Введение

Жанр средневековой и ранней тюдоровской драмы, книга Барри Унсворта. Моралите – жанр средневековой и ранней тюдоровской драмы. Этот термин используется исследователями литературной и театральной истории для обозначения жанра пьес, создававшихся с четырнадцатого по шестнадцатый век, в которых персонифицированные понятия (чаще всего добродетели и пороки, но иногда и практики или привычки) вместе с ангелами и демонами ведут борьбу за то, чтобы склонить главного героя, представляющего собой обобщенный человеческий образ, к добру или злу. Типичная сюжетная линия этих пьес строится вокруг "соблазна, падения и искупления главного героя".

Английские моральные пьесы

Ordo Virtutum (англ. "Орден добродетелей") Хильдегарды фон Бинген, написанный около 1151 года в Германии, является самой ранней известной моральной пьесой, опережающей другие на более чем столетие, и единственной средневековой музыкальной драмой, сохранившейся с указанием авторства как текста, так и музыки. Ввиду значительных формальных различий между этой пьесой и более поздними средневековыми моралите, а также того факта, что она существует лишь в двух рукописях, маловероятно, что Ordo Virtutum оказал прямое влияние на создание своих более поздних английских аналогов. Традиционно ученые выделяют пять сохранившихся английских моралите средневекового периода: "Гордость жизни" (конец XIV века), "Замок настойчивости" (ок. 1425 года); "Мудрость" (1460–63); "Человечество" (ок. 1470 года); "Всех людей" (1510 год). "Гордость жизни" – это самая ранняя известная запись моральной пьесы на английском языке; текст (уничтоженный пожаром в 1922 году, но опубликованный ранее) находился на обороте пергаментного счета, датированного периодом с 30 июня 1343 года по 5 января 1344 года, из приората Святой Троицы в Дублине. Однако эта запись была неполной. Пьеса обрывалась посреди строки, когда персонаж Вестника, по приказу Короля, призвал Смерть; краткое содержание сюжета, представленное в вводной прокламации, указывало на продолжение действия. "Замок настойчивости", "Мудрость" и "Человечество" являются частью единой рукописи, известной как "Макро-рукопись", названной в честь ее первого известного владельца, Кокса Макро из Бери-Сент-Эдмундса. Вторая копия первых 752 строк "Мудрости" сохранилась в MS Digby 133. Возможно, версия Макро была скопирована с рукописи Дигби, но также существует вероятность, что обе были скопированы из другого источника. Два из этих четырех источников были напечатаны Пинсоном, а два – Джоном Скотом. К другим английским моралите относятся пьесы XV века "Занятие и праздность" и "Природа" Генри Медуолла, а также ряд произведений XVI века, таких как "Мир и дитя" и "Величие" Джона Скелтона. Кроме того, существуют и другие пьесы XVI века, обладающие типичными чертами моралите, как описано выше, например, "Hickscorner", но они обычно не классифицируются как таковые. Персонажи в "Hickscorner" – это персонифицированные пороки и добродетели: Сострадание, Настойчивость, Воображение, Созерцание, Свободная воля и сам Хикскорнер. Французская традиция средневековой моралите также весьма богата: для получения информации о французских средневековых моралите посетите страницу французской Википедии.

Аллегория и персонификация

Стремясь определить литературную форму, объединяющую моральные принципы, Оксфордский словарь литературных терминов дает следующее определение: «Моральные пьесы – это драматизированные аллегории, в которых олицетворяются добродетели, пороки, болезни и искушения, борющиеся за душу человека». В той же книге аллегория определяется как «история или визуальный образ, имеющий второе, отчетливое значение, частично скрытое за его буквальным или видимым смыслом. Основной прием аллегории – персонификация, посредством которой абстрактным качествам придается человеческая форма. Аллегория предполагает непрерывную параллель между двумя (или более) уровнями значения в повествовании». Хотя Оксфордский словарь литературных терминов использует слова «аллегория» и «персонификация» в связке, связь между этими двумя терминами является предметом дискуссий среди исследователей. Уолтер Мелион и Барт М. Рамейкерс указывают, что литературные персонификации являются строительными блоками для создания аллегории: аргументируя «персонификацию как способ аллегорического значения», Мелион и Рамейкерс утверждают: «По мере того как повествовательные, драматические или изобразительные персонажи [персонификации] обретают отчетливую реальность», – в частности, реальность, соединяющую буквальные и метафорические интерпретации аллегории. Однако Майкл Силк настаивает на фундаментальной разнице между персонификацией и аллегорией, поскольку репрезентативные фигуры в литературных произведениях являются персонификациями, сохраняющими аллегорические качества. Кроме того, Силк отмечает, что «многие исследователи Средневековья справедливо утверждают, что в античности и в Средние века связь [между аллегорией и персонификацией] не проводилась», косвенно усложняя представление о том, что моральные пьесы являются аллегорическими конструкциями, использующими персонифицированные концепции. В то время как аллегорическая литературная форма подразумевает, что буквальные и метафорические элементы должны «непрерывно параллельно» существовать, Элеонора Джонсон объясняет человечность Милосердия, подразумевая его статус как персонифицированного понятия: «Милосердие страдает, Милосердие трепещет, Милосердие уязвимо; это не неприкосновенное, неприступное Милосердие, а скорее поразительно уязвимое и человеческое». Кроме того, исследователи усложняют представление о том, что моралите сопоставляют аудиторию с драматическими персонажами аллегорически, указывая на то, что моралите фактически включают аудиторию в драматическое сообщество. Например, анализируя «Замок настойчивости», Андреа Луиза Янг утверждает, что подразумеваемая постановка пьесы (включающая позиционирование персонажей, а также размещение помостов и знамен) побуждает зрителей активно взаимодействовать с драмой физически: «Перемещаясь в игровом пространстве, зрители могут изменить значение драмы для себя и других зрителей». Янг отмечает, что пьеса приглашает зрителей войти в драматическое пространство и, следовательно, позиционировать себя как «глазами, так и телом», в зависимости от того, куда они выбирают смотреть и двигаться по отношению к поставленным персонажам. Кинг, Джонсон и Янг косвенно показывают, не заявляя об этом прямо, что моралите – это не просто аллегорические конструкции, а скорее текучие формы персонификации, размывающие границы между буквальным и метафорическим, персонажами и членами аудитории/читателями. Тем не менее, научное сообщество в целом использует литературные термины «аллегория», «персонификация» и «аллегорическая персонификация» для объяснения формального изображения моралите в отношении взаимосвязи между абстрактной сферой понятий и повседневными обстоятельствами человеческой жизни. Памела Кинг отмечает «в целом аллегорическую» форму, объединяющую моралите. В то время как Кинг указывает на то, что пьесы лишь параллельно и имитируют вечные, абстрактные концепции в драматическом действии, Джули Полсон утверждает, что моралите используют аллегорическую персонификацию, чтобы воссоединить конкретное и абстрактное. Полсон пишет: «Придавая слову, такому как «мудрость» или «человечество», тело и голос, аллегорическая персонификация возвращает нас к пережитому опыту и конкретным обстоятельствам, которые придают этим словам смысл». Кроме того, Полсон подчеркивает, что в таких пьесах, как «Замок настойчивости» и «Каждый человек», используются протагонисты, персонифицирующие человечество в аллегорической параллели с аудиторией и читателями пьесы. Как можно заметить, разные авторы используют литературные термины «аллегория» и «персонификация», чтобы прийти к различным выводам относительно разделения или объединения абстрактных и конкретных реальностей в пьесах.

Тематические характеристики

Что объединяет моралите как жанр, так это сильное «семейное сходство» между ними. Это сходство наиболее выражено в отношении персонифицированной аллегории как литературной формы. Пьесы также схожи по тематическому содержанию. Они обладают и другими общими чертами, которые не обязательно свойственны всем текстам в рамках жанра. Особенно заметными общими тематическими мотивами являются: преходящесть жизни в связи с загробной жизнью, важность божественного милосердия, использование заблуждений порочными персонажами и неизбежный цикл греха и покаяния, встречающийся в пьесах Макро и «Природа» Генри Медуолла (ок. 1495 г.). Акцент на смерти в этих пьесах подчеркивает, как следует жить праведной жизнью; в средневековых моралите и особенно в «Природе» Медуолла, персонажи, воплощающие добродетель, побуждают обобщенного человеческого героя обеспечить себе достойную загробную жизнь, совершая добрые дела, практикуя покаяние или прося божественного милосердия перед смертью. Джон Уоткинс также предполагает, что главные пороки в средневековых моралите – жадность, гордыня, вымогательство и честолюбие – заостряют тревогу, связанную с социальной мобильностью. Пьесы XV века, такие как «Занятие и Безделье», и более поздние моралите (обычно рассматриваемые как тюдоровские интерлюдии, например, «Величие» Джона Скелтона), изображают социальную мобильность в положительном свете. Независимо от того, поддерживают они социальную мобильность или выступают против нее, моралите затрагивают эту тему. Другие, менее значительные общие черты включают участие зрителей, сложные костюмы, добродетель труда и управление телом/страстями душой/разумом в служении католической добродетели, управление финансами или правильные методы управления государством. Целостность средневекового жанра моралите вызывает вопросы, поскольку их «семейное сходство» в некоторых случаях весьма условно. Несмотря на то, что сюжет «Каждого человека» считается архетипичным для моралите, он имеет мало общего с другими пьесами этого жанра. Тем не менее, прямолинейная сосредоточенность «Каждого человека» на смерти, не интересующаяся циклом греха и покаяния, характерным для пьес Макро, напоминает «Гордость жизни». Эти две пьесы менее похожи на пьесы Макро, чем на «Природу» Медуолла, которая традиционно не считается средневековой моралите. Ученые, такие как Кэтрин Литтл, утверждающая, что «Каждый человек» не является средневековой моралите, продолжают выявлять несогласованность в жанре. В моралите есть отличительные черты, начиная с «Каждого человека», которые обычно можно объяснить влиянием гуманизма. По мнению Томаса Бетериджа и Грега Уолкера, большинство английских драм в той или иной форме были религиозными. В «Природе» Медуолла вступительная речь побуждает к прочтению Овидия и Аристотеля. Однако сильный акцент на образовании можно найти и в «Занятии и Безделье», где изображен непослушный школьник, которого учат уважать и учиться у своего учителя – эта пьеса примерно современна пьесам Макро, что позволяет предположить, что гуманистические тенденции прослеживаются в моралите гораздо раньше, чем в «Каждом человеке». Также наблюдается общий, непрерывный рост индивидуализации и сложности персонажей. В «Природе» проститутка получает настоящее имя, а не название понятия. В «Каждом человеке» торговый язык Каждого человека указывает на обобщенного героя, представляющего гораздо меньшую часть человечества – «каждого купца», в отличие от более раннего, полного представления всего человечества в «Mankind». В «Величестве» Скельтона Величие и пороки, его развращающие, представляют конкретного человека – короля Генриха VIII и его придворных «прихлебателей», изгнанных за недостойное поведение.

Конституции Арунделя

Ученые давно отмечают, что средневековые моралите были написаны после принятия Конституций Арунделя в 1407 году, посредством которых архиепископ Томас Арундель и его законодательство стремились ограничить проповедь и обучение религиозным вопросам и запретили любые переводы Библии на народный язык. Его Конституции были написаны как прямой ответ на угрозу лоллардства. Поскольку моралите действительно содержат элементы религиозной доктрины, такие как важность покаяния и спасение души, ученые задаются вопросом, как моралите – как в текстовой, так и в сценической форме – продолжали успешно развиваться на протяжении всего XV века. Несмотря на то, что ученые не пришли к однозначному выводу, они сходятся во мнении, что Конституции Арунделя не оказали существенного влияния на моралите, что позволяет предположить, что либо сами Конституции Арунделя, либо разграничение между лоллардством и ортодоксией, либо роль, которую моралите играли в обществе, до сих пор недостаточно поняты.

Упадок

Недавняя тенденция в исследованиях эпохи создания моралите является признание значительной преемственности между позднесредневековой и ренессансной культурами Европы. Тем не менее, хотя моралите достигают своего расцвета в шестнадцатом веке, религиозная драма подобного рода и вообще почти полностью исчезла после этого. Отношения между театральностью и догмой также представлялись протестантам более проблематичными. Ранние пьесы критиковались за вольные обращения с библейскими сюжетами, в то время как протестантская религиозная драма стремилась к большей точности. Однако, во многих отношениях они оставались формально весьма схожими со своими предшественниками, что противоречило тем тенденциям, которым они хотели противостоять, и тем самым ставило под сомнение любые попытки ученых представить развитие театра в этот период в виде эволюционной модели. Персонажи Порока в моралите, созданных после Реформации, иногда изображаются католиками. Это изображение достигается порой через их внешний вид. Например, в моралите после Реформации Пороки могли быть одеты как кардиналы, францисканцы, монахи или папа. В других случаях Порок выходит на сцену и заявляет о своей католической вере или подтверждает её, давая католическую клятву. Чтобы обмануть жертву в моралите после Реформации, Порок обычно берет себе новое имя, чтобы скрыть свою истинную сущность.