Речи Цицерона против Катилины

Введение

Набор речей, произнесенных в римском Сенате Марком Туллием Цицероном.

«Катилинарийские речи» (Marci Tullii Ciceronis orationes in Catilinam; также просто «Катилинарии») – это четыре речи, произнесенные в 63 году до н.э. Марком Туллием Цицероном, одним из консулов того года. Все речи посвящены раскрытию, расследованию и подавлению заговора Катилины, плана свержения республики, задуманного в том году. Все речи, в той форме, в которой они доступны сегодня, были опубликованы, вероятно, около 60 года до н.э., в рамках попытки Цицерона оправдать свои действия во время консульства; вопрос о том, насколько точно они отражают оригинальные выступления 63 года до н.э., остаётся предметом споров. Первая речь была произнесена в Сенате, где Цицерон обвинил сенатора Катилину в организации заговора с целью свержения республики; в ответ Катилина покинул город и присоединился к восстанию в Этрурии. Следующие две речи были обращены к народу, в них Цицерон оправдывал свои действия, а также сообщал новые сведения о заговоре в Риме и аресте четырех заговорщиков. Четвертая речь, предположительно произнесенная перед Сенатом, стала вмешательством в продолжающиеся дебаты о судьбе заговорщиков, действовавших в городе; Цицерон выступал за их внесудебную казнь. Некоторые современные историки полагают, что Катилина был более сложной личностью, чем это представлено в трудах Цицерона, и что на Цицерона оказало сильное влияние стремление создать себе репутацию великого римского патриота и государственного деятеля. «Катилинарийские речи», наряду с монографией Саллюстия «Bellum Catilinae», делают этот заговор одним из наиболее хорошо задокументированных событий древнего мира; на протяжении веков после произнесения «Катилинарии» восхвалялись как образцовые речи и преподавались в рамках стандартной латинской риторической программы.

Первый Катилинар

Первая Катилинария – самая известная речь в латинской литературе. Она до сих пор широко известна и изучается спустя 2000 лет:

Также хорошо запомнилось знаменитое возмущенное восклицание «O tempora, o mores!», которое используется как выражение негодования или возмущения состоянием республики во времена Цицерона.

Структура и контекст

Первый Катилинарий – это обличение Катилины, произнесенное перед Сенатом в Храме Юпитера Статора 7 или 8 ноября 63 года до н.э. Сенат собрался обсудить покушение на жизнь Цицерона. Не вполне ясно, насколько речь является исторически достоверной: Второй Катилинарий изображает первое выступление Цицерона как простой допрос, а не развернутое обличение, дошедшее до нас. В отличие от других речей, большая часть выступления обращена лично к Катилине, с заключительными замечаниями, адресованными Сенату. Классифицировать речь в рамках одного из жанров античной риторики затруднительно. Обличительные элементы речи представлены в форме сенаторского обращения, при этом большая часть выступления была адресована непосредственно Катилине. Ученые расходятся во мнениях относительно того, следует ли рассматривать ее как речь в жанре судебных выступлений (судебная или обвинительная) или же как относящуюся к жанру сенаторской риторики (демонстративная). Эта сложность может быть обусловлена ее изначально импровизационным характером, поскольку она была произнесена не в рамках структурированного заседания, а скорее во время прибытия Катилины в Сенат. Аргументы оратора, несколько расплывчатые и запутанные, скорее направлены на формирование общественного мнения сенаторов, чем на обоснование конкретного курса действий или на прямое обращение к Катилине. Цицерон в письме позже описал ее как прощание; Берри в книге «Катилинарии Цицерона» утверждает, что Цицерону пришлось замаскировать бездействие, поскольку в рамках закона он обладал ограниченными полномочиями для активных действий против Катилины. Более ретроспективный взгляд на то, как это могло быть воспринято около 60 года до н.э., подчеркнет, что Цицерон сознательно выбрал медлительность и взвешенность, а не жестокость и самовластие, в которых его обвиняли политические противники.

Содержание

Цицерон начинает речь с уведомления Катилины о раскрытии заговора и о том, что он, как консул, имеет полное право и может сослаться на прецедент, чтобы приговорить Катилину к смерти как к угрозе государству. Затем Цицерон связывает Катилину с повстанцами в Этрурии, против которых Сенат уже направил войска; Цицерон также заявляет об отсутствии у него намерения приговорить Катилину к смерти, поскольку это вызвало бы споры – возможно, это было добавлено в 60 г. до н.э., чтобы представить Цицерона милосердным и опровергнуть обвинения в жестокости. Далее Цицерон подробно описывает заговор, после чего призывает Катилину покинуть город со своими сторонниками и возглавить этрурийских повстанцев, что, по мнению Цицерона, Катилина и так намеревался сделать в ближайшее время. Вероятно, Катилина спросил, является ли совет Цицерона приказом об изгнании – власть изгонять граждан, *relegatio*, входила в компетенцию консула, – но Цицерон в своей речи настаивает на том, что он лишь дает совет. Подчеркивая, что Катилину не удерживают в Риме никакие дела из-за его дурной репутации, Цицерон переходит к резкой критике, косвенно обвиняя Катилину в различных сексуальных преступлениях, неминуемом банкротстве и прошлых заговорах против государства. Обращая внимание на то, как другие сенаторы отвернулись от Катилины, когда он вошел в сенат, Цицерон утверждает, что формальное голосование сената по вопросу об изгнании Катилины, которое он требовал, не требуется: в случае его принятия Катилина предстал бы жертвой злоупотребления властью со стороны сената, а в случае отклонения – подорвалось бы положение Цицерона в сенате. Эта политическая изоляция еще больше подчеркивается тем, что Катилина пытался предложить себя для добровольного заключения под стражу, чтобы улучшить свою репутацию, но не нашел желающих. Эта изоляция иллюстрируется также тем, что Сенат не выразил немедленных возражений против идеи изгнания Катилины. Сменив тактику, Цицерон заявляет Катилине, что если он покинет город, но, вопреки его планам, не присоединится к повстанцам в Этрурии, то это будет расценено как принуждение невинного человека к изгнанию. Этот аргумент должен был представить Цицерона в выгодном свете. За этим следует поток оскорблений в адрес Катилины и его последователей, которых Цицерон называет коррумпированными и несостоятельными политиками. В заключение речи Цицерон отмечает, что в данный момент не намерен предпринимать никаких принудительных мер, оправдываясь отклонением предложений о немедленной казни Катилины (слова помещены в уста абстрактной персонификации Рима). Вместо этого Цицерон преследует долгосрочную цель – убедить весь Сенат в виновности Катилины, позволив ему присоединиться к этрурийским повстанцам, и чтобы, после поражения повстанцев с Катилиной и его сторонниками, политическое тело очистилось от их присутствия. Речь завершается молитвой к Юпитеру Статору о поражении Катилины и его последователей.

Cicero starts the speech by informing Catiline that the conspiracy is revealed and that Cicero would be within his rights as consul and justified by precedent to have Catiline killed as a threat to the state. Cicero then connects Catiline to the rebels in Etruria, against which the Senate had already mobilised men; Cicero also disclaims any intention to have Catiline killed since it would be controversial, something possibly inserted in 60 BC to paint Cicero as merciful and rebut allegations of cruelty. Cicero then describes at length the conspiracy before urging Catiline to leave the city with his followers to take command of the Etrurian rebels, something which Cicero asserts Catiline was to do shortly regardless. Catiline likely asked whether Cicero's advice was a command for him to go into exile – the power to exile citizens, relegatio, was within consular authority – but Cicero in the speech insists that he is merely advising Catiline to leave. Insisting that Catiline is not detained by any business in Rome due to his poor reputation, Cicero then engages in invective, indirectly accusing Catiline of a variety of sexual crimes, imminent bankruptcy, and past plots against the state. Drawing attention to how other senators moved away from Catiline when he entered the senate, Cicero argues then that no formal senatorial vote on Catiline's exile – which Catiline demanded; if it had passed it would have cast Catiline as a victim of senatorial overreach; if it had failed it would have undermined Cicero's position in the senate – was necessary due to the senate's obvious displeasure. This political isolation is then emphasised when Cicero relates that Catiline sought to place himself into voluntary custody to service his reputation but found nobody willing to take him. Such isolation is further illustrated noting how the Senate's did not voice any immediate objections to the idea of exiling Catiline. Switching tact, Cicero then tells Catiline that if he leaves the city but, contrary to Catiline's existing plans, does not join the rebels in Etruria, Cicero would be seen as having forced an innocent man to go into exile. This argument was meant to paint Cicero in an unselfish light. An outburst of invective against Catiline and his followers, who Cicero brands as corrupt and bankrupt political failures, then follows. The conclusion of the speech notes that Cicero intends to do nothing compulsory at the moment, justified by rejection of arguments to have Catiline summarily executed (placed in the mouth of an abstract personification of Rome). Cicero instead seeks a longer term goals of ensuring that – by allowing Catiline to join the Etrurian rebels – the whole Senate is convinced of Catiline's guilt and that, when the rebels are defeated with Catiline and followers among them, the body politic is improved by their absence. The speech finally concludes with a prayer to Jupiter Stator that Catiline and his followers be defeated.

Второй Катилинар

Цицерон сообщил римским гражданам, что Катилина покинул город не в изгнание, как утверждал он, а чтобы присоединиться к своей незаконной армии. Он описал заговорщиков как богатых людей, обремененных долгами, жаждущих власти и богатства, ветеранов Суллы, разоренных, надеявшихся на перемены, преступников, расточителей и прочих, подобных Катилине. Он заверил римлян, что им нечего бояться, поскольку он, как консул, и боги защитят государство. Эта речь была произнесена с целью убедить простолюдинов в том, что Катилина не будет представлять их интересы и они не должны его поддерживать. Тем временем Катилина объединился с Гаем Манлием, командующим повстанческой армией. Когда Сенат был уведомлен о произошедшем, он объявил их обоих врагами государства. Антоний Гибрида (соконсуль Цицерона) с верными Риму войсками выступил в преследование Катилины, а Цицерон остался в Риме для охраны города.

Третий Катилинар

Цицерон заявил, что город должен ликовать, поскольку был спасен от кровопролитного мятежа. Он представил доказательства того, что все сторонники Катилины признались в своих преступлениях. Он не просил ничего для себя, кроме благодарной памяти города, и признал, что эта победа была более трудной, чем победа на чужой земле, потому что врагами были граждане Рима.

Четвертый Катилинар

В своем четвертом и последнем опубликованном выступлении, состоявшемся в Храме Конкордии, Цицерон заложил основу, позволяющую другим ораторам (прежде всего Катону Младшему) выступать за казнь заговорщиков. Как консул, Цицерон формально не имел права выражать свое мнение по этому вопросу, но обошел это ограничение благодаря искусной риторике. Хотя о самом обсуждении известно немного (за исключением аргумента Цицерона, который, вероятно, был изменен после произнесения), большинство сенаторов, скорее всего, выступали против смертной казни по различным причинам, одной из которых было происхождение обвиняемых. Например, Юлий Цезарь полагал, что для заговорщиков будет достаточным наказанием изгнание и лишение гражданских прав, а один из обвиняемых, Лентул, имел должность претора. Однако, благодаря совместным усилиям Цицерона и Катона, голоса в Сенате склонились в пользу казни, и приговор был приведен в исполнение незадолго после этого. Некоторые историки считают, что действия Цицерона, особенно его заключительные речи перед Сенатом, могли спасти Республику, но они также свидетельствуют о его стремлении к самовосхвалению и, в определенной степени, о зависти, вероятно, вызванной тем, что он считался novus homo – римским гражданином без знатного или древнего рода.