Бабизм: История и учение о Вратах к Неизвестному Богу.

Введение

Авраамическая монотеистическая религия

Бабизм (بابیه), также известный как Вера Баби, — монотеистическая религия, основанная в 1844 году Бабом (род. 'Али Мухаммад). Баб, иранский купец, ставший пророком, провозглашал, что существует единый бесплотный, непознаваемый и не постижимый Бог, который проявляет свою волю в бесконечной последовательности богоявлений, называемых Проявлениями Бога. Служение Баба, в течение которого его учение претерпевало значительную эволюцию, было бурным и недолгим, завершившись его публичной казнью в Табризе в 1850 году. За этим последовала кампания истребления, в ходе которой были убиты тысячи последователей, что, по некоторым сведениям, стало одним из самых кровопролитных действий иранской армии в XIX веке. По современным оценкам, число последователей бабизма не превышает нескольких тысяч, большинство из которых сосредоточено в Иране, однако он сохранился вплоть до наших дней в форме Веры Бахаи, к которой в конечном итоге обратилось большинство баби. Вера Баби процветала в Иране до 1852 года, затем продолжала существовать в изгнании в Османской империи, особенно на Кипре, а также подпольно в Иране. Являясь аномалией среди исламских мессианских движений, движение баби ознаменовало разрыв с шиитским исламом, положив начало новой религиозной системе со своими уникальными законами, учениями и практиками. Несмотря на жестокое противодействие со стороны духовенства и правительства, бабизм привел к основанию Веры Бахаи, последователи которой считают религию, основанную Бабом, предшественницей своей собственной. В источниках бахаи утверждается, что останки Баба были тайно изъяты небольшой группой баби и затем спрятаны. Со временем останки были тайно перевезены по указанию Бахауллы, а затем Абдул-Баха через Исфахан, Керманшах, Багдад, Дамаск, Бейрут, а затем морским путем в Акку, расположенную на равнине у подножия горы Кармель, в 1899 году. 21 марта 1909 года останки были захоронены в специальной гробнице — Храме Баба, воздвигнутом для этой цели Абдул-Баха на горе Кармель в современной Хайфе, Израиль.

Bábism (بابیه), also known as the Bábi Faith, is a monotheistic religion founded in 1844 by the Báb (b. (born) 'Ali Muhammad). The Báb, an Iranian merchant turned prophet, professed that there is one incorporeal, unknown, and incomprehensible God who manifests his will in an unending series of theophanies, called Manifestations of God. The Báb's ministry, throughout which there was much evolution as he progressively outlined his teachings, was turbulent and short lived and ended with his public execution in Tabriz in 1850. A campaign of extermination followed, in which thousands of followers were killed in what has been described as potentially one of the bloodiest actions of the Iranian military in the 19th century. According to current estimates, Bábism has no more than a few thousand adherents, most of whom are concentrated in Iran, but it has persisted into the modern era in the form of the Bahá'í Faith, to which the majority of Bábís eventually converted. The Bábi Faith flourished in Iran until 1852, then lingered on in exile in the Ottoman Empire, especially Cyprus, as well as underground in Iran. An anomaly amongst Islamic messianic movements, the Bábí movement signaled a break with Shia Islam, beginning a new religious system with its own unique laws, teachings, and practices. While Bábism was violently opposed by both clerical and government establishments, it led to the founding of the Bahá'í Faith, whose followers consider the religion founded by the Báb as a predecessor to their own. Bahá'í sources maintain that the remains of the Báb were clandestinely rescued by a handful of Bábis and then hidden. Over time the remains were secretly transported according to the instructions of Bahá'u'lláh and then 'Abdu'l Bahá through Isfahan, Kermanshah, Baghdad, Damascus, Beirut, and then by sea to Acre on the plain below Mount Carmel in 1899. On 21 March 1909, the remains were interred in a special tomb, the Shrine of the Báb, erected for this purpose by 'Abdu'l Bahá, on Mount Carmel in present day Haifa, Israel.

Этимология

Имя Баб отсылает к вратам Двенадцатого Имама. Бабизм, термин, возникший скорее у ориенталистов, чем у последователей этой религии, происходит от арабского существительного bāb "врата" (باب). Кроме того, Bayání происходит от семитского корня ب ي ن, который является основой для ряда слов, связанных с понятиями ясности, различия и отделения, включая Bayán, что может означать объяснение, толкование или изложение, а также раздел арабской риторики, посвященный метафорам и интерпретации.

Предыдущие

Двенадцатишиитские мусульмане считают двенадцатого имама, Мухаммада аль-Махди, последним из имамов. Они утверждают, что Мухаммад аль-Махди ушел в сокрытие (оккультацию) в 874 году н.э., после чего общение между имамом и мусульманской общиной могло осуществляться только через посредников, называемых Баб (в шиитском исламе) – «врата» или на’иб – «представители». В 940 году четвертый на’иб объявил, что имам Мухаммад аль-Махди перешел в неопределенное «Великое сокрытие», и прекратит общение с людьми. Согласно вере двенадцатишиитов, Скрытый Имам жив в мире, но скрыт от своих врагов и явится лишь незадолго до Судного дня. В это время, выступая в качестве Каима Аль Мухаммада («Восставшего»), мессианской фигуры, также известной как Махди («Направляемый на верный путь»), Скрытый Имам начнет священную войну против зла, победит неверующих и установит царство справедливости. В 1830-х годах в Персии времен Каджаров Казим Рашти был лидером шейхитов, секты двенадцатишиитов. Шейхиты были группой, ожидавшей скорого явления аль-Каима. В момент смерти Казима в 1843 году он призвал своих последователей покинуть свои дома и искать Господина Эпохи, чье пришествие скоро наступит.

Происхождение

22 мая 1844 года Мулла Хусейн из Бошруи в Хорасане, выдающийся ученик Саида Казима, прибыл в Шираз по указанию своего учителя для поисков аль-Каима. Вскоре после прибытия в Шираз Мулла Хусейн вступил в контакт с Бабом. В ночь на 22 мая 1844 года Баб пригласил Муллу Хусейна к себе домой; в ту ночь Мулла Хусейн сообщил ему, что ищет возможного преемника Саида Казима, аль-Каима, и Баб в частном порядке сказал Мулле Хусейну, что он является преемником Саида Казима и носителем божественного знания. В ночь с 22-го на рассвет 23-го Мулла Хусейн стал первым, кто принял утверждения Баба как врата к Истине и инициатора нового пророческого цикла; эта ночь и следующий день с тех пор отмечаются в вере Бахаи как священный день. После того как Мулла Хусейн признал утверждение Баба, Баб повелел ему ждать, пока 17 других людей независимо не признают стан Баба, прежде чем они смогут начать обучать других новому откровению. В течение пяти месяцев семнадцать других учеников Саида Казима независимо признали Баба проявлением Бога. Среди них была одна женщина, поэтесса Заррин Тадж Барагани, которая впоследствии получила имя Тахира (Чистая). Эти 18 учеников впоследствии стали известны как Письмена Живых и получили задание распространять новую веру по всему Ирану и Ираку. Баб подчеркивал духовный стан этих 18 людей, которые вместе с ним составили первое "Единство" его религии. После этого он вскоре принял титул Баба. В течение нескольких лет движение распространилось по всему Ирану, вызвав споры. Его утверждение поначалу было понято некоторыми представителями общественности как простая ссылка на Врата Скрытого Имама Мухаммеда, но Баб публично отверг это понимание. Позже он провозгласил себя аль-Каимом в присутствии наследника персидского престола и других видных деятелей. В писаниях Баба Баб представляется как врата (баб) к Мухаммаду аль-Махди, а позже он начинает открыто провозглашать свой стан, эквивалентный стану Скрытого Имама и нового посланника от Бога. Саиди утверждает, что возвышенная личность, на которую претендовал Баб, была неоспоримой, но из-за восприятия людей его писания создают впечатление, что он является лишь вратами к Скрытому Двенадцатому Имаму. Для своего круга ранних последователей Баб был уклончив в отношении своего точного статуса, постепенно открывая им, что он был не просто вратами к Скрытому Имаму, а проявлением Скрытого Имама и самим аль-Каимом. Во время своих первых встреч с Муллой Хусейном Баб описывал себя как Учителя и Обещанного; он не считал себя просто преемником Саида Казима Рашти, но претендовал на пророческий статус, с чувством делегированного ему полномочия не только от Скрытого Имама, но и от Божественного авторитета. В его ранних текстах, таких как Комментарий к суре Юсуф, использовался язык Корана, подразумевающий божественный авторитет и фактически отождествляющий его с Имамом. Когда Мулла Али Бастами, второе Письмо Живых, предстал перед судом в Багдаде за проповедь о Бабе, духовенство изучило Комментарий к суре Юсуф, признало в нем претензию на божественное откровение и широко цитировало его, чтобы доказать, что автор сделал мессианское заявление.

On 22 May 1844, Mullá Husayn, of Boshruyeh in Khorasan, a prominent disciple of Sayyid Kāẓim, entered Shiraz following the instruction by his master to search for al Qā'im. Soon after he arrived in Shiraz, Mullá Husayn came into contact with the Báb. On the night of 22 May 1844, Mulla Husayn was invited by the Báb to his home; on that night Mullá Husayn told him that he was searching for the possible successor to Sayyid Kāẓim, al Qā'im, and the Báb told Mullá Husayn privately that he was Sayyid Kāẓim's successor and the bearer of divine knowledge. Through the night of the 22nd to dawn of the 23rd, Mullá Husayn became the first to accept the Báb's claims as the gateway to Truth and the initiator of a new prophetic cycle; This night and the following day are observed in the Bahá'í Faith as a holy day since then. After Mullá Husayn accepted the Báb's claim, the Báb ordered him to wait until 17 others had independently recognized the station of the Báb before they could begin teaching others about the new revelation. Within five months, seventeen other disciples of Sayyid Kāẓim had independently recognized the Báb as a Manifestation of God. Among them was one woman, Zarrin Tāj Baraghāni, a poet, who later received the name of Táhirih (the Pure). These 18 disciples were later to be known as the Letters of the Living and were given the task of spreading the new faith across Iran and Iraq. The Báb emphasized the spiritual station of these 18 individuals, who along with himself, made the first "Unity" of his religion. After his declaration, he soon assumed the title of the Báb. Within a few years the movement spread all over Iran, causing controversy. His claim was at first understood by some of the public at the time to be merely a reference to the Gate of the Hidden Imám of Muhammad, but this understanding he publicly disclaimed. He later proclaimed himself, in the presence of the heir to the Throne of Persia and other notables, to be al Qā'im. In the Báb's writings, the Báb appears to identify himself as the gate (báb) to Muhammad al Mahdi and later he begins to explicitly proclaim his station as equivalent to that of the Hidden Imam and a new messenger from God. Saiedi states the exalted identity the Báb was claiming was unmistakable, but due to the reception of the people, his writings appear to convey the impression that he is only the gate to the Hidden Twelfth Imam. To his circle of early believers, the Báb was equivocal about his exact status, gradually confiding in them that he was not merely a gate to the Hidden Imam, but the Manifestation of the Hidden Imam and al Qā'im himself. During his early meetings with Mullá Husayn, the Báb described himself as the Master and the Promised One; he did not consider himself just Sayyid Kāẓim Rashti's successor, but claimed a prophetic status, with a sense of deputyship delegated to him not just from the Hidden Imam, but from Divine authority. His early texts, such as the Commentary on the Sura of Yusuf, used Qur'anic language that implied divine authority and identified himself effectively with the Imam. When Mullā ʿAlī Basṭāmī, the second Letter of the Living, was put on trial in Baghdad for preaching about the Báb, the clerics studied the Commentary on the Sura of Yusuf, recognized in it a claim to divine revelation, and quoted from it extensively to prove that the author had made a messianic claim.

Распространение

Послание Баба распространялось по Ирану и южному Ираку посредством Писем Живых. Одной из первых активностей стало информирование Запада, начиная с 8 января 1845 года, об обмене дипломатическими донесениями относительно судьбы Муллы Али и Бастами, второго Письма. Эти донесения велись между сэром Генри Роулинсоном, 1-м баронетом, который первым обратился к Стратфорду Каннингу, 1-му виконту Стратфорду де Редклиффу. Переписка продолжалась до 1846 года, когда он был приговорен османами к каторжным работам на военно-морских верфях – османский правитель отказался изгнать его, поскольку было бы «трудно контролировать его деятельность и предотвратить распространение его ложных идей». История также появилась 15 ноября в «Литературной газете», которая впоследствии получила широкое распространение. Тем временем Баб был помещен под домашний арест в доме своего дяди и ограничен в личной деятельности, пока в сентябре 1846 года в городе не вспыхнула эпидемия холеры. Баб был освобожден и отправился в Исфахан. Там многие приходили к нему в дом имама джуми’а, главы местной духовенства, который проникся к нему симпатией. После неформальной встречи, на которой Баб дискутировал с местным духовенством и демонстрировал скорость сочинения мгновенных стихов, его популярность резко возросла. После смерти губернатора Исфахана, иранского грузина Манучехра Хана Горджи, который стал его сторонником, давление со стороны духовенства провинции привело к тому, что шах Мохаммад Шах Каджар приказал доставить Баба в Тегеран в январе 1847 года. Проведя несколько месяцев в лагере под Тегераном и до встречи с шахом, премьер-министр отправил Баба в Тебриз, в северо-западный угол страны, а затем в Маку и Чехрик, где он был заключен под стражу. Говорят, что во время заключения он поразил своих тюремщиков терпением и достоинством. Связь между Бабом и его последователями не была полностью прервана, но затруднялась, и большая ответственность перешла к Письмам, поскольку он не мог разъяснять свои учения публике. Поскольку учения Баби распространялись в основном его последователями, они сами столкнулись с растущими преследованиями. Особенно значительную роль сыграла Тахирих в Карбале. Она начала новаторскую деятельность в религии, основываясь на своем положении как Письма Живого и воплощения Фатимы. В своих ранних учениях Баб подчеркивал соблюдение шариата и совершение необычных благочестивых поступков. Однако его утверждение о том, что он Баб, то есть власть, идущая непосредственно от Бога, противоречило более консервативной позиции поддержки шариата. Тахирих продвинула понимание приоритета положения Баба над исламским шариатом, объединив концепцию верховного религиозного авторитета Баба с идеями, происходящими из шейхизма, указывающими на эпоху после внешнего соблюдения предписаний. По-видимому, она установила эту связь около 1262/1846 года, еще до самого Баба. Этот вопрос был поднят общиной в целом на конференции в Бадаште. Эта конференция стала одним из важнейших событий движения Баби, когда в 1848 году окончательно оформился его разрыв с исламом и исламским правом. Осенью 1850 года газетное освещение не успевало за стремительно развивающимися событиями. Хотя Баб впервые был упомянут в прессе, на самом деле он уже был казнен.

The Báb's message was disseminated by the Letters of the Living through Iran and southern Iraq. One of these initial activities was communicated to the West starting 8 January 1845 as an exchange of diplomatic reports concerning the fate of Mullá ʿAli e Bastāmi, the second Letter. These were exchanges between Sir Henry Rawlinson, 1st Baronet who wrote first to Stratford Canning, 1st Viscount Stratford de Redcliffe. Followups continued until in 1846 he was sentenced by the Ottomans to serve in the naval shipyards at hard labor—the Ottoman ruler refusing to banish him as it would be "difficult to control his activities and prevent him spreading his false ideas." The story was also carried from 15 November by the Literary Gazette which was subsequently echoed widely. Meanwhile the Báb was placed under house arrest at the home of his uncle, and was restricted in his personal activities, until a cholera epidemic broke out in the city in September 1846. The Báb was released and departed for Isfahan. There, many came to see him at the house of the imám jum'ih, head of the local clergy, who became sympathetic. After an informal gathering where the Báb debated the local clergy and displayed his speed in producing instantaneous verses, his popularity soared. After the death of the Governor of Isfahan, Manouchehr Khan Gorji, an Iranian Georgian, who had become his supporter, pressure from the clergy of the province led to the Shah, Mohammad Shah Qajar, ordering the Báb to Tehran in January, 1847. After spending several months in a camp outside Tehran, and before the Báb could meet the Shah, the Prime Minister sent the Báb to Tabriz in the northwestern corner of the country, and later Maku and Chehriq, where he was confined. During his confinement, he was said to have impressed his jailers with his patience and dignity. Communication between the Báb and his followers was not completely severed but was quite difficult, and more responsibilities were devolved to the Letters as he was not able to elucidate his teachings to the public. With Bábí teachings now mostly spread by his followers, they faced increasing persecution themselves. The role played by Táhirih in Karbalāʾ was particularly significant. She began an effort of innovation in religion based on her station as a Letter of the Living and the incarnation of Fatimah. In his early teachings, the Báb emphasized observing sharia and extraordinary acts of piety. However, his claim of being the Báb, i. e. the authority direct from God, was in conflict with this more conservative position of supporting sharia. Táhirih innovated an advance in the understanding of the priority of the Báb's station above that of Islamic sharia by wedding the concept of the Báb's overriding religious authority with ideas originating in Shaykhism pointing to an age after outward conformity. She seems to have made this connection c. 1262/1846 even before the Báb himself. The matter was taken up by the community at large at the Conference of Badasht. This conference was one of the most important events of the Bábí movement when in 1848 its split from Islam and Islamic law was made clear. In the fall of 1850 newspaper coverage fell behind quickly unfolding events. Though the Báb was named for the first time he had in fact already been executed.

Восстания и массовые убийства

К 1848 году усиление рвения бабитов и противодействие духовенства привели к ряду столкновений между бабитами и правительством, а также религиозным институтом. После смерти шаха Ирана Мохаммада Шаха Каджара в стране вспыхнула серия вооруженных столкновений и восстаний, в том числе в Табарси. Все эти столкновения привели к массовым убийствам баби; по оценкам бахайских авторов, с 1844 года по настоящее время было убито 20 000 баби, причем большинство смертей произошло в течение первых 20 лет. В отдаленных и изолированных местах немногочисленные баби были легко атакованы и убиты, а там, где их проживало много, они действовали в целях самообороны. Одно из таких нападений произошло в Баболе Мазандарана, что привело к гибели нескольких бабитов и их противников, а также к вооруженному конфликту между бабитами и их врагами в форте Табарси. После этого еще два крупных столкновения между бабитами и их противниками произошли в городах Зенджан и Нейриз на севере и юге Ирана соответственно, а также меньший конфликт в Язде. В этих конфликтах погибло несколько тысяч баби. Во всех трех случаях сражения носили оборонительный характер и не рассматривались как наступательный джихад, поскольку Баб этого не допускал, а в случае двух городских конфликтов (Нейриз и Зенджан) они были связаны с существовавшей ранее социальной и политической напряженностью в этих городах. Нет также свидетельств о скоординированном плане действий. В середине 1850 года новый премьер-министр, Амир Кабир, убедился в том, что движение баби представляет угрозу, и приказал казнить Баба, за чем последовало убийство многих бабитов.

Форт Табарси

Из конфликтов между бабитами и властями, первый и наиболее известный произошел в Мазандаране, в отдаленной святыне Шейха Табарси, примерно к юго-востоку от Барфаруша (современный Бабол). С октября 1848 года по май 1849 года около 300 баби (позже их число возросло до 600), во главе с Куддусом и Муллой Хусейном, защищались от нападений местных жителей и солдат шахской армии под командованием принца Махди Кули Мирзы. После того как они были ослаблены изнурением и голодом, их покорили ложными обещаниями безопасности и подвергли смерти или продали в рабство. Уотсон подводит итог влиянию Баба в Персии: Бабизм, хотя и является в настоящее время запрещенной религией в Персии, далеко не исчез и даже не находится в упадке, и Баб вполне может поспорить с Мухаммедом (sic) за привилегию считаться истинным пророком верующих. В начале своего существования бабизм вызвал большую сенсацию, чем даже учение Иисуса, если судить по описанию Иосифа Флавия первых дней христианства. Стивен Гринлиф Булфинч, сын Чарльза Булфинча, и другие. В течение следующих двух лет о бабитах было слышно немного. Бабиты разделились на два лагеря: одна группа говорила о жестоком возмездии Насера ад-Дину Шаху Каджару, а другая, под руководством Бахауллы, стремилась восстановить отношения с правительством и продвигать дело бабитов путем убеждения и примера добродетельной жизни. Воинствующая группа бабитов насчитывала от тридцати до семидесяти человек, что составляло лишь небольшую часть общей численности бабитов, которая, возможно, достигала 100 000 человек. Их собрания, по-видимому, перешли под контроль "Хусейна Яна", харизматичной и влиятельной фигуры, пользовавшейся большой личной преданностью со стороны последователей. Тем временем Тахира и Бахаулла, ранее видные лидеры общины, были отстранены от дел: Тахиру арестовали, а Бахауллу пригласили совершить паломничество в Кербелу. 15 августа 1852 года трое членов этой небольшой отколовшейся группы, действуя по собственной инициативе, предприняли попытку убийства Насера ад-Дина Шаха Каджара, когда он возвращался с охоты во дворец в Ниаваране. Несмотря на заявление убийц о том, что они действовали в одиночку, ответственность за покушение была возложена на всю общину бабитов, что привело к резне нескольких тысяч бабитов, начавшейся 31 августа 1852 года с примерно тридцати бабитов, включая Тахиру. Доктор Якоб Эдуард Полак, личный врач шаха в то время, был свидетелем ее казни. Бахаулла сдался властям и вместе с несколькими другими был заключен в Сияхчал ("Черная яма") – подземную темницу в Тегеране. Эхо газетных репортажей о насилии продолжало ощущаться в 1853 году.

Of the conflicts between the Bábís and the establishment, the first and best known took place in Māzandarān at the remote shrine of Shaykh Tabarsi, about southeast of Bārfarush (modern Babol). From October 1848 until May 1849, around 300 Bábís (later rising to 600), led by Quddús and Mullá Husayn, defended themselves against the attacks of local villagers and members of the Shah's army under the command of Prince Mahdi Qoli Mirza. They were, after being weakened through attrition and starvation, subdued through false promises of safety, and put to death or sold into slavery. and would serve in several diplomatic capacities. Watson summarizes the impact of the Báb in Persia:

blockquote|Bábism, though at present a proscribed religion in Persia, is far from being extinct, or even declining, and the Báb may yet contest with Mahomed (sic) the privilege of being regarded as the real prophet of the faithful. Bábism in its infancy was the cause of a greater sensation than that even which was produced by the teaching of Jesus, if we may judge from the account of Josephus of the first days of Christianity. Stephen Greenleaf Bulfinch, son of Charles Bulfinch, and others. For the next two years comparatively little was heard of the Bábís. The Bábís became polarized with one group speaking of violent retribution against Naser al Din Shah Qajar, while the other, under the leadership of Baha'u'lláh, looked to rebuild relationships with the government and advance the Babí cause by persuasion and the example of virtuous living. The militant group of Bábís was between thirty and seventy persons, only a small number of the total Bábí population of perhaps 100,000. Their meetings appear to have come under the control of a "Husayn Jan", an emotive and magnetic figure who obtained a high degree of personal devotion to himself from the group. Meanwhile, Tahirih and Baha'u'lláh, visible leaders of the community previously, were removed from the scene – Tahirih by arrest and in the case of Baha'u'lláh an invitation to go on pilgrimage to Karbila. On 15 August 1852, three from this small splinter group, acting on their own initiative, attempted to assassinate Naser al Din Shah Qajar as he was returning from the chase to his palace at Niavarān. Notwithstanding the assassins' claim that they were working alone, the entire Bábí community was blamed, and a slaughter of several thousand Bábís followed, starting on 31 August 1852 with some thirty Bábís, including Táhirih. Dr Jakob Eduard Polak, then the Shah's physician, was an eye witness to her execution. Bahá'u'lláh surrendered himself and he along with a few others were imprisoned in the Siāhchāl ('Black Pit'), an underground dungeon in Tehran. Meanwhile, echoes of the newspaper coverage of the violence continued into 1853.

Бахаи Азали разделились

В большинстве своих значительных трудов Баб намекал на Обетованного, чаще всего именуемого «Тем, Кого Бог явит», и утверждал, что сам он является «лишь кольцом на руке Того, Кого Бог явит». В течение двадцати лет после смерти Баба более двадцати пяти человек заявили о себе как об Обетованном, наиболее значимым из которых был Бахаулла. Незадолго до казни Баба последователь Баба, Абд аль-Карим, обратил внимание Баба на необходимость назначения преемника; таким образом, Баб написал ряд таблиц, которые передал Абд аль-Кариму для вручения Субхи Азалу и Бахаулле. Эти таблицы впоследствии были истолкованы как азалитами, так и бахаи как доказательство делегирования Бабом руководства. Абдул-Баха заявил, что Баб сделал это по предложению Бахауллы. В одной из таблиц, обычно называемой «Завещанием Баба», Субхи Азал рассматривается как назначенный лидером бабитов после смерти основателя движения; в этой таблице, в стихе 27, Субхи Азалу повелевается «повиноваться Тому, Кого Бог явит». На момент назначения Субхи Азал был еще подростком, никогда не проявлял лидерских качеств в движении Баби и все еще жил в доме своего старшего брата, Бахауллы. Все это подтверждает утверждение бахаи о том, что Баб назначил Субхи Азала главой веры Баби, чтобы отвлечь внимание от Бахауллы, позволяя баби посещать Бахауллу и свободно консультироваться с Ним, а Бахаулле легко и свободно писать баби. Руководство Субхи Азала было предметом споров. Он обычно отсутствовал в общине баби, скрываясь и маскируясь в Багдаде, и даже несколько раз публично отказался от верности Бабу. Субхи Азал постепенно отчуждал значительную часть бабитов, которые начали склоняться к другим претендентам. В то время, когда Бахаулла и Субхи Азал находились в Багдаде, поскольку Субхи Азал оставался в укрытии, Бахаулла осуществлял большую часть повседневного управления делами баби. Бахаулла утверждал, что в 1853 году, находясь в заключении в Тегеране, Его посетила «Дева Небесная», что символически ознаменовало начало Его миссии как Посланника Бога. Десять лет спустя в Багдаде Он впервые публично заявил о Своем статусе «Того, Кого Бог явит» перед небольшой группой последователей, а в 1866 году сделал это заявление публичным. Заявления Бахауллы угрожали положению Субхи Азала как лидера религии, поскольку мало что значило бы быть лидером бабитов, если бы «Тот, Кого Бог явит», явился и основал новую религию. Субхи Азал ответил, выдвинув собственные претензии, но его попытка сохранить традиционный бабизм была в основном непопулярной, и его последователи стали меньшинством. В конечном итоге подавляющее большинство бабитов признали Бахауллу «Тем, Кого Бог явит», и Его последователи стали называть себя бахаи. К 1908 году число бахаи, вероятно, составляло от полумиллиона до миллиона, в то время как последователей Субхи Азала было не более ста. По словам Али Разы Накави, бабизм и вера Бахаи «практически неразделимы» и имеют «практически идентичные убеждения и доктрины». Он пишет, что так же, как мусульмане считают, что иудаизм был отменен христианством, а христианство – исламом, бахаи считают, что бабизм был отменен и заменен верой Бахаи. Согласно верованиям двенадцатишиитского ислама, после смерти последнего из этих представителей Имам Махди перешел в состояние Сокрытия; оставаясь живым, он стал недоступен своим последователям. В верованиях баби Баб является возвращением Имама Махди, но доктрина Сокрытия явно отвергается; вместо этого Баб заявил, что Его проявление было символическим возвращением Имама, а не физическим появлением Имама Махди, умершего тысячу лет назад. В персидском Баяне Баб писал, что религиозные эпохи приходят циклами, подобно временам года, чтобы обновлять «чистую религию» для человечества. Баб описывает эту мессианскую фигуру как источник всех божественных атрибутов и заявляет, что Его повеление равносильно повелению Бога. В отличие от прежних религий, в которых упоминания о будущих обещанных фигурах были случайными и выражались лишь намеками и аллюзиями, весь Баян, главная книга диспенсации Баби, по сути, представляет собой рассуждение о мессианской фигуре, даже большей, чем Он Сам, Которого Баб именует «Тем, Кого Бог явит». Баб всегда обсуждает Свое собственное откровение и законы в контексте этой обещанной фигуры. Сущность и цель миссии Баба, как Он всегда подчеркивал, заключались в подготовке людей к Его приходу. Он призывает Своих последователей самостоятельно исследовать и искать Обетованного, узнавать Его по Своей внутренней сущности, делам и атрибутам, а не по каким-либо внешним причинам. Он даже предостерегает их от того, чтобы лишиться Обетованного, споря с Ним, опираясь на труды Баба, так же, как последователи предыдущих религий противились следующему пророку, ссылаясь на Свои священные писания. Кроме того, Баб говорит о неизбежности прихода Обетованного и указывает на время Его прихода как на девятый и девятнадцатый годы. После казни Баба в 1850 году некоторые бабиты заявили о себе как о «Тем, Кого Бог явит». Позднее, в 1863 году, девятнадцать лет после провозглашения Баба, Бахаулла в частном порядке заявил о Своем статусе мессианской фигуры и сделал это заявление публичным в 1866–1868 годах. Его заявление оказалось наиболее успешным. Большинство бабитов последовали за Ним и впоследствии стали известны как бахаи. Азалиты (бабиты, которые не приняли Бахауллу) возражали против заявления Бахауллы.

In most of his prominent writings, the Báb alluded to a Promised One, most commonly referred to as "He whom God shall make manifest", and that he himself was "but a ring upon the hand of Him Whom God shall make manifest." Within 20 years of the Báb's death, over 25 people claimed to be the Promised One, most significantly Bahá'u'lláh. Shortly before the Báb's execution, a follower of the Báb, Abd al Karim, brought to the Báb's attention the necessity to appoint a successor; thus the Báb wrote a certain number of tablets which he gave to Abd al Karim to deliver to Subh i Azal and Bahá'u'lláh. These tablets were later interpreted by both Azalis and Bahá'ís as proof of the Báb's delegation of leadership. 'Abdu'l Bahá stated that the Báb did this at the suggestion of Bahá'u'lláh. In one of the tablets, which is commonly referred to as the Will and Testament of the Báb, Subh i Azal is viewed to have been appointed as leader of the Bábís after the death of the movement's founder; the tablet, in verse 27, orders Subh i Azal " to obey Him Whom God Shall Make Manifest." At the time of the apparent appointment Subh i Azal was still a teenager, had never demonstrated leadership in the Bábí movement, and was still living in the house of his older brother, Bahá'u'lláh. All of this lends credence to the Bahá'í claim that the Báb appointed Subh i Azal the head of the Bábí Faith so as to divert attention away from Bahá'u'lláh, while allowing Bábís to visit Bahá'u'lláh and consult with him freely, and allowing Bahá'u'lláh to write Bábís easily and freely. Subh i Azal's leadership was controversial. He generally absented himself from the Bábí community spending his time in Baghdad in hiding and disguise; and even went so far as to publicly disavow allegiance to the Báb on several occasions. Subh i Azal gradually alienated himself from a large proportion of the Bábís who started to give their alliance to other claimants. During the time that both Bahá'u'lláh and Subh i Azal were in Baghdad, since Subh i Azal remained in hiding, Bahá'u'lláh performed much of the daily administration of the Bábí affairs. Bahá'u'lláh claimed that in 1853, while a prisoner in Tehran, he was visited by a "Maid of Heaven", which symbolically marked the beginning of his mission as a Messenger of God. Ten years later in Baghdad, he made his first public declaration to be "He whom God shall make manifest" to a small number of followers, and in 1866 he made the claim public. Bahá'u'lláh's claims threatened Subh i Azal's position as leader of the religion since it would mean little to be leader of the Bábís if "Him Whom God Shall Make Manifest" were to appear and start a new religion. Subh i Azal responded by making his own claims, but his attempt to preserve the traditional Bábísm was largely unpopular, and his followers became the minority. Eventually Bahá'u'lláh was recognized by the vast majority of Bábís as "He whom God shall make manifest" and his followers began calling themselves Bahá'ís. By 1908, there were probably from half a million to a million Bahá'ís, and at most only a hundred followers of Subh i Azal. According to Ali Raza Naqavi, Bábism and the Bahá'í Faith are "almost inseparable" and have "almost identical beliefs and doctrines." He writes that in the way Muslims view Judaism as having been abrogated by Christianity and Christianity as having been abrogated by Islam, Bahá'ís view Bábism as having been abrogated and replaced by the Bahá'í Faith. According to the Twelver's belief, after the last of these representatives died, the Imam Mahdi went into a state of Occultation; while still alive, he was no longer accessible to his believers. In Bábí belief the Báb is the return of the Imam Mahdi, but the doctrine of the Occultation is implicitly denied; instead the Báb stated that his manifestation was a symbolic return of the Imam, and not the physical reappearance of the Imam Mahdi who had died a thousand years earlier. In the Persian Bayán, the Báb wrote that religious dispensations come in cycles, as the seasons, to renew "pure religion" for humanity. The Báb describes this messianic figure as the origin of all divine attributes, and states that his command is equivalent to God's command. Unlike earlier religions in which references to future promised figures were occasional and only in hints and allusions, the entirety of the Bayan, the mother book of the Bábí dispensation, is essentially a discourse on a messianic figure, even greater than himself, that the Báb refers to as "he Whom God shall make manifest". The Báb always discusses his own revelation and laws in the context of this promised figure. The essence and purpose of the Báb's own mission, as he always stressed, was to prepare the people for the advent of him. He asks his followers to independently investigate and look for the promised one, and recognize him out of his own intrinsic reality, works and attributes, and not due to any reasons external to him. He even warns them not to be deprived of the promised one by arguing against him from the works of the Báb, the same way the followers of the previous religions opposed the next prophet while citing their holy scriptures. Furthermore, the Báb speaks of the imminence of the advent of the promised one and refers to the time of his advent as year nine and nineteen. After the Báb's execution in 1850, there were some Bábis who claimed to be "He whom God shall make manifest". Later in 1863, nineteen years after the declaration of the Báb, Baháʼu'lláh privately laid claim to be the messianic figure, and made his claim publicly in 1866–1868. His claim was by far the most successful. The majority of the Bábis followed him and later became known as Baháʼís The Azalis (those Babis who did not accept Baháʼu'lláh) objected to Baháʼu'lláh's statement.

Религиозное право

Баб отменил исламский закон и в персидском Баяне провозгласил систему законов баби, тем самым установив отдельную религию, отличную от ислама. Некоторые из новых законов включали изменение направления киблы к дому Баба в Ширазе, Иран, и изменение календаря на солнечный календарь из девятнадцати месяцев и девятнадцати дней (который стал основой календаря бахаи), а также установление последнего месяца как месяца поста. Баб также запретил исповедь и просьбу о прощении кому-либо, кроме Бога и Его Проявления. Во многих отношениях Баб возвысил статус женщин в своих учениях. Баб учил, что, поскольку Бог превосходит границы мужского и женского, Он желает, чтобы «ни мужчины не превозносились над женщинами, ни женщины не превозносились над мужчинами». Он наставляет своих последователей не плохо обращаться с женщинами «даже на мгновение ока». Он также поощряет образование женщин и не проявляет гендерного различия в законах баби об образовании. Армин Эшраги отмечает контекст Ирана XIX века и то, что «современные западные читатели могут не оценить революционный потенциал» учения Баба о том, что «те, кто воспитывался в этом сообществе, мужчины и женщины, могут смотреть друг на друга, говорить и сидеть вместе», и призывает к щедрости и благотворительности. Он говорит: «Если вы встретите кого-то, страдающего от нищеты, обогатите его, насколько это в ваших силах, и если вы встретите кого-то в беде, даруйте ему спокойствие всеми возможными способами». Джек Маклин, обобщая анализ Насера Саиди, пишет, что «труды Баба даже предвидят современные глобальные проблемы кризиса, такие как защита окружающей среды и коммерциализация природных ресурсов». Баб конкретно призывает к абсолютной чистоте воды (Баян 6:2). Из этого предписания легко сделать вывод, что окружающую среду нельзя загрязнять, поскольку все вещества возвращаются в подземные воды и океаны. Арабский Баян (9:11) также запрещает коммерциализацию четырех элементов: земли, воздуха, огня и воды. Баб также создал большое количество других ритуалов, обрядов и законов. Некоторые из них включают ношение оружия только в случае необходимости, воздержание от курения табака, обязательное сидение на стульях, пропаганду чистоты, проявленной христианами, гуманное обращение с животными, запрет на жестокое избиение детей, рекомендацию печатать книги, даже священные писания, и запрет на изучение логики или мертвых языков. К основным трудам Баба относятся «Кайюмуль-Асма’» (комментарий к суре Юсуфа) и персидский «Баян», который бабисты считали отменяющим Коран. Последний был переведен на французский язык; лишь части существуют на английском языке. Труды Баба также вызвали интерес и анализ ученых. Эльхам Афнан описывает сочинения Баба как «перестраивающие мысли читателей, чтобы они могли освободиться от оков устаревших верований и унаследованных обычаев». Джек Маклин отмечает необычный символизм произведений Баба, отмечая, что «вселенная священных писаний Баба пронизана символизмом. Числа, цвета, минералы, жидкости, человеческое тело, социальные отношения, жесты, поступки, язык (буквы и слова) и сама природа — все это зеркала или знаки, отражающие более глубокую реальность имен и атрибутов (асма ва сифат) Бога». Тодд Лоусон также определяет в комментариях Баба утверждение о «потенциальной и конечной значимости всех созданных вещей, от высших до низших». Для произведений Баба характерны языковые инновации, включая множество неологизмов, когда Он считал существующие богословские термины неадекватными. Джон Уолбридж рассматривает «несомненно гипнотическое» использование повторения в «Китабе Пандж Ша’н» Баба, где «те же самые вызывающие слова повторяются непрерывно» с постепенными изменениями во времени, как предвосхищающее минималистическую эстетику, а также, возможно, предвосхищающее модернистский стиль «Поминок по Финнегану». Сам Баб классифицировал свои труды на пять видов: божественные стихи, молитвы, комментарии, рациональные рассуждения, написанные на арабском языке, и персидский вид, который охватывает четыре предыдущих. Большинство сочинений Баба были утеряны. Сам Баб заявил, что они превышают пятьсот тысяч стихов в длину; Коран, напротив, содержит 6300 стихов. Если предположить 25 стихов на страницу, это будет равно 20 000 страницам текста. Набиль и Заранди в «Рассвете разрушителей» упоминают девять полных комментариев к Корану, открытых во время заключения Баба в Мах-Ку, которые были безвозвратно утеряны. Установление истинного текста сохранившихся трудов, как уже отмечалось, не всегда легко, и некоторые тексты потребуют значительной работы. Другие, однако, находятся в хорошем состоянии; несколько основных трудов Баба доступны в рукописях его доверенных секретарей. Большинство работ были открыты в ответ на конкретные вопросы баби. Это не необычно; жанр письма был благородным средством для составления авторитетных текстов еще со времен Павла Тарского. Три четверти глав Нового Завета — это письма, составленные по образцу писем или содержащие письма внутри них. Иногда Баб открывал работы очень быстро, произнося их в присутствии секретаря и свидетелей. Департамент архивов Бахаиского мирового центра в настоящее время хранит около 190 Скрижалей Баба. Отрывки из нескольких основных работ были опубликованы в сборнике на английском языке: «Избранные сочинения Баба», другие публикации включают «Молитвы Баба: Поминание Бога». Денис МакЭойн в своей книге «Источники ранней доктрины и истории баби» дает описание многих работ; большая часть следующего резюме взята из этого источника. Помимо основных работ, Баб открыл многочисленные письма своей жене и последователям, множество молитв для различных целей, многочисленные комментарии к стихам или главам Корана и множество хутб или проповедей (большинство из которых так и не были произнесены). Многие из них были утеряны; другие сохранились в сборниках. Также значимыми для бабизма являются сочинения Куддуса, которые, по словам Муджана Момена и Тодда Лоусона, «демонстрируют тесное сходство с сочинениями Баба как по форме, так и по содержанию», а также поэзия и проза Тахиры.

The Báb abrogated Islamic law and in the Persian Bayán promulgated a system of Bábí law, thus establishing a separate religion distinct from Islam. Some of the new laws included changing the direction of the Qibla to the Báb's house in Shiraz, Iran and changing the calendar to a solar calendar of nineteen months and nineteen days (which became the basis of the Baháʼí calendar) and prescribing the last month as a month of fasting. The Bab also prohibits confession and seeking forgiveness from anyone but God and His Manifestation. In many respects, the Báb raised the status of women in his teachings. The Báb taught that, since God transcends the boundaries of male and female, God wishes that "neither men exalt themselves over women, nor women exalt themselves over men". He instructs his followers to not mistreat women "even for the blink of an eye" He also encourages the education of women and does not display a gender distinction in Bábi laws on education. Armin Eschraghi notes the context of 19th century Iran and that, "Modern western readers might not appreciate the revolutionary potential" of the Báb's teaching that "Those who have been brought up in this community, men and women, are allowed to look [at each other], speak and sit together" and enjoins generosity and charity. He says, "Should ye find one stricken with poverty, enrich him to the extent of your ability should ye find one who is in distress, bring him tranquility by any means in your power". Jack McLean, summarising Nader Saiedi's analysis, writes that "the Báb's writings even foresee current global issues of crisis, such as the protection of the environment and the commodification of natural resources" The Báb specifically calls for the absolute purity of water (Bayán 6:2). It may be easily deduced from this injunction that the environment must not be polluted since all substances return to the inland water table and the oceans. The Arabic Bayán (9:11) also forbids the commodification of the four elements, earth, air, fire and water. The Báb also created a large number of other rituals, rites and laws. Some of these include the carrying of arms only in times of necessity, abstaining from smoking tobacco, the obligatory sitting on chairs, the advocating of the cleanliness displayed by Christians, the non cruel treatment of animals, the prohibition of beating children severely, the recommendation of the printing of books, even scripture and the prohibition on the study of logic or dead languages, Other laws include elaborate regulations regarding pilgrimage, fasting, the manufacture of rings, the use of perfume, and the washing and disposal of the dead. The Báb's major writings include the Qayyúmu'l Asmáʼ (a commentary on the Sura of Joseph), and the Persian Bayán, which the Bábís saw as superseding the Qurʼan. The latter has been translated into French; only portions exist in English. The works of the Báb have also excited scholarly interest and analysis. Elham Afnan describes the writings of the Báb as having "restructured the thoughts of their readers, so that they could break free from the chains of obsolete beliefs and inherited customs". Jack McLean notes the novel symbolism of the Báb's works, observing that "The universe of the Báb's sacred writings is pervasively symbolic. Numbers, colors, minerals, liquids, the human body, social relationships, gestures, deeds, language (letters and words), and nature itself are all mirrors or signs that reflect the profounder reality of the names and attributes (asmá va sifát) of God". Todd Lawson similarly identifies in the commentaries of the Báb an assertion of "the potential and ultimate meaningfulness of all created things, from the highest to the lowest." The Báb's works are characterised by linguistic innovation, including many neologisms whenever He found existing theological terms inadequate. John Walbridge views the "unquestionably hypnotic" use of repetition in the Bab's Kitab i Panj Sha'n, where "the same evocative words are repeated ceaselessly" with gradual variations over time, as anticipating a minimalist aesthetic as well as possibly prefiguring the modernist style of Finnegans Wake. The Báb himself categorised his writings into five modes: divine verses, prayers, commentaries, rational discourse — written in Arabic — and the Persian mode, which encompasses the previous four. Most of the writings of the Báb have been lost. The Báb himself stated they exceeded five hundred thousand verses in length; the Qurʼan, in contrast, is 6300 verses in length. If one assumes 25 verses per page, that would equal 20,000 pages of text. Nabíl i Zarandí, in The Dawn Breakers, mentions nine complete commentaries on the Qurʼan, revealed during the Báb's imprisonment at Máh Kú, which have been lost without a trace. Establishing the true text of the works that are still extant, as already noted, is not always easy, and some texts will require considerable work. Others, however, are in good shape; several of the Báb's major works are available in the handwriting of his trusted secretaries. Most works were revealed in response to specific questions by Bábís. This is not unusual; the genre of the letter has been a venerable medium for composing authoritative texts as far back as Paul of Tarsus. Three quarters of the chapters of the New Testament are letters, were composed to imitate letters, or contain letters within them. Sometimes the Báb revealed works very rapidly by chanting them in the presence of a secretary and witnesses. The Archives Department at the Baháʼí World Centre currently holds about 190 Tablets of the Báb. Excerpts from several principal works have been published in an English language compilation of the Báb's writings: Selections from the Writings of the Báb, other publications include Prayers from the Bab: The Remembrance of God. Denis MacEoin, in his Sources for Early Bābī Doctrine and History, gives a description of many works; much of the following summary is derived from that source. In addition to major works, the Báb revealed numerous letters to his wife and followers, many prayers for various purposes, numerous commentaries on verses or chapters of the Qurʼan, and many khutbihs or sermons (most of which were never delivered). Many of these have been lost; others have survived in compilations. Also significant to Bábism are the writings of Quddús, which "display a close similarity to that of the Báb in both form and content" according to Moojan Momen and Todd Lawson, as well as the poetry and prose of Tahirih.

Внешний прием

Денис Макэойн, ученый, ранее состоявший в вере бахаи, описывает законы баби как «смесь правил и предписаний, которые порой не более чем каприз, вращающийся вокруг некоторых навязчивых идей Баба о чистоте, учтивом поведении и элегантности. Это шариат, но не в практическом смысле. В отдельных местах можно заметить, что Баб был впечатлен европейцами и хотел, чтобы его последователи им подражали». Он также заявляет: «После изучения Баяна остается сильное ощущение, что к большей части этого не стоит относиться серьезно. Это своего рода игра, которая изначально не предназначалась для практического применения, подобно тому, как целые разделы более поздних книг Баба на самом деле не имеют особого смысла, а представляют собой сложные упражнения в том, что можно сделать с арабскими корнями. Или, например, многие ранние сочинения Баба, описываемые как тафсиры к той или иной суре Корана, на самом деле вовсе не являются комментариями». Он также критикует законы баби, говоря: «Рядовому баби едва ли было по средствам три алмаза, четыре желтых рубина, шесть изумрудов и шесть красных рубинов, которые он должен был преподнести баби-мессии, не говоря уже о том, чтобы найти время для соблюдения всех правил и предписаний, изложенных в книге. И все же шариат баби оказал влияние». Ученый-бахаи Надер Саиди утверждает, что строгие законы Баяна никогда не предназначались для практической реализации, поскольку их применение зависело от явления Того, Кого Бог откроет, при этом все законы были бы отменены, если бы Обетованный не подтвердил их. Саиди заключает, что они могли иметь лишь стратегическое и символическое значение и были предназначены для разрушения традиций и сосредоточения последователей Баба на повиновении Тому, Кого Бог откроет.