Введение
Ода 1819 года Перси Бише Шелли "Ода к западному ветру" – это ода, написанная Перси Бише Шелли в 1819 году в лесу Кассине близ Флоренции, Италия. Впервые она была опубликована в 1820 году Чарльзом Оллиером в Лондоне в составе сборника "Освобожденный Прометей, лирическая драма в четырех действиях с другими стихотворениями". Шелли, пожалуй, больше всего стремился к тому, чтобы его призыв к реформам и революции получил распространение, и ветер становится тропом для распространения вестей перемен через образ поэта-пророка. Некоторые полагают также, что стихотворение было написано в ответ на потерю его сына Уильяма (от Мэри Шелли) в 1819 году. Пережитая боль оказала влияние на Шелли. В стихотворении аллегорически изображена роль поэта как голоса перемен и революции. При создании этого произведения Шелли, несомненно, помнил о резне в Питерлу в августе 1819 года. Другие его стихотворения, написанные в тот же период – "Маска анархии", "Освобожденный Прометей" и "Англия в 1819 году" – поднимают те же темы политических перемен, революции и роли поэта.
"Ode to the West Wind" is an ode, written by Percy Bysshe Shelley in 1819 in Cascine wood near Florence, Italy. It was originally published in 1820 by Charles Ollier in London as part of the collection Prometheus Unbound, A Lyrical Drama in Four Acts, With Other Poems. Perhaps more than anything else, Shelley wanted his message of reform and revolution spread, and the wind becomes the trope for spreading the word of change through the poet prophet figure. Some also believe that the poem was written in response to the loss of his son, William (born to Mary Shelley) in 1819. The ensuing pain influenced Shelley. The poem allegorises the role of the poet as the voice of change and revolution. At the time of composing this poem, Shelley without doubt had the Peterloo Massacre of August 1819 in mind. His other poems written at the same time—"The Masque of Anarchy", Prometheus Unbound, and "England in 1819"—take up these same themes of political change, revolution, and role of the poet.
Жанр
В древнегреческой традиции ода считалась формой торжественного публичного обращения. Обычно это было стихотворение сложной структуры, которое исполнялось нараспев или пелось на важных религиозных или государственных церемониях. По словам Гарольда Блума, "Ода к западному ветру" отражает два типа одических традиций: оды, написанные Пиндаром, и горациевы оды. Оды Пиндара отличались возвышенным тоном и прославляли человеческие свершения, в то время как горациевы оды были более личными и созерцательными, нежели публичными. Шелли объединяет эти два элемента в своем стихотворении. В английской традиции ода представляла собой скорее "средство для выражения возвышенных мыслей об интеллектуальных и духовных вопросах". Эта цель также находит отражение в оде Шелли.
Структура
"Ода к западному ветру" состоит из пяти частей (кантосов), написанных терцинами. Каждая часть состоит из четырех терцетов (ABA, BCB, CDC, DED) и рифмованного двустишия (EE). Ода написана ямбическим пентаметром. Поэма начинается с трех частей, описывающих воздействие ветра на землю, воздух и океан. В последних двух частях поэт непосредственно обращается к ветру, прося его силы, чтобы поднять его и сделать своим спутником в его скитаниях. Поэма завершается оптимистичной нотой: если наступили зимние дни, то весна уже недалека.
Интерпретация поэмы
Поэму можно разделить на две части: первые три канта посвящены качествам ветра и каждый из них завершается призывом «О, услышь!». Последние два канта раскрывают взаимосвязь между ветром и говорящим. Каждый кант поэмы имеет собственную тему, соотносимую с центральной идеей.
Первое песенное пение
Первая строфа начинается с аллитерации "дикий западный ветер" (строка 1). Форма обращения наделяет ветер чертами персонификации. Однако эту оду нельзя рассматривать как оптимистическую похвалу ветру; она явно связана с осенью. В первых строках присутствуют элементы персонификации, такие как "увядшие листья" (2), при этом аспект смерти подчеркивается инверсией, выносящей слово "увядшие" (2) в конец строки. Эти листья преследуют, словно "призраки" (3), спасаясь от чего-то, повергающего их в панику. "Chariotest" (6) – форма второго лица единственного числа. "Труп в могиле" (8) в следующей строке противопоставляется "лазурной сестре весны" (9) – аллюзии на восточный ветер, чьи "живые краски и ароматы" (12) резко контрастируют с цветами четвертой строки, вызывающими ассоциации со смертью. В последней строке этого канто западный ветер назван "Разрушителем" (14), поскольку он изгоняет последние признаки жизни с деревьев, и "Хранителем" (14) – за рассеивание семян, которые прорастут весной.
Второй канто
Второе пение поэмы намного более плавно, чем первое. Небесные "облака" (16) "подобны опавшим листьям земли" (16). Это отсылка ко второй строке первого канта ("мертвые листья", 2). Облака также многочисленны, как опавшие листья. Благодаря этой отсылке пейзаж вновь возникает в памяти. "Облака" (16) "сброшены с переплетенных ветвей Неба и Океана" (17). Вероятно, это указывает на то, что граница между небом и бурным морем неразличима, и все пространство от горизонта до зенита покрыто тянущимися штормовыми облаками. "Облака" можно также рассматривать как "ангелов дождя" (18). В библейском смысле они могут быть посланниками, несущими весть с небес на землю через дождь и молнию. Эти два природных явления, с их "оплодотворяющей и просветляющей силой", приносят перемены. Строка 21 начинается со слов "О какой-то яростной Менаде", и западный ветер вновь появляется во втором пении поэмы; здесь он одновременно является и "плачем/умирающего года" (23–24), и "пророком смятения, чье предсказание неизбежно"; пророком, который приносит не только "черный дождь, огонь и град" (28), но и "разразится" (28) ими. "Пряди приближающейся бури" (23) – вестники этого разрыва: "облака". Шелли также отмечает, что когда дует западный ветер, кажется, будто он поет похоронную песню об уходящем годе, и небо, покрытое куполом облаков, выглядит как "гробница", то есть погребальная камера или могила для умирающего года или года, который подходит к концу. В этом пении Шелли "расширяет свой взгляд с земной картины с листьями перед глазами, чтобы охватить более масштабное потрясение небес". Это означает, что ветер теперь не на горизонте, а значит, не далек, а прямо над нами. Облака теперь отражают образ кружащихся листьев; это параллелизм, свидетельствующий о том, что наше внимание вознеслось "из конечного мира в макрокосм". "Облака" также можно сравнить с листьями, но облака более неустойчивы и велики, чем листья, и их можно рассматривать как вестников дождя и молнии, как уже упоминалось.
Третья строфа
Это относится к воздействию западного ветра на воду. Вопрос, который возникает при чтении третьего канта, прежде всего, – что может быть подлежащим глагола "видел" (33). С одной стороны, это "голубое Средиземное море" (30). Если считать "Средиземное море" подлежащим канта, то "синтаксическое движение" продолжается, и в плавности стихотворения нет разрыва: говорится, что "он лежал, / Убаюканный вихрем его кристальных потоков, / Рядом с пемзовым островом в заливе Баи, / И видел во сне старинные дворцы и башни" (30–33). С другой стороны, возможно, что строки этого канта снова относятся к "ветру". Тогда глагол, относящийся к "ветру" как к подлежащему, – не "лежал", а предыдущая строка канта, говорящая: "Ты, кто пробудился / И видел" (29, 33). Но кто бы ни "видел" – "Средиземное море" или "ветер" (33) – остается вопрос, является ли город, который они увидели, реальным и, следовательно, отражением на воде города, который действительно существует на побережье, или же город – всего лишь иллюзия. Пири тоже не уверен в этом. Он говорит, что это может быть "творческой интерпретацией колышущихся водорослей или мерцающего неба, отраженного на вздымающейся поверхности". Обе возможности кажутся логичными. Чтобы объяснить появление подводного мира, возможно, проще объяснить его чем-то реалистичным, а именно тем, что ветер способен создавать иллюзии на воде. Своим давлением ветер "пробуждает образ города". Из того, что известно о "ветре" из двух последних кантов, стало ясно, что ветер играет роль Творца. Важно ли то, создает ли ветер реальные вещи или иллюзии, не кажется существенным. В заливе Баи (на северном конце Неаполитанского залива) на самом деле есть видимые подводные римские руины (которые были сдвинуты землетрясениями). Очевидно, мох и цветы – это водоросли. Кажется, что третий кант, в сравнении с предыдущими, знаменует собой поворотный момент. В то время как Шелли принял смерть и перемены в жизни в первом и втором канте, теперь он обращается к "тоскующей памяти [, вспоминает] альтернативную возможность превосходства". Со строки 26 по строку 36 он дает образ природы. Но если присмотреться к строке 36, то становится ясно, что предложение не то, чем кажется на первый взгляд, поскольку оно, очевидно, означает "настолько сладко, что при описании этого чувствуешь слабость". Это показывает, что идиллическая картина не такая, какой кажется, и что гармония, безусловно, скоро будет разрушена. Через несколько строк Шелли вдруг говорит о "страхе" (41). Это снова демонстрирует влияние западного ветра, который предвещает смену времен года.
Четвертая песнь
В то время как первые три канта начинаются словами "О, дикий западный ветер" и "Ты" (15, 29) и явно обращены к ветру, в четвертом канте происходит изменение. В центре внимания больше не "ветер", а говорящий, который произносит "Если бы я…" (43–44). До этого момента стихотворение казалось весьма анонимным и было сосредоточено исключительно на ветре и его силах, так что автор стихотворения был почти забыт. Пири называет это "подавлением личности", которое, наконец, исчезает в этой части произведения. Становится все более очевидным, что автор говорит теперь о самом себе. Подтверждением этого служит частота использования автором местоимений первого лица: "я" (43–44, 48, 51, 54), "мой" (48, 52) и "мне" (53). Эти местоимения встречаются девять раз в четвертом канте. Очевидно, автор стремится драматизировать атмосферу, чтобы читатель вспомнил ситуацию, представленную в первых трех кантах. Он достигает этого, используя те же образы из предыдущих кант в этом. Если в прежних кантах образы, такие как "лист", "облако" и "волна", существовали лишь в связи с ветром, то теперь они связаны с автором. Автор размышляет о том, чтобы стать одним из них, и говорит: "Если бы я был…" (43 и далее). Шелли отождествляет себя с ветром, хотя и понимает, что это невозможно, поскольку нельзя отбросить весь жизненный опыт и войти в "мир невинности". Глубокое осознание Шелли своей ограниченности в жизни и своей идентичности проявляется в 53-й строке. Там он говорит: "О, подними меня, как волну, лист, облако" (53). Он знает, что это недостижимо, но не перестает об этом молиться. Единственным шансом, который видит Шелли для осуществления своей молитвы и желания обрести новую идентичность с Ветром, является боль или смерть, поскольку смерть ведет к возрождению. Поэтому он хочет "упасть на тернии жизни" и "испытать кровоточение" (54). В конце канта поэт сообщает, что "тяжесть прошедших часов сковала и согнула" (55). Это может быть отсылкой к годам, которые прошли и "сковали и согнули" (55) надежду людей, боровшихся за свободу и находившихся в заключении. С этим пониманием западный ветер приобретает иное значение. Ветер – это "неудержимая" (47) сила, "неукротимая" (56). Этот кант звучит также как своего рода молитва или исповедь поэта, но не обращена к Богу. Шелли был убежденным атеистом, и одной из характерных черт романтизма является отождествление природы с божественным началом, при этом западный ветер берет на себя роль Бога. Шелли также меняет использование метафор в этом канте. В первых кантах ветер был метафорой, раскрытой во всей полноте. Теперь же метафоры представлены лишь слабо – "тернии жизни" (54). Шелли также опускает четвертый элемент: огонь. В предыдущих кантах он писал о земле, воздухе и воде. Читатель теперь ожидает увидеть огонь, но его нет. Это приводит к нарушению симметрии.
Пятый канто
В этом последнем канто ветер играет важную роль. В начале поэмы ветер мог поднять лишь листья с деревьев. В предыдущем канто поэт отождествлял себя с листьями. В этом канто ветер теперь способен использовать и то, и другое, упомянутое ранее. Все, что было сказано прежде, было частью стихий – ветра, земли и воды. Теперь вступает четвертая стихия: огонь. В этом канто также происходит противопоставление: если в строке 57 Шелли пишет «я твой», то в строке 62 – «ты меня». Эти местоимения встречаются семь раз в пятом канто. Это «сигнализирует о восстановленной уверенности, если не в собственных силах поэта, то, по крайней мере, в его способности общаться с […] Ветром». Необходимо также отметить, что местоимения первого лица вновь появляются с большой частотой, но преобладает притяжательное местоимение «мой». В отличие от частого использования «я» в предыдущем канто, из-за чего он звучал самосознательно, этот канто теперь может звучать самодостаточно. Канто больше не является просьбой или молитвой, как в четвертом канто, – это требование. Поэт становится инструментом ветра, его «лирой» (57). Это символ пассивности поэта по отношению к ветру; он становится его музыкантом, а дыхание ветра – его дыханием. Отношение поэта к ветру изменилось: в первом канто ветер был «очарователем» (3), теперь же ветер стал «заклинанием» (65). И есть еще один контраст между двумя последними канто: в четвертом канто поэт выражал себя в единственном числе: «лист» (43, 53), «облако» (44, 53), «волна» (45, 53) и «Один, как ты» (56). В этом канто «чувство личности, как уязвимо индивидуализированного, привело к самосомнению», и величайший страх был в том, что то, что было «неукротимым, быстрым и гордым» (56), останется «скованным и поникшим» (55). Последний канто отличается от этого. В этом канто поэт использует множественное число, например, «мои листья» (58, 64), «твои гармонии» (59), «мои мысли» (63), «пепел и искры» (67) и «мои уста» (68). Используя множественное число, поэт показывает, что в его словах есть некий покой и гордость. Кажется даже, что он переопределил себя, поскольку неопределенность предыдущего канто развеялась. «Листья» сливаются с листьями целого леса, и «Воля» становится компонентом всеобщего бурного согласия. Использование этой «Воли» (60) несомненно является отсылкой к будущему. Благодаря этому значению будущего, сама поэма звучит не только как нечто, что могло произойти в прошлом, но может даже быть своего рода «пророчеством» (69) о том, что может наступить – о будущем. Наконец, Шелли вновь обращается к Ветру в форме молитвы и даже желает, чтобы он был его Духом: «Дух мой! Будь ты мной, стремительный!» (62). Как листья деревьев в лесу, его листья опадут и сгниют, и, возможно, скоро вновь расцветут, когда придет весна. Возможно, поэтому он с нетерпением ждет весны и спрашивает в конце последнего канто: «Если придет зима, разве весна далеко позади?» (70). Это, конечно, риторический вопрос, поскольку весна действительно приходит после зимы, но «если» предполагает, что она может и не прийти, если возрождение будет достаточно сильным и масштабным, а если нет, то в любом случае наступит новое обновление – весна. Таким образом, вопрос имеет более глубокий смысл и означает не только смену времен года, но и отсылку к смерти и возрождению. Он также указывает на то, что после борьбы и проблем в жизни всегда будет решение. Это показывает нам оптимистичный взгляд поэта на жизнь, который он хотел бы, чтобы мир знал. Это интерпретация его слов: «Если ты страдаешь сейчас, то впереди будут хорошие времена». Но самый мощный призыв к Ветру – это строки: «Развей мои мертвые мысли над вселенной / как увядшие листья, чтобы пробудить новое рождение!» Здесь Шелли взывает – или, скорее, произносит заклинание – к Ветру, чтобы он развеял все его бесполезные мысли, чтобы он мог стать сосудом для Ветра и, как следствие, пробудить Землю.
"tameless, and swift, and proud" (56) will stay "chain'd and bow'd" (55). The last canto differs from that. The poet in this canto uses plural forms, for example, "my leaves" (58, 64), "thy harmonies" (59), "my thoughts" (63), "ashes and sparks" (67) and "my lips" (68). By the use of the plural, the poet is able to show that there is some kind of peace and pride in his words. It even seems as if he has redefined himself because the uncertainty of the previous canto has been blown away. The "leaves" merge with those of an entire forest and "Will" become components in a whole tumult of mighty harmonies. The use of this "Will" (60) is certainly a reference to the future. Through the future meaning, the poem itself does not only sound as something that might have happened in the past, but it may even be a kind of "prophecy" (69) for what might come—the future. At last, Shelley again calls the Wind in a kind of prayer and even wants him to be "his" Spirit: "My spirit! Be thou me, impetuous one!" (62). Like the leaves of the trees in a forest, his leaves will fall and decay and will perhaps soon flourish again when the spring comes. That may be why he is looking forward to the spring and asks at the end of the last canto "If Winter comes, can Spring be far behind?" (70). This is of course a rhetorical question because spring does come after winter, but the "if" suggests that it might not come if the rebirth is strong and extensive enough, and if it is not, another renewal—spring—will come anyway. Thus the question has a deeper meaning and does not only mean the change of seasons, but is a reference to death and rebirth as well. It also indicates that after the struggles and problems in life, there would always be a solution. It shows us the optimistic view of the poet about life which he would like the world to know. It is an interpretation of his saying, If you are suffering now, there will be good times ahead. But the most powerful call to the Wind are the lines: "Drive my dead thoughts over the universe/like withered leaves to quicken a new birth!" Here Shelley is imploring—or really chanting to—the Wind to blow away all of his useless thoughts so that he can be a vessel for the Wind and, as a result, awaken the Earth.
Заключение
Это стихотворение – тщательно выверенный текст о роли поэта как движущей силы политических и моральных перемен. Шелли много раз обращался к этой теме, особенно около 1819 года, и наиболее ярко она выражена в последних знаменитых строках его "Обороны поэзии": «Поэты – иерофанты не постигнутого вдохновения, зеркала гигантских теней, которые будущее отбрасывает на настоящее, слова, выражающие то, чего они сами не понимают, трубы, призывающие к битве, но не ощущающие того, что вдохновляют, сила, которую нельзя сдвинуть с места, но которая движет всем. Поэты – непризнанные законодатели мира».