Введение

Книга Адама Смита "Теория моральных чувств" – книга Адама Смита, опубликованная в 1759 году. Она заложила этические, философские, экономические и методологические основы для более поздних работ Смита, включая "Исследование о природе и причинах богатства народов" (1776), "Очерки по философским предметам" (1795) и "Лекции о правосудии, полиции, финансах и военном деле" (1763) (впервые опубликованные в 1896 году).

Часть I, Раздел I, Глава II: О наслаждении и взаимной симпатии

Смит продолжает утверждать, что люди испытывают удовольствие от присутствия других людей, разделяющих их эмоции, и испытывают недовольство в присутствии тех, кто проявляет "противоположные" эмоции. Смит утверждает, что это удовольствие не проистекает из личного интереса: другие с большей вероятностью окажут помощь, если находятся в схожем эмоциональном состоянии. Смит также доказывает, что удовольствие от взаимного сочувствия не является лишь усилением первоначального чувства, усиленного другим человеком. Смит далее отмечает, что люди получают больше удовольствия от взаимного сочувствия в отношении негативных эмоций, чем позитивных; мы чувствуем "большее стремление поделиться с друзьями" (с. 13) нашими негативными эмоциями. Смит предполагает, что взаимное сочувствие усиливает первоначальную эмоцию и "облегчает" бремя печали. Это модель облегчения, в которой взаимное сочувствие усиливает горе, но также приносит удовольствие от облегчения "потому что сладость этого сочувствия более чем компенсирует горечь печали" (с. 14). Напротив, насмешки или шутки по поводу чужого горя – это "самое жестокое оскорбление", которое можно нанести другому человеку: казаться незатронутым радостью наших спутников – это лишь невежливость; но сохранять невозмутимое выражение лица, когда нам рассказывают о своих страданиях, – это настоящая и вопиющая бесчеловечность (с. 14). Он подчеркивает, что взаимное сочувствие к негативным эмоциям является необходимым условием для дружбы, в то время как взаимное сочувствие к позитивным эмоциям желательно, но не обязательно. Это обусловлено "целительным утешением взаимного сочувствия", которое друг "должен" предоставить в ответ на "горе и обиду", поскольку отказ в этом был бы равносилен неспособности помочь физически раненому. Мы получаем удовольствие не только от сочувствия других, но и от возможности успешно сопереживать другим, и испытываем дискомфорт от неудачи в этом. Сочувствие приятно, отсутствие сочувствия неприятно. Смит также утверждает, что неспособность сочувствовать другому человеку может не вызывать у нас отвращения, но мы можем считать эмоции другого человека необоснованными и винить его, например, когда другой человек испытывает сильную радость или печаль в ответ на событие, которое, по нашему мнению, не заслуживает такой реакции.

Часть I, Раздел II, Глава I: О страстях, которые берут свое начало из тела

Поскольку невозможно сочувствовать состояниям тела или "побуждениям, берущим начало в теле", то, по мнению Смита, неуместно демонстрировать их другим. Один из примеров – "чрезмерное поглощение пищи" во время голода, поскольку беспристрастный наблюдатель может в некоторой степени сочувствовать, если есть яркое описание и веская причина этого голода, но не в большой степени, так как сам голод нельзя вызвать одним лишь описанием. Смит также относит сексуальное влечение к страстям тела, выражение которых считается непристойным, хотя он отмечает, что не проявлять к женщине большей "живости, любезности и внимания" также было бы неправильно с точки зрения мужчины (с. 39). Выражение боли также считается недопустимым. Смит полагает, что причина отсутствия сочувствия к этим телесным страстям заключается в том, что "мы не можем испытать их" сами (с. 40). Умеренность, по мнению Смита, заключается в контроле над телесными страстями. Напротив, страсти воображения, такие как потеря любви или честолюбия, легко вызывают сочувствие, поскольку наше воображение способно соотнестись с состоянием страдающего, в то время как наше тело не может сделать того же по отношению к телу другого. Боль мимолетна, и вред длится лишь до тех пор, пока продолжается насилие, тогда как оскорбление причиняет вред в течение более длительного времени, поскольку наше воображение постоянно возвращается к нему. Аналогично, телесная боль, вызывающая страх, например, порез, рана или перелом, вызывает сочувствие из-за опасности, которую они представляют для нас самих; то есть сочувствие активируется главным образом через воображение того, что бы мы почувствовали на их месте.

Часть I, Раздел II, Глава II: О страстях, которые берут свое начало из определенного поворота или привычки воображения

Страсти, которые "берут начало в определенном изгибе или привычке воображения", "вызывают мало сочувствия". К ним относится и любовь, поскольку мы вряд ли сами испытаем любовь в ответ на чувства другого человека и, следовательно, вряд ли будем сопереживать. Он также утверждает, что любовь "всегда вызывает насмешки, потому что мы не можем проникнуться ею" сами. Вместо того чтобы пробуждать в себе любовь и, тем самым, сочувствие, любовь делает беспристрастного наблюдателя восприимчивым к ситуации и эмоциям, которые могут возникнуть в результате обретения или потери любви. Это происходит потому, что легко представить себе надежду на любовь или страх ее потери, но не сам опыт переживания этих чувств, и что "счастливая страсть, по этой причине, интересует нас гораздо меньше, чем страх и печаль" от потери счастья (с. 49). Таким образом, любовь вызывает сочувствие не к самой любви, а к предвкушению эмоций, связанных с ее обретением или потерей. Однако Смит считает любовь "смешной", но "не изначально отвратительной" (с. 50). Таким образом, мы сочувствуем "гуманности, щедрости, доброте, дружбе и уважению" (с. 50), которые проявляются в любви. Но поскольку эти вторичные эмоции в любви чрезмерны, их не следует выражать бурно, а лишь умеренно, по мнению Смита, поскольку:
Все это вещи, которые мы не можем ожидать, что заинтересуют наших собеседников в той же степени, в которой они интересуют нас. Неспособность к этому делает общение неприятным, и поэтому те, кто имеет особые интересы и "страсть" к хобби, должны держать свои чувства при себе, делясь ими лишь с единомышленниками ("Философ – собеседник только для философа" (с. 51)) или с самим собой.

Часть I, Раздел II, Глава III: О несоциальных страстях

Смит говорит о ненависти и обиде как о "антисоциальных страстях". По мнению Смита, это страсти воображения, однако симпатия у беспристрастного наблюдателя, как правило, возникает лишь при умеренном выражении этих чувств. Поскольку эти страсти затрагивают двух людей – обиженного (испытывающего негодование или гнев) и обидчика – наши симпатии естественным образом разделяются между ними. В частности, хотя мы сочувствуем обиженному, мы опасаемся, что он может причинить вред обидчику, и таким образом, испытываем страх и сочувствие к опасности, которой подвергается обидчик. Беспристрастный наблюдатель сочувствует обиженному, как отмечалось ранее, причем наибольшее сочувствие возникает, когда обиженный выражает гнев или обиду сдержанно. Если обиженный кажется справедливым и умеренным в своей реакции на обиду, это усиливает в сознании наблюдателя тяжесть совершенного деяния и, соответственно, сочувствие к обиженному. Чрезмерный гнев не вызывает сочувствия, равно как и его недостаток, поскольку последний может свидетельствовать о страхе или безразличии со стороны обиженного. Такое отсутствие реакции столь же предосудительно для беспристрастного наблюдателя, как и избыток гнева. Однако, в целом, любое проявление гнева неуместно в присутствии других. Это объясняется тем, что "непосредственные последствия [гнева] неприятны", подобно тому, как неприятны хирургические инструменты для искусства, поскольку немедленный эффект операции неприятен, хотя долгосрочный результат оправдан. Аналогично, даже если гнев спровоцирован справедливо, он все равно неприятен. По мнению Смита, это объясняет, почему мы воздерживаемся от проявления симпатии, пока не узнаем причину гнева или обиды, поскольку, если эмоция не оправдана действиями другого человека, то непосредственная неприятность и угроза, исходящая от него (и, в силу сочувствия, нам самим), подавляют любое сочувствие, которое наблюдатель мог бы испытывать к обиженному. В ответ на проявления гнева, ненависти или обиды беспристрастный наблюдатель, скорее всего, не почувствует гнев в знак сочувствия к обиженному, а, напротив, испытает гнев на обиженного за выражение подобных негативных чувств. Смит полагает, что существует своего рода естественная оптимальность в неприятности, вызываемой этими эмоциями, поскольку она снижает распространение недоброжелательности между людьми и, таким образом, повышает вероятность существования функционирующих обществ. Смит также утверждает, что гнев, ненависть и обида неприятны обиженному в основном из-за самой идеи оскорбления, а не из-за самого факта обиды. Он отмечает, что мы, вероятно, можем обойтись без того, что у нас отняли, но именно воображение вызывает гнев при мысли о потере. Смит завершает этот раздел замечанием о том, что беспристрастный наблюдатель не будет сочувствовать нам, если мы не готовы терпеть обиды, стремясь к поддержанию позитивных социальных отношений и человечности, с невозмутимостью, пока это не поставит нас в положение "постоянных оскорблений" (с. 59). Мстить другим следует лишь "с неохотой, по необходимости и в результате серьезных и многократных провокаций" (с. 60). Смит подчеркивает, что мы должны тщательно избегать действий, продиктованных страстями гнева, ненависти и обиды, по чисто социальным причинам, а вместо этого представлять себе, что сочтет уместным беспристрастный наблюдатель, и основывать свои действия исключительно на холодном расчете.

Часть I, Раздел II, Глава IV: Об общественных страстях

Социальные эмоции, такие как "щедрость, человечность, доброта, сострадание, взаимная дружба и уважение", в подавляющем большинстве случаев вызывают одобрение у беспристрастного наблюдателя. Приятность "благожелательных" чувств приводит к полному сопереживанию наблюдателя как с человеком, испытывающим эти эмоции, так и с объектом этих эмоций, и не воспринимается наблюдателем как нечто неприятное, даже если они выражены в избытке.

Часть I, Раздел II, Глава V:

Последним набором страстей, или "эгоистичными страстями", являются печаль и радость, которые Смит считает не столь неприятными, как асоциальные страсти гнева и обиды, но и не столь благожелательными, как социальные страсти, такие как щедрость и человечность. Смит ясно дает понять в этом отрывке, что беспристрастный наблюдатель не сочувствует асоциальным эмоциям, поскольку они противопоставляют обидчика и потерпевшего, сочувствует социальным эмоциям, поскольку они объединяют любящих в гармонии, и занимает промежуточную позицию по отношению к эгоистичным страстям, поскольку они хороши или плохи лишь для одного человека и не вызывают отвращения, но не столь возвышенны, как социальные эмоции. О печали и радости Смит отмечает, что небольшие радости и великая печаль несомненно вызывают сочувствие беспристрастного наблюдателя, но другие степени этих эмоций – нет. Великая радость, скорее всего, встретит зависть, поэтому благоразумно проявлять скромность тому, кто обрел большое счастье, иначе он столкнется с последствиями зависти и неодобрения. Это уместно, поскольку наблюдатель ценит "сочувствие счастливого человека к нашей зависти и неприязнь к его счастью", особенно потому, что это демонстрирует заботу о неспособности наблюдателя ответить взаимностью на сочувствие к счастью счастливого человека. По словам Смита, эта скромность истощает симпатию как со стороны счастливого человека, так и со стороны его старых друзей, и они вскоре расходятся; равно как и счастливый человек может обрести новых друзей более высокого положения, перед которыми ему также следует проявлять скромность, извиняясь за то, что теперь он их равный: Он обычно слишком быстро устает и провоцируется скрытой и подозрительной гордостью одних и надменным презрением других, из-за чего начинает пренебрежительно относиться к первым и дерзко – ко вторым, пока, наконец, не становится обычно наглым и не теряет уважения всех. Внезапные перемены в судьбе редко способствуют счастью (с. 66). Решение состоит в постепенном восхождении по социальной лестнице, с путем, расчищенным одобрением, прежде чем делать следующий шаг, давая людям время адаптироваться и тем самым избегая "ревности со стороны тех, кого он обгоняет, или зависти со стороны тех, кого он оставляет позади" (с. 66). Небольшие радости повседневной жизни встречают сочувствие и одобрение, согласно Смиту. Эти "пустяки, заполняющие пустоту человеческой жизни" (с. 67) отвлекают внимание и помогают забыть о проблемах, примиряя нас, словно с потерянным другом. Обратное верно для печали: небольшая печаль не вызывает сочувствия у беспристрастного наблюдателя, а большая печаль – значительное сочувствие. Небольшие печали, вероятно, и уместно, превращаются страдающим в шутку и насмешку, поскольку страдающий знает, что жалобы на незначительные обиды вызовут насмешку в сердце наблюдателя, и таким образом он сочувствует этому, высмеивая себя в определенной степени.

Часть I, Раздел III, Глава II: О происхождении амбиций и различии рангов

Богач гордится своим богатством, потому что чувствует, что оно естественным образом привлекает к нему всеобщее внимание, и что люди склонны разделять те приятные чувства, которыми его положение так легко вдохновляет. При одной только мысли об этом его сердце, кажется, наполняется и расширяется, и он ценит свое богатство больше, чем все остальные преимущества, которые оно ему дает. Бедняк же, напротив, стыдится своей бедности. Он чувствует, что она либо выводит его из поля зрения людей, либо, если на него обращают внимание, то едва ли испытывают сочувствие к его бедам и страданиям. "Великий король, да пребудет он вечно!" – это комплимент, который, по примеру восточного раболепства, мы охотно воздали бы им, если бы опыт не научил нас его нелепости. Каждое несчастье, постигающее их, каждое нанесенное им оскорбление, вызывает у наблюдателя в десять раз больше сострадания и негодования, чем если бы то же самое случилось с другими людьми. Человек, незнакомый с человеческой природой, видя безразличие людей к страданиям их низших и сожаление и возмущение, которые они испытывают по поводу несчастий и страданий тех, кто выше их, мог бы предположить, что боль должна быть более мучительной, а предсмертные конвульсии – более ужасными для людей высокого ранга, чем для тех, кто занимает более скромное положение. На этой склонности людей разделять страсти богатых и могущественных основано разделение на сословия и порядок в обществе. Даже когда люди доходят до такой крайности, они склонны смягчаться в любой момент и легко возвращаются к своему привычному состоянию почтения к тем, кого они привыкли считать своими естественными господами. Они не могут вынести унижения своего монарха. Сострадание быстро вытесняет негодование, они забывают все прошлые обиды, их старые принципы верности возрождаются, и они стремятся восстановить разрушенную власть своих прежних хозяев с той же яростью, с которой ей противились. Смерть Карла I привела к Реставрации королевской династии. Сострадание к Якову II, когда его схватила толпа во время попытки бегства на корабле, чуть не предотвратило революцию и сделало ее более тяжелой, чем прежде.

Часть I, Раздел III, Глава III: О разложении наших нравственных чувств, которое вызвано этой склонностью восхищаться богатыми и великими, и презирать или пренебрегать людьми бедных и средних условий

Эта склонность восхищаться, и почти поклоняться, богатым и могущественным, и презирать, или, по крайней мере, пренебрегать людьми бедных и незначительных условий, хотя и необходима для установления и поддержания различия в рангах и порядка в обществе, в то же время является величайшей и наиболее распространенной причиной разложения наших нравственных чувств. То, что богатство и величие часто удостаиваются уважения и восхищения, которые причитаются лишь мудрости и добродетели, и что презрение, которое уместно направлено лишь на порок и глупость, зачастую несправедливо обрушивается на бедность и слабость, – это извечная жалоба моралистов. Мы стремимся быть достойными уважения и пользоваться им. Мы боимся быть презренными и презираемыми. Но, едва войдя в жизнь, мы вскоре обнаруживаем, что мудрость и добродетель далеко не единственные объекты уважения, а порок и глупость – презрения. Мы часто видим, что внимание мира более сосредоточено на богатых и влиятельных, чем на мудрых и добродетельных. Мы часто видим, что пороки и глупости могущественных гораздо менее заслуживают презрения, чем бедность и слабость невинных. Заслужить, приобрести и наслаждаться уважением и восхищением человечества – вот главные цели честолюбия и соперничества. Нам предлагаются две различные дороги, обе ведущие к достижению этой столь желанной цели: одна – через изучение мудрости и практику добродетели, другая – через приобретение богатства и власти. Нашему подражанию предлагаются два различных образа: гордое честолюбие и показная жадность, и скромная сдержанность и справедливое правосудие. Нам представлены два различных образца, две различные картины, по которым мы можем формировать свой характер и поведение: один – более яркий и блестящий, другой – более точный и изысканно прекрасный в своей форме; один – навязчиво привлекающий внимание каждого прохожего, другой – привлекающий внимание лишь самого внимательного и вдумчивого наблюдателя. Именно мудрые и добродетельные, немногочисленная, хотя, боюсь, и небольшая группа, являются истинными и постоянными поклонниками мудрости и добродетели. Большая часть человечества – это поклонники и почитатели, и, что может показаться еще более странным, часто бескорыстные поклонники и почитатели богатства и власти. В высших слоях общества ситуация, к сожалению, не всегда такова. Во дворах принцев, в гостиных знати, где успех и продвижение зависят не от уважения разумных и образованных равных, а от прихоти и глупой благосклонности невежественных, надменных и гордых начальников, лесть и ложь слишком часто торжествуют над достоинствами и способностями. В таких обществах умение угождать ценится выше, чем умение служить. В тихие и мирные времена, когда буря далеко, принц или великий человек желает лишь развлечься и даже склонен полагать, что он почти не нуждается в чьих-либо услугах, или что те, кто его развлекает, вполне способны ему служить. Внешние изящества, легкомысленные достоинства этого назойливого и глупого существа, называемого денди, обычно вызывают больше восхищения, чем твердые и мужественные добродетели воина, государственного деятеля, философа или законодателя. Все великие и внушающие трепет добродетели, все добродетели, которые могут пригодиться в совете, сенате или на поле боя, презрительно отвергаются наглыми и незначительными льстецами, которые обычно играют главную роль в таких развращенных обществах. Когда герцога де Сюлли вызвал Людовик XIII, чтобы получить совет в критической ситуации, он заметил, как фавориты и придворные перешептывались и усмехались, глядя на его старомодный вид. «Когда ваш отец, – сказал старый воин и государственный деятель, – удостаивал меня своей честью, он приказывал придворным шутам удалиться в приемную». Именно из нашей склонности восхищаться и, следовательно, подражать богатым и влиятельным, они способны устанавливать или задавать то, что называется модой. Их одежда – модная одежда, их манера речи – модный стиль, их манеры – модное поведение. Даже их пороки и глупости становятся модными, и большинство людей гордятся тем, что подражают им даже в тех качествах, которые их бесчестят и унижают. Тщеславные люди часто выставляют напоказ показную распущенность, которую в душе не одобряют и, возможно, даже не совершают. Они жаждут похвалы за то, что сами не считают достойным похвалы, и стыдятся старомодных добродетелей, которые иногда тайно практикуют и к которым втайне испытывают некоторое уважение. Есть лицемеры, стремящиеся к богатству и власти, как и к религиозности и добродетели, и тщеславный человек так же склонен притворяться тем, кем он не является, как и хитрый. Он принимает образ жизни и роскошь своих начальников, не задумываясь о том, что все достойное в этом имеет свою ценность и уместность лишь в той ситуации и в том положении, которое требует этих расходов и может их легко себе позволить. Многие бедные люди ищут славы в том, чтобы казаться богатыми, не понимая, что обязанности (если можно назвать эти глупости столь благородным именем), которые налагает на них эта репутация, вскоре доведут их до нищеты и сделают их положение еще более несхожим с положением тех, кем они восхищаются и которым подражают.

Раздел I. О чувстве заслуги и недостоинства

Глава I. Все, что представляется надлежащим объектом благодарности, кажется заслуживающим вознаграждения; и все, что представляется надлежащим объектом негодования, кажется заслуживающим наказания.

Глава II. О надлежащих объектах благодарности и негодования.

Глава III. Там, где нет одобрения поведения дающего благо, мало сочувствия к благодарности принимающего; и наоборот, там, где нет осуждения мотивов причиняющего вред, нет никакого сочувствия к негодованию страдающего.

Глава V. Анализ чувства заслуги и вины.

Раздел II. О справедливости и благотворительности

Глава I. Сравнение этих двух добродетелей

Глава II. О чувстве справедливости, о раскаянии и о сознании заслуг

Глава III. О пользе такого устройства природы

Глава IV. Повторение предыдущих глав

Раздел III. О влиянии судьбы на чувства человечества в отношении заслуг или недостатков действий

Глава I. О причинах этого влияния Фортуны

Глава II. О степени этого влияния Фортуны

Глава III. О конечной причине этой непоследовательности чувств

Часть V, Глава I: О влиянии обычаев и моды на чувства одобрения и неодобрения

Смит утверждает, что два принципа – обычай и мода – повсеместно влияют на суждение. Они основаны на современной психологической концепции ассоциативности: стимулы, представленные близко во времени или пространстве, со временем становятся ментально связанными посредством повторного воздействия. Смит пишет: «Когда два объекта часто видятся вместе, воображение требует привычки легко переходить от одного к другому. Если появляется первый, мы ожидаем, что за ним последует второй. Они сами собой напоминают друг о друге, и внимание легко скользит между ними» (с. 1).

Относительно обычая, Смит утверждает, что одобрение возникает, когда стимулы представлены в соответствии с тем, к чему человек привык, а неодобрение – когда они представлены непривычным образом. Таким образом, Смит доказывает социальную относительность суждения, согласно которой красота и правильность определяются скорее предыдущим опытом, чем абсолютным принципом. Хотя Смит придает большее значение этому социальному определению, он не отвергает абсолютные принципы полностью, а утверждает, что оценки редко противоречат обычаям, что придает обычаям больший вес, чем абсолютам: «Однако я не могу поверить, что наше чувство внешней красоты основано исключительно на обычаях. Но хотя я и не признаю, что обычай – единственный принцип красоты, я все же могу согласиться с тем, что едва ли найдется какая-либо внешняя форма, способная доставить удовольствие, если она полностью противоречит обычаю» (с. 14–15).

Смит продолжает, утверждая, что мода – это особый «вид» обычая. Мода представляет собой ассоциацию стимулов с людьми высокого ранга, например, определенный тип одежды с выдающейся личностью, такой как король или известный художник. Это связано с тем, что «изящные, легкие и внушительные манеры знатных людей» (с. 3) часто ассоциируются с другими аспектами их положения (например, одежда, манеры), тем самым наделяя эти аспекты «изящным» качеством. Таким образом, предметы становятся модными. Смит включает в сферу моды не только одежду и мебель, но и вкус, музыку, поэзию, архитектуру и физическую красоту. Он также отмечает, что люди должны быть склонны не менять привычные стили, даже если новый стиль равен или незначительно превосходит текущую моду: «Человек выглядел бы нелепо, появившись на публике в костюме, совершенно отличном от общепринятого, даже если новый наряд был бы столь же элегантен или удобен» (с. 7).

По мнению Смита, физическая красота также определяется принципом обычая. Он утверждает, что каждый «класс» вещей имеет «определенную форму, которая одобряется», и красота каждого члена класса определяется степенью соответствия его наиболее «обычному» проявлению этой «формы»: «Таким образом, в человеческой форме красота каждой черты заключается в определенной середине, равноудаленной от множества других форм, которые считаются уродливыми» (с. 10–11).

Часть V, Глава II: О влиянии обычаев и моды на нравственные чувства

Смит утверждает, что влияние обычаев ослабевает в сфере моральных суждений. В частности, он утверждает, что существуют поступки, которые никакие обычаи не могут сделать достойными одобрения: Но характер и поведение Нерона или Клавдия – это то, с чем никакие обычаи никогда не смогут нас примирить, что никакая мода никогда не сделает приятным; первый всегда будет вызывать страх и ненависть, а второй – презрение и насмешки (стр. 15–16). Смит далее утверждает о существовании "естественного" представления о добре и зле, и что обычай усиливает моральные чувства, когда они соответствуют природе, но ослабляет их, когда противоречат ей. Мода также оказывает влияние на моральные чувства. Пороки людей высокого положения, такие как распущенность Карла VIII, ассоциируются со "свободой и независимостью, с прямотой, великодушием, человеколюбием и учтивостью" "высших" слоев общества, и таким образом пороки наделяются этими качествами.