище в мечети, которую мужчины некоторое время обороняли. Здание само по себе прочное, но дверь небольшого огороженного двора была взорвана, и защитники сложили оружие, полагая, что их жизни будут пощажены. Мужчин, женщин и детей вывели к церкви Святой Софии, расположенной на холме примерно в получасе пути от деревни, и там же их уничтожили – мужчин изрубили, женщин и детей застрелили. Молодая девушка, потерявшая сознание и оставленная умирать, осталась единственной, кто смог рассказать эту историю». В 1878 году Эванс сделал предложение Маргарет Фриман, которая была на три года старше его, образованной и грамотной женщине, до этого момента работавшей секретарем у отца. Предложение было принято, к всеобщему удовлетворению. Фриман с теплотой отзывался о своем будущем зяте. Свадьба состоялась в приходской церкви недалеко от дома Фриманов в Уоки, Сомерсет. Они поселились в венецианской вилле, приобретенной Эвансом в Рагузе, Casa San Lazzaro, на скалах с видом на Адриатическое море. Одной из первых задач было разбить там сад. Они жили счастливо, Эванс продолжал свою журналистскую карьеру, до 1882 года. Последовательная позиция Эванса в поддержку местного самоуправления привела к его неприемлемости для местной администрации в Австро-Венгерской империи. Он не считал австро-венгерское правление в Боснии и Герцеговине улучшением по сравнению с османским. Он писал: «К людям относятся не как к освобожденным, а как к покоренной и неполноценной расе». За действиями Эванса последовали проявления личной благотворительности: они приютили сироту, каждый вечер приглашали на ужин слепую женщину. В конце концов, Эванс опубликовал ряд открытых писем в поддержку восстания. В 1882 году Эванса арестовали, чтобы предстать перед судом как британского агента провокатора, подстрекающего к дальнейшему восстанию. Его журналистские источники не рассматривались властями как дружеские связи. Он провел шесть недель в тюрьме в ожидании суда, но в ходе процесса ничего конкретного доказать не удалось. Его жену допрашивали. Она сочла особенно оскорбительным, что враждебный полицейский агент зачитывал ей ее любовные письма в ее присутствии. Эванса выслали из страны. Гладстон был немедленно проинформирован о ситуации, но, насколько было известно общественности, ничего не предпринял. Правительство в Вене также отрицало какое-либо знание или связь с действиями местных властей. Эвансы вернулись домой и сняли дом в Оксфорде, оставив свою виллу, которая была переоборудована в отель. Однако репутация Эванса среди славян стала непререкаемой. Позже его пригласили принять участие в формировании пред-югославского государства. В 1941 году правительство Югославии направило представителей на его похороны. Во время первого срока пребывания Гаскойна Сесила в должности премьер-министра с 1885 по 1886 год английская публика негативно относилась к Королевству Сербия и поддерживала Королевство Болгария. Корреспондент «Таймс» утверждал, что Сербия представляет собой самую большую угрозу миру на Балканах. Эванс опроверг это утверждение, заявив, что сербы в Косово и Метохии подвергаются террору со стороны местного албанского населения, а убийства происходят ежедневно.

Home again, Evans wrote of his experiences, working from his extensive notes and drawings, publishing Through Bosnia and Herzegovina, which came out in two editions, 1876 and 1877. He became overnight an expert in Balkan affairs. The Manchester Guardian hired him as a correspondent, sending him back to the Balkans in 1877. He reported on the suppression of the Christian insurrectionists by the armed forces of the Ottoman Empire, and yet was treated by that empire as though he were an ambassador, despite his anti Turkish sentiments. His older interests in antiquities continued. He collected portable artefacts, especially sealstones, at every opportunity, between sending back article after article to The Guardian. He also visited the Freemans in Sarajevo whenever he could. A relationship with Freeman's oldest daughter, Margaret, had begun to blossom. In 1878 the Russians compelled a settlement of the conflict on appeal by the Serbs. The Ottomans ceded Bosnia and Herzegovina to the Austro Hungarian Empire as a protectorate. In his report to the Manchester Guardian in 1898, he described the ethnic cleansing of Cretan Muslim civilians by saying:But the most deliberate act of extermination was that perpetrated at Eteà. In this small village, too, the Moslem inhabitants, including the women and children, had taken refuge in the mosque, which the men defended for a while. The building itself is a solid structure, but the door of the small walled enclosure was finally blown in, and the defenders laid down their arms, understanding, it would appear, that their lives were to be spared. Men, women and children, they were all led forth to the church of St. Sophia, which lies on a hill about half an hour above the village, and then and there dispatched—the men cut to pieces, the women and children shot. A young girl who had fainted, and was left for dead, alone lived to tell the tale. In 1878, Evans proposed to Margaret Freeman, three years his senior, an educated and literate woman, and until now secretary for her father. The offer was accepted, to everyone's great satisfaction. Freeman spoke affectionately of his future son in law. The couple were married near the Freeman home in Wookey, Somerset, at the parish church. They took up residence in a Venetian villa Evans had purchased in Ragusa, Casa San Lazzaro, on the bluffs overlooking the Adriatic. One of their first tasks was to create a garden there. They lived happily, Evans pursuing his journalistic career, until 1882. Evans's continued stance in favour of native government led to a condition of unacceptability to the local regime within the Austro Hungarian Empire. He did not see Austro Hungarian rule in Bosnia and Herzegovina as an improvement over Ottoman. He wrote: "The people are treated not as a liberated but as a conquered and inferior race " The Evans's sentiments were followed by acts of personal charity: they took in an orphan, invited a blind woman to dinner every night. Finally Evans wrote some public letters in favour of an insurrection. Evans was arrested in 1882, to be put on trial as a British agent provocateur stirring up further insurrection. His journalistic sources were not acceptable friendships to the authorities. He spent six weeks in prison awaiting trial, but at the trial nothing definitive could be proved. His wife was interrogated. She found most offensive the reading of her love letters before her eyes by a hostile police agent. Evans was expelled from the country. Gladstone had been apprised of the situation immediately, but, as far as the public knew, did nothing. The government in Vienna similarly disavowed any knowledge of or connection to the actions of the local authorities. The Evans's returned home to rent a house in Oxford, abandoning their villa, which became a hotel. However, Evans's reputation among the Slavs assumed unassailable proportions. He was invited later to play a role in the formation of the pre Yugoslav state. In 1941 the government of Yugoslavia sent representatives to his funeral. During Gascoyne Cecil's first tenure as Prime Minister from 1885 to 1886, the English public held negative views of the Kingdom of Serbia and instead supported the Kingdom of Bulgaria. A Times correspondent claimed that Serbia was the biggest threat to peace in the Balkans. This view was refuted by Evans, who stated that Serbs in Kosovo and Metohija were facing terror from the hand of local Albanian population, with murders being a daily occurrence.

Хранитель музея Ашмолеана

Эванс и его жена вернулись в Оксфорд, где в январе 1883 года сняли дом. Этот период безработицы был единственным в его жизни; он занимался завершением своих балканских исследований. Там он закончил статьи о римских дорогах и городах. Ему предложили должность профессора классической археологии в Оксфорде. Узнав, что Джоуэтт и Ньютон входили в состав избирательной комиссии, он решил не подавать заявку. Он написал Фриману, что сводить археологию к классике – абсурд. Тем временем, музей Эшмолеана, являвшийся частью Оксфордского университета, переживал хаотичный период трансформации. Изначально это был музей естественной истории, но коллекции были переданы в другие музеи. На нижнем этаже размещались экспонаты по искусству и археологии, а верхний этаж использовался для университетских мероприятий. Джон Генри Паркер, назначенный первым хранителем в 1870 году, пытался навести порядок. Его усилия по переговорам с коллекционером искусства Чарльзом Дрюри Эдвардом Фортнумом о размещении его обширной коллекции срывались университетским руководством. В январе 1884 года Паркер умер. Музей оказался в руках его помощников, один из которых, Эдвард Эванс (не родственник), должен был быть правой рукой Артура Эванса во время его длительных отъездов. Стратегия музея заключалась в преобразовании его в музей искусства и археологии, с расширением сохранившихся коллекций. В ноябре 1883 года Фортнум обратился к Эвансу с просьбой помочь найти в Бодлианской библиотеке письма, которые могли бы подтвердить подлинность ценного кольца из его коллекции; он сделал это по совету Джона Эванса из Общества антикваров. Не сумев найти письма, Артур Эванс предложил Фортнуму посетить Оксфорд. Фортнум, впрочем, оставался недоволен конкурентами за его коллекцию, Южно-Кенсингтонским музеем, из-за "отсутствия компетентного и осведомленного хранителя". Эванс обладал необходимыми качествами и принял предложение занять должность хранителя в музее Эшмолеана. Таким образом, в 1884 году 34-летний Эванс был назначен хранителем музея Эшмолеана. Он устроил торжественное открытие, на котором представил свои планы по реорганизации музея, опубликовав их в виде работы «Эшмолеан как центр археологии в Оксфорде». К тому времени уже было возведено главное здание музея. Эванс направил усилия на превращение его в археологический музей. Он настоял на возвращении артефактов в музей, успешно провел переговоры и приобрел коллекцию Фортнума, позже передал в музей коллекцию своего отца и, наконец, завещал музею свою минойскую коллекцию, что имело далеко идущие последствия. Сегодня в музее собрана лучшая коллекция минойских древностей за пределами Крита. В 1884 году Эванс прочитал Илчестерские лекции о славянском завоевании Иллирии, которые остались неопубликованными.

Evans and his wife moved back to Oxford, renting a house there in January 1883. This period of unemployment was the only one of his life; he employed himself finishing up his Balkan studies. He completed his articles on Roman roads and cities there. It was suggested that he apply to a new Professorship of Classical Archaeology at Oxford. When he found out that Jowett and Newton were among the electors, he decided not to apply. He wrote to Freeman that to confine archaeology to classics was an absurdity. Meanwhile, the Ashmolean Museum, an adjunct of Oxford University, was in a chaotic state of transition. It had been a natural history museum, but the collections had been transferred to other museums. The lower floor housed some art and archaeology, but the upper floor was being used for university functions. John Henry Parker, appointed the first keeper in 1870, had the task of trying to manage it. His efforts to negotiate with the art collector Charles Drury Edward Fortnum, over housing his extensive collection, were being undercut by university administrators. In January 1884, Parker died. The museum was in the hands of its assistant keepers, one of whom, Edward Evans (no relation), was to be Arthur Evans' executive during Evans' extended absences. The strategy for the museum now was to convert it to an art and archaeology museum, expanding the remaining collections. In November 1883, Fortnum wrote to Evans asking for his assistance in locating some letters in the Bodleian Library that would help to validate a noted ring in his collection; he did so on the advice of John Evans of the Society of Antiquaries. Unable to find the letters, Arthur Evans suggested Fortnum visit Oxford. Fortnum in fact was becoming dissatisfied with rivals for his collection, the South Kensington Museum, because of their "lack of a properly informed and competent person as keeper." Evans had the right qualifications and took the position of keeper at the Ashmolean when it was offered. In 1884, therefore, Evans, at the age of 34, was appointed Keeper of the Ashmolean Museum. He held a grand inauguration at which he outlined his planned changes, publishing it as The Ashmolean as a Home of Archaeology in Oxford. Already the great frontage building had been erected. Evans took it in the direction of being an archaeology museum. He insisted the artefacts be transferred back to the museum, negotiated for and succeeded in acquiring Fortnum's collections, later gave his father's collections to the museum, and finally, bequeathed his own Minoan collections, not without the intended effect. Today it has the finest Minoan assemblages outside Crete. Evans gave the Ilchester Lectures for 1884 on the Slavonic conquest of Illyricum, which remained unpublished.

Раскопки в Айлсфорде

Кладбище британского железного века, обнаруженное в 1886 году в Айлсфорде (графство Кент), было раскопано под руководством Эванса и опубликовано в 1890 году. В сочетании с последующими раскопками, проведенными другими исследователями неподалеку, в Сворлинге (период от открытия до публикации – 1921–1925 гг.), этот памятник является типовым для керамики Айлсфорда-Сворлинга, или культуры Айлсфорда-Сворлинга, которая включает в себя первые образцы керамики, изготовленной на гончарном круге в Британии. Заключение Эванса о том, что данный памятник принадлежит культуре, тесно связанной с континентальными белгами, остаётся общепринятым и в настоящее время, хотя датировка была уточнена до периода после приблизительно 75 г. до н.э. Анализ этого памятника, выполненный Эвансом, до сих пор считается «выдающимся вкладом в изучение железного века» и содержит «блестящий анализ металлоизделий», как отметил сэр Барри Канлифф в 2012 году.

Жду будущего

После смерти Маргарет Эванс бесцельно бродил по Лигурии, формально изучая места культуры террамар и поиски неолитических останков в лигурийских пещерах. Затем он вновь посетил места своих юношеских исследований в Загребе. В конце концов, он вернулся к уединенной жизни в хижине, которую построил для неё. Ашмолеан больше не вызывал у него интереса. Он пожаловался Фортнуму в позднем, по-детски ревнивом проявлении соперничества, что у его отца был еще один ребенок – его сводная сестра Джоан. После года скорби, нарастающее напряжение на Крите начало привлекать его внимание. Кнос теперь был известен как важный археологический объект, благодаря старому другу Эванса и коллеге-журналисту в Боснии, Уильяму Джеймсу Стиллману. Другой старый друг, итальянский археолог и будущий раскопщик Феста, Федерико Halbherr, сообщал ему о событиях в Кноссе по почте. Археологи из Соединенных Штатов, Великобритании, Франции, Германии и Италии присутствовали на месте, наблюдая, так сказать, за "больным человеком Европы" – метафорой угасающей Османской империи. Различные паши, стремясь не обидеть местный критский парламент, поощряли иностранцев подавать прошения о фирмене на проведение раскопок, а затем отказывали в их выдаче. Критяне опасались, что османы вывезут любые артефакты в Стамбул. Османский метод затягивания заключался в требовании, чтобы любой потенциальный археолог сначала выкупил участок у его местных владельцев. Владельцы, в свою очередь, были инструктированы назначать такую высокую цену, что никому не показалось бы целесообразным подавать заявку в таких неопределенных обстоятельствах. Даже богатый Шлиман отказался от этой цены в 1890 году и вернулся домой, чтобы умереть в том же году. В 1894 году Эванса заинтриговала мысль о том, что надпись, выгравированная на камнях, приобретенных им до смерти Маргарет, может быть критской, и он отправился в Ираклион, чтобы присоединиться к кругу наблюдателей. В течение года, занимаясь деталями в Юлбери, управляя Ашмолеаном и написав несколько небольших статей, он также обнаружил эту надпись на некоторых других украшениях, поступивших в музей от Майреса с Крита. Он объявил, что пришел к выводу, что это микенское иероглифическое письмо, состоящее примерно из 60 знаков. Вскоре он написал своему другу и покровителю в Ашмолеане, Чарльзу Фортнуму, что он "очень беспокоен" и должен отправиться на Крит. Прибыв в Ираклион, он не сразу присоединился к своим друзьям, а воспользовался возможностью осмотреть раскопки в Кноссе. Увидев знак двойного топора, он почти сразу понял, что находится на родине этого письма. Он использовал Критский исследовательский фонд, созданный по образцу Палестинского исследовательского фонда, для приобретения участка. Владельцы не продавали частным лицам, которые не могли себе этого позволить, но были готовы продать фонду. По-видимому, Эванс не стал объяснять, что он был единственным вкладчиком. Он купил четверть участка с правом первоочередного выкупа остальной части. Фирман все еще не был получен. Однако политическая ситуация на Крите обострялась. Могло случиться все что угодно. Эванс вернулся в Лондон, чтобы завершить свои дела и убедиться, что Ашмолеан имеет надежное руководство в случае его дальнейшего отсутствия.

After Margaret's death Evans wandered aimlessly around Liguria ostensibly looking at Terramare Culture sites and for Neolithic remains in Ligurian caves. Then he revisited the locations of his youthful explorations in Zagreb. Finally he returned to live a hermit like existence in the cabin he had built for her. The Ashmolean no longer interested him. He complained to Fortnum in a late, childish display of sibling rivalry, that his father had had another child, his half sister Joan. After a year of grief the mounting tension in Crete began to attract his interest. Knossos was now known to be a major site, thanks to Evans's old friend and fellow journalist in Bosnia, William James Stillman. Another old friend, Federico Halbherr, the Italian archaeologist and future excavator of Phaistos, was keeping him posted on developments at Knossos by mail. Archaeologists from the United States, Britain, France, Germany and Italy were in attendance at the site watching the progress, so to speak, of the "sick man of Europe", a metaphor of the dying Ottoman Empire. The various pashas, eager not to offend the native Cretan parliament, were encouraging foreigners to apply for a firman to excavate, and then not granting any. The Cretans were afraid of the Ottomans' removing any artefacts to Istanbul. The Ottoman method of stalling was to require any would be excavators to buy the site from its native owners first. The owners in turn were coached to charge so much money that none would think it worthwhile to apply in such uncertain circumstances. Even the wealthy Schliemann had given up on the price in 1890 and had gone home to die in that year. In 1894, Evans became intrigued by the idea that the script engraved on the stones he had purchased before Margaret's death might be Cretan, and steamed off to Heraklion to join the circle of watchers. During his year of tending to the details of Youlbury, administering the Ashmolean, and writing some minor papers, he had also discovered the script on some other jewellery that came to the museum from Myres in Crete. He announced that he had concluded to a Mycenaean hieroglyphic script of about 60 characters. Shortly he wrote to his friend and patron at the Ashmolean, Charles Fortnum, that he was "very restless" and must go to Crete. Arriving in Heraklion he did not join his friends immediately, but took the opportunity to examine the excavations at Knossos. Seeing the sign of the double axe almost immediately he knew that he was at the home of the script. He used the Cretan Exploration Fund, devised on the model of the Palestine Exploration Fund, to acquire the site. The owners would not sell to individuals, who could not afford it, but they would sell to a fund. Apparently Evans did not bother to explain that he was the only contributor. He bought 1/4 of the site with first option to buy the rest later. The firman was still in deficit. Politics in Crete were taking a violent turn however. Anything might happen. Evans returned to London to wind up his affairs there and make sure the Ashmolean had suitable direction in the event of his further absence.

Религиозное насилие на Крите

В 1898 году он стал одним из первых репортеров, освещавших этническую чистку турецких критян греческими войсками. В мифе лабиринт был построен царем Миносом, чтобы скрыть Минотавра – получеловека, полубыка, рожденного от жены Миноса, Пасифаи, и быка. Эванс назвал цивилизацию, некогда населявшую этот величественный дворец, минойской цивилизацией. К 1903 году большая часть дворца была раскопана, открыв миру развитый город с произведениями искусства и многочисленными образцами письменности. На стенах дворца было изображено множество сцен с быками, что заставило Эванса прийти к выводу о том, что минойцы действительно поклонялись быку. В 1905 году он завершил раскопки. Затем он поручил команде швейцарских художников, Эмилю Джиллиерону-младшему и Эмилю Джиллиерону-старшему, восстановить роспись в комнате, известной как тронный зал (из-за установленного в ней каменного кресла, напоминающего трон). Хотя Эванс основывал реконструкции на археологических данных, по мнению его критиков, некоторые из самых известных фресок тронного зала были почти полностью выдуманы Джиллиеронами.

Старший попечитель

Все раскопки в Кноссе проводились во время отпуска от музея. "Хотя зарплата хранителя не была высокой, условия проживания были весьма благоприятными – хранитель мог и должен был ездить с целью приобретения новых экспонатов". Но в 1908 году, в возрасте 57 лет, он оставил свою должность, чтобы сосредоточиться на написании труда о минойской цивилизации. В 1912 году он отказался от предложения стать президентом Общества антикваров, пост, который ранее занимал его отец. Однако в 1914 году, в возрасте 63 лет, когда он был уже слишком стар для участия в войне, он принял на себя президентство Общества антикваров, что автоматически подразумевало назначение доверенным лицом Британского музея. В течение войны он успешно противостоял военному ведомству, которое хотело использовать здание музея для нужд Военно-воздушного управления. Таким образом, он сыграл значительную роль в истории как Британского музея, так и Эшмолеанского музея.

Письменная миноа

Во время раскопок, проведенных Эвансом, он обнаружил 3000 глиняных табличек, которые он переписал и систематизировал, опубликовав их в «Scripta Minoa». Поскольку часть табличек сейчас утеряна, эти переписанные тексты являются единственным источником информации о знаках на них. Эванс пришел к выводу, что эти письмена представляют собой две различные и взаимоисключающие системы письма, которые он впоследствии назвал Линейным А и Линейным Б. Письмо А, по всей видимости, предшествовало письму Б. Эванс датировал «таблички колесниц» Линейного Б, получившие такое название из-за изображений колесниц, найденные в Кноссе, периодом непосредственно перед катастрофическим крахом минойской цивилизации в XV веке до н.э. Один из тезисов Эванса, представленный в «Scripta Minoa» 1901 года, заключался в том, что большинство символов финикийского алфавита (абджада) почти идентичны гораздо более древним критским иероглифам XIX века до н.э. Основная часть обсуждения финикийского алфавита в «Scripta Minoa», томе 1, содержится в разделе «Критские филистимляне и финикийский алфавит». Современные ученые рассматривают его как продолжение прото-ханаанского алфавита, возникшего примерно в XIV веке до н.э., адаптированного для записи ханаанского (северо-западного семитского) языка. Финикийский алфавит является прямым продолжением прото-ханаанского алфавита, который по традиции называют финикийским с середины XI века, когда он впервые засвидетельствован на бронзовых наконечниках стрел с надписями. Эвансу не удалось расшифровать Линейный Б, который оказался греческим. Несмотря на десятилетия исследований, Линейный А так и не был убедительно расшифрован, и даже не установлена языковая группа, к которой он относится. Его классификации и тщательные переписывания имеют большую ценность для исследователей микенской цивилизации.

Почести

Он был членом и сотрудником многих учёных обществ, включая избрание членом Королевского общества (FRS) в 1901 году. В 1913 году он был избран иностранным членом Американского философского общества, а в 1918 году – иностранным членом Королевской нидерландской академии искусств и наук. Он был удостоен медали Лайеля в 1880 году и медали Копли в 1936 году. В 1911 году Эванс был посвящён в рыцари королем Георгом V за заслуги перед археологией и увековечен как в Кноссе, так и в Эшмоловском музее, который обладает крупнейшей коллекцией минойских артефактов за пределами Греции. Он получил почетную степень доктора литературы (D.Litt.) от Дублинского университета в июне 1901 года.

Другие наследства

В 1913 году он заплатил 100 фунтов стерлингов, чтобы удвоить размер выплаты по стипендии имени Августа Волластона Фрэнкса, учрежденной совместно Лондонским университетом и Обществом антикваров, которую в том же году выиграл Мортимер Уилер. С 1894 года до своей смерти в 1941 году Эванс жил в своем доме Юлбери, который впоследствии был снесен. Во время Великой депрессии он распорядился создать Джарн-Маунд и окружающий его дикий сад, чтобы обеспечить работой местных безработных рабочих. Холм и дикий сад, с растениями со всего мира, сейчас находятся под охраной Оксфордского фонда сохранения. Эванс завещал часть своего имущества бойскаутам, и лагерь Юлбери до сих пор доступен для их использования.

Автор: Эванс

[Том 1, тома 2 Части 1 и 2, том 3, тома 4 Части 1 и 2, Индекс составлен Джоан Эванс].