Введение
Михаил Михайлович Бахтин (рус. Михаил Михайлович Бахтин; 16 ноября 1895 [ст. ст. 4 ноября 1895] – 7 марта 1975) – русский философ, литературный теоретик и исследователь, работавший в области литературной теории, этики и философии языка. Его труды, охватывающие широкий спектр тем, вдохновили ученых, работающих в различных традициях (марксизм, семиотика, структурализм, религиозная критика) и в столь разнообразных дисциплинах, как литературоведение, история, философия, социология, антропология и психология. Хотя Бахтин принимал активное участие в дискуссиях об эстетике и литературе, проходивших в Советском Союзе в 1920-х годах, его оригинальная позиция получила широкое признание лишь после его повторного открытия российскими исследователями в 1960-х годах.
Mikhail Mikhailovich Bakhtin (/b//ʌ//x/'/t//iː//n/// bukhTEEN; ; 16 November 1895 [O. S. 4 November 1895] – 7 March 1975) was a Russian philosopher, literary critic and scholar who worked on literary theory, ethics, and the philosophy of language. His writings, on a variety of subjects, inspired scholars working in a number of different traditions (Marxism, semiotics, structuralism, religious criticism) and in disciplines as diverse as literary criticism, history, philosophy, sociology, anthropology and psychology. Although Bakhtin was active in the debates on aesthetics and literature that took place in the Soviet Union in the 1920s, his distinctive position did not become well known until he was rediscovered by Russian scholars in the 1960s.
Ранние годы
Бахтин родился в Орле, Россия, в старинной дворянской семье. Его отец был управляющим банка и работал в разных городах, поэтому Бахтин провёл ранние годы детства в Орле, Вильнюсе, а затем в Одессе, где в 1913 году поступил на историко-филологический факультет местного университета (Одесского университета). Катерина Кларк и Майкл Холквист отмечают: "Одесса, как и Вильнюс, была подходящим местом для этапа в жизни человека, которому предстояло стать философом гетероглоссии и карнавала. То же чувство веселья и иронии, породившее раблезианского гангстера из произведений Бабеля или хитрости и обманы Остапа Бендера, пикарески персонажа, созданного Ильфом и Петровым, оставили отпечаток на Бахтине". Впоследствии он перевёлся в Петроградский императорский университет к своему брату Николаю. Здесь на Бахтина оказал значительное влияние классицист Ф. Ф. Зелинский, в трудах которого содержатся зачатки идей, впоследствии разработанных Бахтиным.
Карьера
Бахтин закончил учебу в 1918 году. Затем он переехал в небольшой город Невель (Псковская область) на западе России, где два года работал школьным учителем. Именно тогда сформировался первый "Круг Бахтина". В группе были интеллектуалы с разными интересами, но все они разделяли любовь к обсуждению литературных, религиозных и политических тем. В эту группу входили Валентин Волошинов и, в конце концов, П. Н. Медведев, который позже присоединился к группе в Витебске. Витебск был "культурным центром региона", идеальным местом для Бахтина "и других интеллектуалов [для организации] лекций, дебатов и концертов". Немецкая философия была темой, о которой чаще всего говорили, и с этого момента Бахтин считал себя скорее философом, чем литературоведом. В Невеле Бахтин неустанно работал над большим трудом, касающимся моральной философии, который никогда не был опубликован в полном объеме. Однако в 1919 году был издан короткий отрывок из этой книги под названием "Искусство и ответственность". Эта работа является первой опубликованной работой Бахтина. В 1920 году Бахтин переехал в Витебск. Именно здесь, в 1921 году, Бахтин женился на Елене Александровне Околович. Позже, в 1923 году, у Бахтина диагностировали остеомиелит, болезнь костей, которая в конечном итоге привела к ампутации ноги в 1938 году. Эта болезнь ограничивала его работоспособность и делала его инвалидом. В 1924 году Бахтин переехал в Ленинград, где занял должность в Историческом институте и оказывал консультационные услуги Государственному издательству. Именно в это время Бахтин решил поделиться своей работой с общественностью, но, как раз перед публикацией "О вопросе методологии эстетики в письменных произведениях", журнал, в котором она должна была появиться, прекратил издание. Эта работа была в конечном итоге опубликована спустя 51 год. Репрессии и утрата его рукописей преследовали Бахтина на протяжении всей его карьеры. В 1929 году была опубликована "Проблемы искусства Достоевского", первая крупная работа Бахтина. Именно здесь Бахтин вводит понятие диалогизма. Однако, как только эта книга была представлена, 8 декабря 1928 года, незадолго до 10-летия общества "Воскресение", Майер, Бахтин и ряд других, связанных с "Воскресением", были задержаны советской тайной полицией, ОГПУ (Hirschkop 1999: с. 168). Лидеры получили приговоры до десяти лет в трудовых лагерях на Соловках, хотя после апелляции, с учетом состояния его здоровья, приговор Бахтина был смягчен и он был сослан в Казахстан, где он и его жена провели шесть лет в Кустанае (ныне Костанай). В 1936 году они переехали в Саранск (тогда в Мордовской АССР, ныне Республика Мордовия), где Бахтин преподавал в Мордовском педагогическом институте. За шесть лет, проведенных в городе Кустанай, он написал несколько важных эссе, в том числе "Дискурс в романе". В 1936 году, живя в Саранске, он стал малоизвестной фигурой в провинциальном педагогическом институте, выпав из поля зрения и преподавая лишь изредка. В 1937 году Бахтин переехал в Кимры, город, расположенный в ста километрах от Москвы. Здесь он завершил работу над книгой о немецком романе XVIII века, которая впоследствии была принята издательством "Советский писатель". Однако единственный экземпляр рукописи исчез во время смуты, вызванной немецким вторжением в 1941 году. После ампутации ноги в 1938 году здоровье Бахтина улучшилось, и он стал более продуктивным. В 1940 году и до конца Второй мировой войны Бахтин жил в Москве, где представил диссертацию о Франсуа Рабле в Институт мировой литературы имени Горького для получения ученой степени, хотя диссертацию не удалось защитить до окончания войны. В 1946 и 1949 годах защита этой диссертации разделила московских ученых на две группы: тех официальных оппонентов, которые руководили защитой и приняли оригинальную и неортодоксальную рукопись, и тех других профессоров, которые были против принятия рукописи. Земная, анархическая тема книги стала причиной многих споров, которые прекратились только после вмешательства правительства. В конечном счете, Бахтину было отказано в высшей ученой степени (доктор наук) и присвоена меньшая степень (кандидат наук, исследовательская докторская степень), Государственным бюро аттестации. Позже Бахтина пригласили обратно в Саранск, где он занял должность заведующего кафедрой общей литературы Мордовского педагогического института. Когда в 1957 году институт преобразовался из педагогического училища в университет, Бахтин стал заведующим кафедрой русской и мировой литературы. В 1961 году ухудшающееся здоровье вынудило Бахтина выйти на пенсию, и в 1969 году, в поисках медицинского ухода, он вернулся в Москву, где прожил до своей смерти в 1975 году. Работы и идеи Бахтина получили признание лишь после его смерти, и большую часть своей профессиональной жизни он провел в тяжелых условиях, в эпоху, когда информация часто считалась опасной и поэтому скрывалась. В результате детали, предоставляемые сейчас, часто имеют неопределенную точность. К неточности этих деталей также способствует ограниченный доступ к российским архивным данным при жизни Бахтина. Лишь после открытия архивов ученые поняли, что многое из того, что они считали знанием о жизни Бахтина, было ложным или искаженным, во многом самим Бахтиным.
К философии акта
Впервые «К философии поступка» было опубликовано в СССР в 1986 году под названием K filosofii postupka. Рукопись, написанная между 1919 и 1921 годами, была найдена в плохом состоянии, с недостающими страницами и нечитаемыми фрагментами текста. Следовательно, это философское эссе и сегодня представляется как фрагмент незавершенного произведения. «К философии акта» включает в себя только введение, первые несколько страниц которого отсутствуют, и первую часть полного текста. Однако намерения Бахтина относительно работы не были полностью утрачены: он представил план в введении, в котором указал, что эссе должно состоять из четырех частей. Первая часть эссе содержит анализ совершаемых действий, составляющих «фактически переживаемый мир», в отличие от «просто вообразимого мира». В трех последующих и незавершенных частях «К философии акта» Бахтин обозначает темы, которые он намеревался обсудить: вторая часть была бы посвящена эстетической деятельности и этике художественного творчества; третья – этике политики; а четвертая – религии. «К философии действия» раскрывает Бахтина в процессе разработки своей моральной системы путем децентрализации работы Канта, с акцентом на этику и эстетику. Именно здесь Бахтин формулирует три тезиса относительно признания уникальности участия в Бытии: я активно и пассивно участвую в Бытии. Моя уникальность дается, но одновременно существует лишь в той мере, в которой я актуализирую эту уникальность (иными словами, именно в совершаемом акте и деле, которое еще предстоит осуществить). Поскольку я реален и незаменим, я должен реализовать свою уникальность. Бахтин далее утверждает: «Именно в отношении целостного фактического единства моя уникальная мысль возникает из моего уникального места в Бытии». Бахтин обращается к концепции морали, посредством которой он приписывает преобладающее легалистическое понимание морали человеческому моральному действию. По мнению Бахтина, «Я» не может сохранять нейтралитет по отношению к моральным и этическим требованиям, проявляющимся как голос совести. Здесь же Бахтин вводит «архитектоническую» или схематическую модель человеческой психики, состоящую из трех компонентов: «Я для себя», «Я для другого» и «другой для меня». «Я для себя» является ненадежным источником идентичности; Бахтин утверждает, что именно «Я для другого» позволяет человеку развить чувство идентичности. «Я для другого» служит объединением того, как другие воспринимают субъект. В свою очередь, «другой для меня» описывает то, как другие включают восприятие субъектом их самих в свою собственную идентичность. Идентичность, как ее описывает Бахтин здесь, не принадлежит исключительно индивидууму. Вместо этого она разделена всеми.
I both actively and passively participate in Being. My uniqueness is given but it simultaneously exists only to the degree to which I actualize this uniqueness (in other words, it is in the performed act and deed that has yet to be achieved). Because I am actual and irreplaceable I must actualize my uniqueness. Bakhtin further states: "It is in relation to the whole actual unity that my unique thought arises from my unique place in Being." Bakhtin deals with the concept of morality whereby he attributes the predominating legalistic notion of morality to human moral action. According to Bakhtin, the I cannot maintain neutrality toward moral and ethical demands which manifest themselves as one's voice of consciousness. It is here also that Bakhtin introduces an "architectonic" or schematic model of the human psyche, consisting of three components: "I for myself", "I for the other", and "other for me". The I for myself is an unreliable source of identity; Bakhtin argues that it is the I for the other through which human beings develop a sense of identity. The I for the other serves as an amalgamation of the way in which others view the subject. Conversely, other for me describes the way in which others incorporate the subject's perceptions of them into their own identities. Identity, as Bakhtin describes it here, does not belong merely to the individual. Instead, it is shared by all.
Проблемы поэтики Достоевского: полифония и неокончательность
Во время пребывания в Ленинграде Бахтин сместил свой взгляд от философии, характерной для его ранних работ, к понятию диалога. Именно в это время он начал изучать творчество Фёдора Достоевского. «Проблемы поэтики Достоевского» считается основополагающим трудом Бахтина, в котором он вводит ряд важных концепций. Работа была первоначально опубликована в России под названием «Проблемы творчества Достоевского» (Проблемы Творчества Достоевского) в 1929 году, но была пересмотрена и расширена в 1963 году под новым названием. Поздняя редакция наиболее известна на Западе. Концепция незавершённости особенно важна для анализа Бахтиным подхода Достоевского к характеру, хотя он часто обсуждал её в других контекстах. Он обобщает основной принцип незавершённости у Достоевского следующим образом: «Ничего окончательного ещё не произошло в мире, последнее слово о мире и о мире ещё не сказано, мир открыт и свободен, всё ещё в будущем и всегда будет в будущем». На индивидуальном уровне это означает, что человек никогда не может быть полностью определён извне: способность никогда не быть полностью заключённым в объективации других существенна для субъективного сознания. Хотя внешняя определённость (определение, описание, причинно-следственное или генетическое объяснение и т.д.) неизбежна и даже необходима, она никогда не может быть всей правдой, лишённой живого ответа. Бахтин критически относится к тому, что он называет монологической традицией в западной мысли, которая стремится завершить человечество и отдельных людей таким образом. Он утверждает, что Достоевский всегда писал в противоположность способам мышления, которые превращают людей в объекты (научные, экономические, социальные, психологические и т.д.) – концептуальные рамки, которые заключают людей в чужую сеть определения и причинности, лишая их свободы и ответственности: «Он видел в этом унижающее реифицирование человеческой души, недооценку её свободы и её незавершённости. Достоевский всегда представляет человека на пороге окончательного решения, в момент кризиса, в незавершённом и непредсказуемом поворотном моменте для его души». «Карнавализация» – термин, используемый Бахтиным для описания техник, которые Достоевский использует для разоружения этого всё более распространённого врага и обеспечения возможности истинного межсубъективного диалога. «Карнавальное чувство мира», способ мышления и переживания, который Бахтин определяет в древних и средневековых карнавальных традициях, был перенесён в литературную традицию, которая достигает своего пика в романах Достоевского. Концепция предполагает этику, в которой нормальные иерархии, социальные роли, надлежащее поведение и предполагаемые истины подрываются в пользу «радостной относительности» свободного участия в празднестве. По словам Морсона и Эмерсона, карнавал Бахтина – это «апотеоз незавершённости». Карнавал, посредством временного разрушения или обращения традиций, создаёт «пороговые» ситуации, в которых различные люди встречаются и выражают себя на равных, без угнетающих ограничений социальной объективации: обычная предопределённая иерархия людей и ценностей становится поводом для смеха, её отсутствие – возможностью для творческого взаимодействия. На карнавале «противоположности встречаются, смотрят друг на друга, отражаются друг в друге, знают и понимают друг друга». Бахтин рассматривает карнавализацию в этом смысле как основной принцип искусства Достоевского: любовь и ненависть, вера и атеизм, возвышенность и деградация, любовь к жизни и саморазрушение, чистота и порок и т.д. «Всё в его мире живёт на самой границе своей противоположности». Бахтин признаёт Достоевскому заслугу в возрождении жанра и его обогащении собственными инновациями в форме и структуре: полифонический роман. По мнению Бахтина, Достоевский был создателем полифонического романа, и это был принципиально новый жанр, который нельзя анализировать в соответствии с заранее заданными рамками и схемами, которые могли бы быть полезны для других проявлений европейского романа. Достоевский не описывает персонажей и не создаёт сюжет в контексте одной авторской реальности: скорее его функция как автора заключается в освещении самосознания персонажей, чтобы каждый участвовал на своих условиях, в своём собственном голосе, в соответствии со своими собственными идеями о себе и мире. Бахтин называет эту многоголосную реальность «полифонией»: «множественность независимых и не слившихся голосов и сознаний, подлинная полифония полностью обоснованных голосов». Позже он определяет её как «событие взаимодействия между автономными и внутренне незавершёнными сознаниями». (Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса, Tvorčestvo Fransua Rable i narodnaja kul'tura srednevekov'ja i Renessansa). В книге «Рабле и его мир», классике ренессансоведения, Бахтин занимается открытостью «Гаргантюа и Пантагрюэля»; однако сама книга также служит примером такой открытости. На протяжении всего текста Бахтин пытается сделать две вещи: он стремится восстановить разделы «Гаргантюа и Пантагрюэля», которые в прошлом игнорировались или подавлялись, и проводит анализ ренессансной социальной системы, чтобы обнаружить баланс между разрешённым и запрещённым языком. С помощью этого анализа Бахтин определяет два важных подтекста: первый – карнавал (карнавальное), который Бахтин описывает как социальный институт, а второй – гротескный реализм, который определяется как литературный режим. Таким образом, в книге «Рабле и его мир» Бахтин изучает взаимодействие между социальным и литературным, а также значение тела и материального нижнего слоя. В «Рабле и его мире» Бахтин намеренно обращается к различию между официальными праздниками и народными праздниками. В то время как официальные праздники призваны обеспечить наследие власти, народные праздники выполняют критическую центробежную социальную функцию. Карнавал, в этом смысле, Бахтин классифицирует как народный праздник. В своей главе об истории смеха Бахтин развивает представление о его терапевтической и освобождающей силе, утверждая, что «смеющаяся истина унижает власть».
Диалогическое воображение: хронотоп и гетероглоссия
"Диалогическое воображение" (впервые опубликовано целиком в 1975 году) – сборник из четырех эссе, посвященных языку и роману: "Эпика и роман" (1941), "Из предыстории романического дискурса" (1940), "Формы времени и хронотопа в романе" (1937–1938) и "Дискурс в романе" (1934–1935). Именно в этих эссе, вошедших в "Диалогическое воображение", Бахтин вводит понятия гетероглоссии, диалогизма и хронотопа, внеся значительный вклад в литературоведение. Бахтин объясняет порождение смысла через "примат контекста над текстом" (гетероглоссия), гибридный характер языка (полиглоссия) и взаимосвязь между высказываниями (интертекстуальность). Гетероглоссия – это "базовое условие, определяющее функционирование смысла в любом высказывании". Произнести высказывание – значит "присвоить чужие слова и наполнить их собственными интенциями". Глубокие прозрения Бахтина о диалогичности представляют собой существенный сдвиг по сравнению с представлениями о природе языка и знания, высказанными такими выдающимися мыслителями, как Фердинанд де Соссюр и Иммануил Кант. В "Эпике и романе" Бахтин демонстрирует самобытность романа, противопоставляя его эпосу. Таким образом, Бахтин показывает, что роман хорошо соответствует пост-индустриальной цивилизации, в которой мы живем, поскольку он процветает на разнообразии. Именно это разнообразие эпос стремится искоренить из мира. По мнению Бахтина, роман как жанр уникален тем, что способен вмещать, поглощать и переваривать другие жанры, сохраняя при этом свой статус романа. Другие жанры, однако, не могут имитировать роман, не нанося ущерба своей собственной идентичности. "Из предыстории романического дискурса" – менее традиционное эссе, в котором Бахтин показывает, как различные тексты прошлого в конечном итоге объединились, чтобы сформировать современный роман. "Формы времени и хронотопа в романе" представляет концепцию хронотопа Бахтина. В этом эссе концепция применяется для дальнейшей демонстрации своеобразия романа. При написании автор должен создавать целые миры и, делая это, вынужден использовать организационные категории реального мира, в котором он живет. Поэтому хронотоп – это концепция, соприкасающаяся с реальностью. Заключительное эссе "Дискурс в романе" – одно из наиболее полных изложений философии языка Бахтина. Здесь Бахтин предлагает модель истории дискурса и вводит понятие гетероглоссии.
Жанры речи и другие поздние эссе
В "Жанрах речи и других поздних очерках" Бахтин отходит от романа и обращается к проблемам методологии и природе культуры. В состав этого сборника входят шесть эссе: "Ответ на вопрос редакции «Нового мира»", "Билдунгс-роман и его значение в истории реализма", "Проблема речевых жанров", "Проблема текста в лингвистике, филологии и гуманитарных науках: эксперимент в философском анализе", "Из записей, сделанных в 1970–71 гг." и "На пути к методологии гуманитарных наук". "Ответ на вопрос редакции «Нового мира»" представляет собой стенограмму комментариев Бахтина журналисту ежемесячного журнала «Новый мир», который широко читался советской интеллигенцией. Стенограмма выражает мнение Бахтина о литературной науке, в которой он выделяет некоторые недостатки и предлагает пути улучшения. "Билдунгс-роман и его значение в истории реализма" – фрагмент одной из утраченных книг Бахтина. Издательство, в которое Бахтин представил рукопись, было разрушено во время немецкого вторжения, и у Бахтина остался лишь проспект. Однако из-за нехватки бумаги Бахтин начал использовать сохранившийся фрагмент для скручивания сигарет. В результате сохранилась лишь часть начального раздела, посвященная преимущественно Гете. "Проблема речевых жанров" рассматривает различие между лингвистикой Соссюра и языком как живым диалогом (транслингвистика). В небольшом объеме это эссе затрагивает тему, которой Бахтин планировал посвятить отдельную книгу, что делает его довольно плотным и сложным для чтения. Здесь Бахтин проводит различие между литературным и повседневным языком. По мнению Бахтина, жанры существуют не только в языке, но и в коммуникации. Рассматривая жанры, Бахтин отмечает, что они изучались преимущественно в рамках риторики и литературы, однако каждая дисциплина в значительной степени опирается на жанры, выходящие за пределы этих областей. Эти внелитературные жанры остаются в основном неисследованными. Бахтин различает первичные и вторичные жанры, при этом первичные жанры определяют нормы употребления слов, фраз и выражений в повседневной жизни, а вторичные жанры характеризуются различными типами текстов, такими как юридические, научные и т.д. "Проблема текста в лингвистике, филологии и гуманитарных науках: эксперимент в философском анализе" – это сборник мыслей, записанных Бахтиным в его записных книжках. Эти заметки сосредоточены главным образом на проблемах текста, но в различных разделах работы также обсуждаются темы, которые он затрагивал в других работах, такие как речевые жанры, статус автора и своеобразие гуманитарных наук. Однако "Проблема текста" посвящена прежде всего диалогу и взаимосвязи текста с его контекстом. Бахтин утверждает, что говорящие формируют высказывание, исходя из трех факторов: объекта речи, непосредственного адресата и суперадресата. Это Бахтин описывает как третичную природу диалога. "Из записей, сделанных в 1970–71" также представляет собой сборник фрагментов, извлеченных из тетрадей, которые Бахтин вел в 1970 и 1971 годах. Здесь Бахтин рассуждает об интерпретации и ее безграничных возможностях. По мнению Бахтина, люди склонны к узким интерпретациям, которые лишь обедняют богатство прошлого. Заключительное эссе "К методологии гуманитарных наук" основано на записях, сделанных Бахтиным в середине 1970-х годов, и является последней работой, написанной им перед смертью. В этом эссе он проводит различие между диалектикой и диалогикой, а также комментирует разницу между текстом и эстетическим объектом. Здесь же Бахтин дистанцируется от формалистов, которые, по его мнению, недооценивали значение содержания, упрощая изменения, и от структуралистов, которые слишком жестко придерживались концепции "кода".
Спорные тексты
Некоторые из работ, носящих имена близких друзей Бахтина В. Н. Волошинова и П. Н. Медведева, приписывались Бахтину, в частности, "Марксизм и философия языка" и "Формальный метод в литературной науке". Эти утверждения возникли в начале 1970-х годов и впервые получили полное развитие на английском языке в биографии Бахтина, написанной Кларком и Холквистом в 1984 году. Однако с тех пор большинство исследователей склоняются к мнению, что Волошинова и Медведева следует считать истинными авторами этих работ. Хотя Бахтин, несомненно, оказал влияние на этих ученых и, возможно, даже принимал участие в создании произведений, приписываемых им, теперь представляется ясным, что если бы авторство этих работ необходимо было приписать одному человеку, то признание следовало бы отдать Волошинову и Медведеву соответственно. Жизнь и карьера Бахтина были непростыми, и при его жизни лишь немногие его работы были опубликованы в авторитетном виде. В результате существует значительное разногласие по вопросам, которые обычно считаются установленными: в какой области он работал (был ли он философом или литературным критиком?), как следует периодизировать его творчество и даже какие тексты ему принадлежат (см. ниже). Он известен рядом концепций, которые были использованы и адаптированы в различных дисциплинах: диалогизм, карнавальность, хронотоп, гетероглоссия и "оторванность" (английский перевод русского термина "вненаходимость", иногда передаваемый на английский язык из французского, а не из русского, как "экзотопия"). В совокупности эти концепции формируют своеобразную философию языка и культуры, в центре которой лежит утверждение, что любой дискурс по своей сути является диалогическим обменом, и что это наделяет язык определенной этической или этико-политической силой.
Наследие
Как литературный теоретик, Бахтин связан с русскими формалистами, и его работы сравнивают с работами Юрия Лотмана; в 1963 году Роман Якобсон отметил его как одного из немногих проницательных критиков формализма. В 1920-х годах творчество Бахтина в основном было сосредоточено на этике и эстетике в целом. Ранние работы, такие как «К философии деяния» и «Автор и герой в эстетической деятельности», испытывают влияние философских течений того времени — в особенности неокантианства марбургской школы Германна Коэна, включая Эрнста Кассирера, Макса Шелера и, в меньшей степени, Николая Хартмана. Бахтин начал привлекать внимание исследователей в 1963 году.
Влияние
Сегодня он известен своим интересом к широкому кругу предметов, идей, лексики и эпох, а также использованием авторских маскировок и влиянием (наряду с Дьёрдем Лукачем) на развитие западного литературоведения романа как ведущего литературного жанра. Благодаря широте охватываемых тем, Бахтин оказал влияние на такие западные теоретические школы, как неомарксизм, структурализм, социальный конструктивизм и семиотика. Работы Бахтина также оказались полезными в антропологии, особенно в теориях ритуала. Однако, как ни парадоксально, его влияние на эти направления привело к сужению понимания масштаба работ Бахтина. По мнению Кларка и Холквиста, немногие, использующие идеи Бахтина в своих теориях, оценивают его творчество в его полноте. Хотя Бахтина традиционно считают литературным критиком, нельзя отрицать его влияние на область риторической теории. Среди множества его теорий и идей Бахтин утверждает, что стиль – это процесс развития, происходящий как в самом говорящем, так и в языке. Его работы пробуждают в читателе осознание тона и выразительности, возникающих благодаря тщательному построению словесных конструкций. Своим творчеством Бахтин обогатил опыт устной и письменной речи, что в конечном итоге способствует формальному обучению письму. Некоторые даже полагают, что Бахтин привнес новое значение в риторику, благодаря своей склонности отвергать разделение языка и идеологии. По словам Лесли Бакстер, для Бахтина "вся языковая практика пронизана множеством голосов (в более широком смысле понимаемых как дискурсы, идеологии, перспективы или темы)", и, следовательно, "создание смысла в целом можно понимать как взаимодействие этих голосов".
Бахтин и коммуникационные исследования
Его называют «философом человеческого общения». Хотя работы Бахтина были сосредоточены главным образом на тексте, межличностная коммуникация также играет ключевую роль, особенно когда оба аспекта рассматриваются в контексте культуры. Ким утверждает, что «культура, как намекают Герц и Бахтин, в целом передается посредством коммуникации или взаимного взаимодействия, например, диалога». Он критиковал попытки свести нескончаемый, открытый и многоголосый процесс порождения смысла к определенным, замкнутым и тотализирующим формам.
Карнавал и коммуникация
Шекельс утверждает, что "то, что [Бахтин] называет "карнавалом", связано с телом и публичной демонстрацией его более интимных функций [ ] это также служило коммуникативным событием [ ] антиавторитарные коммуникативные события [ ] также могут быть отнесены к "карнавалу". По сути, акт изменения общества посредством коммуникации, будь то в форме текста, протеста или иным способом, является, согласно Бахтину, коммуникативной формой карнавала. Стил развивает идею карнавального в коммуникации, утверждая, что она встречается в корпоративных коммуникациях. Стил заявляет, что "ритуальные совещания по продажам, ежегодные корпоративные пикники, прощальные вечера для уходящих на пенсию и подобные корпоративные мероприятия подпадают под категорию карнавала". Карнавал неизбежно связан с коммуникацией и культурой, поскольку Стил отмечает, что "в дополнение к таким качествам, как инверсия, амбивалентность и избыточность, темы карнавала обычно включают в себя увлечение телом, особенно его неприглядными или "нижними" частями, а также дихотомии между "высоким" и "низким". Бинарная оппозиция высокого и низкого особенно актуальна в коммуникации, поскольку определенная лексика считается высокой, а сленг – низкой. Более того, значительная часть популярной коммуникации, включая телешоу, книги и фильмы, относится к категориям высокого и низкого жанра. Это особенно заметно в родной России Бахтина, где постмодернистские писатели, такие как Борис Акунин, стремились превратить низкопробные формы коммуникации (например, детективный роман) в произведения высокого искусства, постоянно ссылаясь на одну из любимых тем Бахтина – Достоевского.