Николай Лесков: Жизнь и творчество писателя

Введение

Николай Семёнович Лесков (Никола́й Семёнович Леско́в; 16 февраля 1831 года [ст. ст. 4 февраля 1831 года] – 5 марта 1895 года [ст. ст. 21 февраля 1895 года]) – русский писатель, романист, автор повестей, драматург и журналист, писавший также под псевдонимом М. Стебницкий. Высоко оцененный за уникальный стиль письма и новаторские эксперименты в форме, и пользовавшийся большим уважением у Льва Толстого, Антона Чехова и Максима Горького, Лесков считается создателем всесторонней картины современной русской жизни, используя преимущественно короткие литературные формы. Лесков получил образование в Орловском лицее. В 1847 году он поступил на службу в Орловский уголовный суд, а затем переехал в Киев, где работал писцом, посещал университетские лекции, общался с местными жителями и участвовал в студенческих кружках. В 1857 году Лесков оставил должность писца и поступил на работу в частную торговую компанию Scott & Wilkins, принадлежащую Александру Скотту, шотландскому мужу его тёти. Его литературная карьера началась в начале 1860-х годов с публикации повести «Угасшее пламя» (1862), а также повестей «Оксовый вол» (май 1863) и «Жизнь крестьянки» (сентябрь 1863). Его первый роман «Нет выхода» был опубликован под псевдонимом М. Стебницкий в 1864 году. С середины 1860-х до середины 1880-х Лесков опубликовал множество произведений, включая журналистские статьи, очерки, повести и романы. Основные работы Лескова, многие из которых продолжают переиздаваться в наши дни, были созданы в этот период. Некоторые из его поздних произведений были запрещены из-за сатирического изображения Русской православной церкви и её служителей. Лесков умер 5 марта 1895 года в возрасте 64 лет и был похоронен на Волковском кладбище в Санкт-Петербурге, в участке, предназначенном для деятелей литературы и искусства.

Ранние годы

Николай Семенович Лесков родился 4 февраля 1831 года в Горохово, Орловская губерния, в семье Семена Дмитриевича Лескова (1789–1848), уважаемого уголовного следователя и местного судебного чиновника, и Марии Петровны Лесковой (урождённой Альферевой; 1813–1886), дочери обнищавшего московского дворянина, которая впервые встретила своего будущего мужа в очень молодом возрасте, когда он работал в их доме репетитором. Предки Лескова по отцовской линии были священниками в деревне Леска в Орловской губернии, отсюда и фамилия Лесков. Семен Дмитриевич был хорошо образованным человеком; друзья называли его «домашним интеллектуалом». Одна из теток Николая по материнской линии была замужем за богатым орловским помещиком по имени Страхов, владевшим деревней Горохово («красивое, богатое и ухоженное поместье, где хозяева жили в роскоши», по словам Лескова), другая – женой англичанина, главного управляющего несколькими местными поместьями и владельца крупной торговой компании. Первые восемь лет Лесков прожил в Горохово, где жила его бабушка, и где его мать была лишь случайным гостем. Своё раннее образование он получил в доме Страхова, который нанимал для своих детей преподавателей из Германии и Франции. Когда немецкий учитель начал хвалить Лескова за его способности, его жизнь стала трудной из-за ревности хозяев. По просьбе бабушки отец отвез Николая обратно в Орёл, где он поселился в семейном доме на улице Дворянской, 3. В августе 1841 года Лесков начал своё формальное образование в Орловском лицее. В июле того же года отец Лескова умер от холеры. В 1853 году Лесков женился на Ольге Смирновой; у них родился сын Дмитрий (умер через год) и дочь Вера. В 1857 году Лесков уволился с работы в конторе и поступил на службу в частную торговую компанию Scott & Wilkins (Шкотт и Вилькенс), принадлежащую Александру Скотту, шотландскому мужу его тёти Полли. Позднее он написал об этом в одном из своих кратких автобиографических набросков: «Вскоре после Крымской войны я заразился тогда популярной ересью, в которой с тех пор упрекаю себя. Я оставил государственную службу, которая, казалось, начиналась многообещающе, и поступил в одну из недавно созданных торговых компаний». Работая в этой компании, которая, по словам Лескова, «стремилась использовать всё, что мог дать регион», он получил ценный опыт, став экспертом во многих отраслях промышленности и сельского хозяйства. Фирма наняла его в качестве агента-посланника; путешествуя по отдалённым регионам России, молодой человек выучил местные диалекты и живо заинтересовался обычаями и нравами различных этнических и региональных групп русского народа. Годы спустя, когда его спросили, откуда берётся бесконечный поток историй, которые, казалось, непрерывно изливаются из него, Лесков сказал, указывая на лоб: «Отсюда. Здесь хранятся картины шести-семи лет моей коммерческой карьеры, со времён, когда я ездил по России в командировках. Это были лучшие годы моей жизни. Я многое видел, и жизнь была лёгкой для меня». До 1860 года Лесков жил с членами своей семьи (и семьи Александра Скотта) в Райском, Пензенская губерния. Летом 1860 года, когда Scott & Wilkins закрылась, он вернулся в Киев, чтобы некоторое время поработать там журналистом, а затем в конце года переехал в Санкт-Петербург и встретил Тараса Шевченко. Некоторое время он жил в Москве и начал работать в газете «Русская речь», одновременно сотрудничая с «Отечественными записками». В декабре он покинул «Русскую речь» (по личным, а не идеологическим причинам) и вернулся в Санкт-Петербург, где в январе 1862 года присоединился к штату «Северной пчелы», либеральной газеты, редактируемой Павлом Усовым. Там Лесков встретил журналиста Артура Бенни, гражданина Великобритании польского происхождения, с которым он завязал крепкую дружбу и позже стал защищать, когда левые радикалы в Петербурге начали распространять слухи о том, что он является «английским шпионом» и связан с 3-м отделением. Автор высказал предположение, что «пожарные, отправленные на места пожаров, будут делать всё, что угодно, лишь бы не бездействовать», что вызвало гнев самого Александра II, который, как сообщается, сказал: «Этого не должно было быть допущено, это ложь». Испуганная «Северная пчела» отправила своего противоречивого автора в Париж в качестве корреспондента, убедившись, что миссия будет долгой. После посещения Вильно, Гродно и Белостока, в ноябре 1862 года Лесков прибыл в Прагу, где встретился с группой чешских писателей, в частности, Мартином Бродским, его арабеску «Ты не причинишь боли» он перевёл. В декабре Лесков был в Париже, где перевёл «Двенадцать месяцев» Божены Немцовой (славянская сказка), оба перевода были опубликованы «Северной пчёлой» в 1863 году, но оказались мощным дебютом в своём роде. «Никуда не денешься», высмеивавший нигилистические коммуны с одной стороны и восхвалявший добродетели простого народа и силу христианских ценностей с другой, возмутил критиков радикального толка, которые обнаружили, что для большинства персонажей можно найти прототипы в реальной жизни, а центральная фигура, Белоярцев, явно была карикатурой на писателя и общественного деятеля Василия Слепцова. И «Обитатели острова Вальеска» (1866), о повседневной жизни немецкой общины на Васильевском острове. Именно в эти годы Лесков дебютировал как драматург. «Растратчик», опубликованный в «Литературной библиотеке» в мае 1867 года, был впервые поставлен в Александринском театре (в качестве бенефиса актрисы Е. Левкеевой), а затем в декабре в Московском Малом театре (с Е. Чумаковской в главной роли). Позже Лесков называл этот роман неудачей и винил в этом непрерывное вмешательство Каткова. «Его было издание, в котором литературные качества методично подавлялись, уничтожались или применялись для служения конкретным интересам, не имеющим отношения к литературе», – позже утверждал он. Некоторые из его коллег (Достоевский среди них) критиковали роман с технической точки зрения, говоря о вычурности «приключенческого» сюжета и невероятности некоторых его персонажей. В 1873 году вышел «Запечатанный ангел», о чуде, которое заставило старообрядческую общину вернуться в православие. Эта история, довольно критичная по отношению к властям, нашла отклик на высоком уровне и, как сообщается, была прочитана при дворе. В то время как все предыдущие работы Лескова подвергались серьёзной цензуре, эта была отклонена сразу; её пришлось опубликовать в необычных октябрьских и ноябрьских номерах газеты «Русский мир». Годы противостояния с критиками и многими из его коллег сказались на нём. «Люди пишущие, кажется, признают мою прозу как силу, но находят большое удовольствие в том, чтобы её уничтожить; на самом деле они почти добились её полного уничтожения. Я ничего не пишу – я просто не могу!», – писал он Петру Шебальскому в январе 1876 года. Наиболее коварным (по мнению критика Б. Бухштаба) было отношение автора к персонажу атамана Платова, чьи действия, даже если они описаны в гротескно-героической манере простодушным рассказчиком, открыто высмеиваются автором. Религиозные эссе Лескова начала 1880-х годов продолжили ту же линию сочувственного отношения к бедным священникам и высмеивания лицемерия высших чинов Русской православной церкви. В августе, ноябре и декабре 1887 года соответственно были опубликованы первые три тома сборника «Новеллы и рассказы Н. С. Лескова». На новогодней вечеринке 1888 года у Алексея Суворина Лесков впервые встретил Антона Чехова. Вскоре Илья Репин стал другом и иллюстратором Лескова. Через несколько месяцев в письме, прося Лескова позировать ему, Репин объяснил свои мотивы: «Не только я, но и вся просвещённая Россия любит вас как выдающегося, замечательного писателя и как мыслителя». Сеансы в начале следующего года были прерваны: Лесков не хотел, чтобы его портрет был выставлен на предстоящей выставке работ Репина. Процесс га...

Nikolai Semyonovich Leskov was born on 4 February 1831, in Gorokhovo, Oryol Gubernia, to Semyon Dmitrievich Leskov (1789–1848), a respected criminal investigator and local court official, and Maria Petrovna Leskova (née Alferyeva; 1813–1886), the daughter of an impoverished Moscow nobleman, who first met her future husband at a very young age, when he worked as a tutor in their house. Leskov's ancestors on his father's side were all clergymen in the village of Leska in Oryol Gubernia, hence the name Leskov. Semyon Dmitrievich was a well educated man; friends referred to him as a "homegrown intellectual". One of Nikolai's aunts on his mother's side was married to a rich Oryol landlord named Strakhov who owned the village of Gorokhovo ("a beautiful, wealthy and well groomed estate where the hosts lived in luxury," according to Leskov) another was the wife of an Englishman, the chief steward for several local estates and a large trade company owner. Leskov spent his first eight years in Gorokhovo, where his grandmother lived and where his mother was only an occasional guest. He acquired his early education in the house of Strakhov, who employed tutors from Germany and France for his own children. As the German teacher started to praise Leskov for his gifts, his life became difficult, due to the jealousy of his hosts. At his grandmother's request, his father took Nikolai back to Oryol where he settled in the family house at 3 Dvoryanskaya Street. In August 1841 Leskov began his formal education at the Oryol Lyceum. In July of the same year Leskov's father died from cholera. In 1853 Leskov married Olga Smirnova; they had one son, Dmitry (who died after only a year), and a daughter, Vera. In 1857 Leskov quit his job in the office and joined the private trading company Scott & Wilkins (Шкотт и Вилькенс) owned by Alexander Scott, his aunt Polly's Scottish husband. Later he wrote of this in one of his short autobiographical sketches: "Soon after the Crimean War I was infected with a then popular heresy, something I've been reproaching myself for since. I abandoned the state official career which seemed to be starting promisingly and joined one of the newly born trade companies." While working for this company, which, in Leskov's words, "was eager to exploit whatever the region could provide," he derived valuable experience, making him an expert in numerous branches of industry and agriculture. The firm employed him as an agent envoy; while travelling through the remote regions of Russia, the young man learned local dialects and became keenly interested in the customs and ways of the different ethnic and regional groups of Russian peoples. Years later, when asked what the source of the endless stream of stories that seemed to pour out of him ceaselessly was, Leskov said, pointing at his forehead: "From this trunk. Here pictures from the six or seven years of my commercial career are being kept, from the times when I travelled across Russia on business trips. Those were the best years of my life. I saw a lot and life was easy for me." Up until 1860 Leskov resided with members of his family (and that of Alexander Scott) in Raisky, Penza Governorate. In the summer of 1860, when Scott & Wilkins closed, he returned to Kiev to work there as a journalist for a while, then in the end of the year moved to Saint Petersburg. and met Taras Shevchenko. For a short while he moved to Moscow and started to work for the Russkaya Retch newspaper, all the while contributing to Otechestvennye Zapiski. In December he left Russkaya Retch (for personal, rather than ideological reasons) and moved back to Saint Peterburg where in January 1862 he joined the staff of the Northern Bee (Severnaya ptchela), a liberal newspaper edited by Pavel Usov. There Leskov met journalist Arthur Benni, a Polish born British citizen, with whom he forged a great friendship and later came to defend, as leftist radicals in Petersburg started to spread rumours about his being "an English spy" and having links with the 3rd Department. The author's suggestion that "firemen sent to the sites would do anything rather than idly stand by" angered Alexander II himself, who reportedly said: "This shouldn't have been allowed, this is a lie." Frightened, Severnaya ptchela sent its controversial author on a trip to Paris as a correspondent, making sure the mission was a long onе. After visiting Wilno, Grodno and Belostok, in November 1862 Leskov arrived in Prague where he met a group of Czech writers, notably Martin Brodsky, whose arabesque You Don't Cause Pain he translated. In December Leskov was in Paris, where he translated Božena Němcová's Twelve Months (A Slavic Fairytale), both translations were published by Severnaya ptchela in 1863. but proved to be a powerful debut in its own way. No Way Out, which satirized nihilist communes on the one hand and praised the virtues of the common people and the powers of Christian values on the other, scandalized critics of the radical left who discovered that for most of the characters real life prototypes could be found, and its central figure, Beloyartsev, was obviously a caricature of author and social activist Vasily Sleptsov. and The Islanders (1866), about the everyday life of Vasilyevsky Island's German community. It was in these years that Leskov debuted as a dramatist. The Spendthrift (Rastratchik), published by Literaturnaya biblioteka in May 1867, was staged first at the Alexandrinsky Theatre (as a benefit for actress E. Levkeeva), then in December at Moscow's Maly Theater (with E. Chumakovskaya in the lead). Leskov would later refer to the novel as a failure and blamed Katkov's incessant interference for it. "His was the publication in which literary qualities were being methodically repressed, destroyed, or applied to serve specific interests which had nothing to do with literature," he later insisted. Some of his colleagues (Dostoevsky among them) criticized the novel from the technical point of view, speaking of the stiltedness of the "adventure" plot and the improbability of some of its characters. In 1873 The Sealed Angel came out, about a miracle which caused an Old Believer community to return to the Orthodox fold. The story, rather critical of the authorities, resonated in high places and was read, reportedly, at the Court. While all of Leskov's previous works were severely cut, this was the first one to be rejected outright; it had to be published in the odd October and November issues of the Russky mir newspaper Years of confrontation with critics and many of his colleagues have taken their toll. "Men of letters seem to recognize my writing as a force, but find great pleasure in killing it; in fact they have all but succeeded in killing it off altogether. I write nothing – I just can't! ", he wrote to Pyotr Schebalsky in January 1876. Most deceitful (according to critic B. Bukhstab) was the author's treatment of the character ataman Platov, whose actions, even as they are described in a grotesquely heroic manner by the simple minded protagonist, are openly ridiculed by the author. Leskov's religious essays of the early 1880s continued the same line of sympathetically supporting poor clergymen and ridiculing the hypocrisy of the Russian Orthodoxy's higher ranks. In August, November and December 1887 respectively, the first three volumes of the collection Novellas and Short Stories by N. S. Leskov were published. At the 1888 New Year party at Alexei Suvorin's, Leskov met Anton Chekhov for the first time. Soon Ilya Repin became Leskov's friend and illustrator. Several months later in a letter, asking Leskov to sit for him, Repin explained his motives: "Not only me but the whole of enlightened Russia loves you as an outstanding, distinguished writer and as a thinking man." The sittings early the next year were aborted: Leskov was unwilling to have his portrait seen at a forthcoming exhibition of Repin's works. The process of having his works published, which had always been difficult for Leskov, at this late stage became, in his own words, "quite unbearable". In 1865 Ekaterina Bubnova (née Savitskaya), whom he met for the first time in July 1864, became Leskov's common law wife. Bubnova had four children from her first marriage; one of whom, Vera (coincidentally the same name as Leskov's daughter by his own marriage) Bubnova, was officially adopted by Leskov, who took care that his stepdaughter got a good education; she embarked upon a career in music. In 1866 Bubnova gave birth to their son, Andrey (1866–1953). In November 1883 Varya Dolina (daughter of E. A. Cook, Leskov's maidservant and ethnic Finn) joined Leskov and his son, first as a pupil and protege, soon becoming another of Leskov's adopted daughters. By this time he had become an authority on his father's legacy, praised by Maxim Gorky among many others and regularly consulted by specialists. Andrey Leskov's The Life of Nikolai Leskov, a comprehensive book of memoirs (which had its own dramatic story: destroyed in the 1942 Siege of Leningrad by a bomb, it was reconstructed from scratch by the 80 plus year old author after the War, and finished in 1948). After the 10th volume of this collection was published, critic Mikhail Protopopov came up with an essay called "The Sick Talent". Crediting Leskov as a superb psychologist and a master of "reproducing domestic scenes," he rated him equal to Melnikov Pechersky and Mikhail Avdeev. What prevented Leskov from getting any higher, the critic argued, were "his love of hyperbole" and what he termed "an overload of spices." At the time of his death in 1895 Leskov "had few friends in literary circles but a great many readers all over Russia," according to Mirsky. This, along with Anatoly Faresov's memoirs, Against the Grain (1904), caused a new wave of interest in Leskov's legacy. In 1923 three volumes of Nikolai Leskov's selected works came out in Berlin, featuring an often quoted rapturous preface by Maxim Gorky (who called Leskov "the wizard of wording"), and was re issued in the USSR in early 1941. For decades after his death the attitude of critics toward Leskov and his legacy varied. Despite the fact that some of his sharpest satires could be published only after the 1917 Revolution, Soviet literary propaganda found little of use in Leskov's legacy, often labeling the author a "reactionary" who had "denied the possibility of social revolution," placing too much attention on saintly religious types. For highlighting the author's 'progressive' inclinations "Leftie" (a "glorification of Russian inventiveness and talent") and "The Toupee Artist" (a "denunciation of the repressive nature of Tsarist Russia") were invariably chosen. The inability of the new literary ideologists to counterbalance demands of propaganda with attempts at objectivity was evidenced in the 1932 Soviet Literary Encyclopedia entry, which said: "In our times when the problem highlighting type of novel has gained prominence, opening up new horizons for socialism and construction, Leskov's relevancy as a writer, totally foreign to the major tendencies of our Soviet literature, naturally wanes. The author of "Lefty", though, retains some significance as a chronicler of his social environment and one of the best masters of Russian prose." Nevertheless, by 1934 Dmitry Shostakovich had finished his opera, Lady Macbeth of the Mtsensk District, which caused a furore at home and abroad (to be eventually denounced in 1936 by Pravda). Before that, in 1929, Ivan Shyshov's opera The Toupee Artist (after Leskov's story of the same name) had been published and successfully staged. In the post World War II USSR the interest in Leskov's legacy was continually on the rise, never going, though, beyond certain censorship set limits. Several scholarly essays came out and then an extensive biography by the writer's son Andrey Leskov was published in 1954. In 1953 the Complete Gorky series featured his 1923 N. S. Leskov essay which became the object of lively academic discussion. In 1996 the Terra publishing house in Russia started a 30 volume Leskov series, declaring the intention to include every single work or letter by the author, but by 2007 only 10 volumes of it had come out. The Literaturnoye nasledstvo publishers started the Unpublished Leskov series: book one (fiction) came out in 1991, book two (letters and articles) – in 2000; both were incomplete, and the volume six material, which had been banned a century ago and proved to be too tough for the Soviet censors, was again neglected. All 36 volumes of the 1902 Marks Complete Leskov were re issued in 2002 and Moshkov's On line Library gathered a significant part of Leskov's legacy, including his most controversial novels and essays.

Социальная и религиозная позиция

Оглядываясь назад, большинство наследия Лескова, документального по сути, можно рассматривать как часть литературы 19-го века, опиравшейся на "реальный эскиз жизни" как основополагающий жанр. Но, в то время как Глеб Успенский, Василий Слепцов и Федор Решетников проповедовали "насущную необходимость изучения реальной жизни простых людей", Лесков был ядовит в своем презрении: "Я никогда не мог понять эту популярную идею среди наших публицистов об "изучении" жизни простых людей, потому что мне казалось более естественным для писателя "жить" этой жизнью, а не "изучать" ее", – заметил он. Как Толстой и Достоевский, Лесков рассматривал Евангелие как моральный кодекс для человечества, направляющий свет его развития и идеологическую основу для любого прогресса. Его "священная" галерея персонажей распространяла ту же идею "умножения добра по всей земле". Как отметил Д. С. Мирский, христианство Лескова, как и христианство Толстого, было "антиклерикальным, неденоминационным и чисто этическим". Но, как утверждал критик, сходства на этом заканчивались. "Доминирующая этическая нота иная. Это культ не нравственной чистоты и разума, а смирения и милосердия. "Духовная гордость", самосознательное праведничество – для Лескова величайшее из преступлений. Активная милосердия для него главная добродетель, и он придает мало значения нравственной чистоте, еще меньше – физической. Чувство греха как необходимой почвы для святости и осуждение самоправедной гордости как греха против Святого Духа тесно связано с нравственным чувством русского народа и Восточной церкви и очень отличается от гордых протестантских и люциферианских идей совершенства Толстого", – писал Мирский. Лев Толстой (в то время как все еще выражал оговорки относительно "избытка красок") назвал Лескова "писателем будущего". Максим Горький был еще одним большим поклонником прозы Лескова, считая его одной из немногих фигур в русской литературе XIX века, обладавшей как собственными идеями, так и смелостью высказывать их вслух. Горький связал Лескова с элитой русских литературных мыслителей (Достоевский, Писемский, Гончаров и Тургенев), которые "сформировали более или менее твердые и четкие взгляды на историю России и разработали свой собственный способ работы в рамках ее культуры". Критики XX века признали Лескова новатором, использовавшим искусство слога совершенно новым образом, расширяя функциональный объем фразеологии, превращая ее в точный инструмент для передачи нюансов человеческого характера. По словам Горького, в отличие от Толстого, Гоголя, Тургенева или Гончарова, которые создавали "портреты на фоне пейзажей", Лесков рисовал свой фон ненавязчиво, "просто рассказывая свои истории", являясь истинным мастером "ткачества нервной ткани живой русской разговорной речи" и "в этом искусстве не имевшим себе равных". Горький видел Лескова как настоящего художника, чье место "среди мастеров, таких как Л. Толстой, Гоголь, Тургенев и Гончаров, вполне заслужено". Он был глубоко заинтригован тем, как Лескову удалось обеспечить себе полную независимость в среде, где это казалось невозможным ("он не был ни народником, ни славянофилом, ни западником, ни либералом, ни консерватором"), позже объясняя: "Лесков был единственным русским автором, которому удалось разделить все поколение своих соотечественников на новый набор подклассов, каждый из которых принадлежал к другой эпохе". Горький упоминал Лескова среди авторов, которые помогли ему сформировать свой собственный стиль и мировоззрение. "Отчасти под влиянием Лескова я решил выйти и посмотреть, как живут реальные люди", – написал он. "Лесков оказал на меня огромное влияние своим знанием русского языка и его богатством", – отметил Горький в другом письме. Лесков постоянно экспериментировал с формами, его наиболее предпочтительной была "хроника", которую он считал здоровой альтернативой ортодоксальному роману. "События проходят мимо нас, и я не намерен преуменьшать или преувеличивать их значение; меня не заставят этого делать неестественный, искусственный формат романа, требующий округления фабул и сближения сюжетных линий к одному центральному руслу. Жизнь устроена не так. Человеческая жизнь течет своим чередом, и именно так я буду изображать ход событий в своих произведениях", – однажды написал он. Лесков не раскаивался. "Писать так просто, как Лев Николаевич, мне не под силу. Такого дара у меня нет – принимайте меня таким, какой я есть, я привык шлифовать свой текст и просто не могу работать иначе", – писал он Черткову в одном из своих писем 1888 года. "Мои священники говорят как священники, а мои мужики говорят как мужики в реальной жизни – этот народный, грубый и замысловатый язык не мое изобретение, я годами слушал, как говорят русские люди, и могу сказать, что в моих книгах они говорят так, как в жизни, а не литературно", – настаивал он позже, беседуя с биографом Анатолием Фаресовым, добавляя: "Человек проявляет свой характер лучше всего в мелочах". Это было связано с его собственным пониманием литературы как ветви истории, то есть, по сути, документальной формы искусства. Он придавал истории большое социальное значение, считая ее важным фактором здорового социального развития. У большинства персонажей Лескова были реальные прототипы, а некоторые носили имена реальных людей ("Кадетский монастырь", "Человек в футляре", "Суд судьи", "Обеденные алименты", и т.д.). "Русский народ признает Лескова самым русским из всех русских писателей; человеком, который знал русский народ лучше и глубже, чем кто-либо другой", – утверждал Мирский. Объясняя, почему Лесков еще не нашел своего читателя среди англоязычных читателей, несмотря на восхищение некоторыми английскими критиками, такими как Морис Баринг, Мирский писал в 1926 году: "Англосаксонская публика решила, чего она хочет от русского писателя, и Лесков не соответствует этой идее. Но те, кто действительно хочет узнать больше о русских, рано или поздно признают, что Россия не заключена целиком в Достоевском и Чехове, и что если вы хотите что-то знать, вы должны сначала избавиться от предрассудков и быть начеку против поспешных обобщений".

In retrospect, the majority of Leskov's legacy, documentary in essence, could be seen as part of the 19th century raznochintsy literature which relied upon the 'real life sketch' as a founding genre. But, while Gleb Uspensky, Vasily Sleptsov and Fyodor Reshetnikov were preaching "the urgent need to study the real life of the common people," Leskov was caustic in his scorn: "Never could I understand this popular idea among our publicists of 'studying' the life of the common people, for I felt it would be more natural for a writer to 'live' this kind of life, rather than 'study' it," he remarked. Like Tolstoy and Dostoevsky, Leskov saw the Gospel as the moral codex for humanity, the guiding light of its development and an ideological basis for any progress. His "saintly" gallery of characters propagated the same idea of "multiplying what was good all over the land." As D. S. Mirsky pointed out, Leskov's Christianity, like that of Tolstoy, was "anti clerical, undenominational and purely ethical." But there, the critic argued, the similarities ended. "The dominant ethical note is different. It is the cult not of moral purity and of reason, but of humility and charity. "Spiritual pride", self conscious righteousness is for Leskov the greatest of crimes. Active charity is for him the principal virtue, and he attaches very little value to moral purity, still less to physical purity [The] feeling of sin as the necessary soil for sanctity and the condemnation of self righteous pride as a sin against the Holy Ghost is intimately akin to the moral sense of the Russian people and of the Eastern church, and very different from Tolstoy's proud Protestant and Luciferian ideas of perfection", Mirsky wrote. Leo Tolstoy (while still expressing reservations as to the "overabundance of colours") called Leskov "a writer for the future." Maxim Gorky was another great admirer of Leskov's prose, seeing him as one of the few figures in 19th century Russian literature who had both ideas of their own and the courage to speak them out loud. Gorky linked Leskov to the elite of Russian literary thinkers (Dostoyevsky, Pisemsky, Goncharov and Turgenev) who "formed more or less firm and distinct views on the history of Russia and developed their own way of working within its culture." 20th century critics credited Leskov with being an innovator who used the art of wording in a totally new and different manner, increasing the functional scope of phrasing, making it a precision instrument for drawing the nuances of human character. According to Gorky, unlike Tolstoy, Gogol, Turgenev or Goncharov who created "portraits set in landscapes," Leskov painted his backgrounds unobtrusively by "simply telling his stories," being a true master of "weaving a nervous fabric of lively Russian common talk," and "in this art had no equals." Gorky saw Leskov as a true artist whose place "beside masters like L. Tolstoy, Gogol, Turgenev and Goncharov is well deserved". He was greatly intrigued by the way Leskov managed to secure himself total independence in the community where no such thing seemed possible ("he was neither Narodnik nor Slavophile, neither Westernizer, nor liberal or conservative") later explaining: "Leskov was the only Russian author to have succeeded in separating the whole generation of his countrymen into a new set of sub classes, each belonging to a different epoch." Gorky mentioned Leskov among authors that had helped him form his own style and outlook. "It was partly under Leskov's influence that I decided to go out and see how real people lived," he wrote. "Leskov influenced me enormously, with his knowledge of the Russian language and its richness," Gorky remarked in another letter. Leskov was continuously experimenting with forms, his most favourable being "the chronicle" which he saw as a healthy alternative to orthodox novel. "Things pass by us and I'm not going to diminish or boost their respective significance; I won't be forced into doing so by the unnatural, man made format of the novel which demands the rounding up of fabulas and the drawing together of plotlines to one central course. That's not how life is. Human life runs on in its own way and that's how I'm going to treat the roll of events in my works," he once wrote. Leskov was unrepentant. "To write in a simple manner as Lev Nikolayevich does, is beyond me. Such a gift is not mine take me as I am, for I've gotten used to polishing my stuff and simply cannot work in any other way," he wrote to Chertkov in one of his 1888 letters. "My clergymen talk like clergymen do, and my muzhiks talk like muzhiks talk in real life this folkish, vulgar and intricate language is not of my invention, I've listened for years to Russian people talking and I can say that in my books they talk like they do in real life, not in literary fashion," he insisted later, speaking to biographer Anatoly Faresov. adding: "A man shows his character best in the smallest things." This had to do more with his own concept of literature as a branch of history, in other words, being an intrinsically documentary art form. He attributed great social importance to history, seeing it as a major factor in healthy social development. Most of Leskov's characters had real life prototypes, while some of them bore the names of real persons ("Cadet Monastery", "A Man at the Guard", "Vladyka's Judgment", "Penniless Engineers", etc.) "The Russian people acknowledge Leskov as the Most Russian of all Russian writers; a man who knew the Russian people better and more deeply than anybody else," Mirsky maintained. Explaining why Leskov had not yet come into his own with English speaking readers, in spite of the admiration for him of some English critics, like Maurice Baring, Mirsky wrote in 1926: "The Anglo Saxon public have made up their minds as to what they want from a Russian writer, and Leskov does not fit into that idea. But those who really want to know more about Russians sooner or later recognize that Russia is not all contained in Dostoyevsky and Chekhov, and that if you want to know anything, you must first be free of prejudice and on your guard against hasty generalizations."

Английские переводы

«Запечатанный ангел» в «Русских эскизах, главным образом о крестьянской жизни», переведенный Беатрикс Л. Толлемах, Smith, Elder, 1913. «Стальная блоха», переведенная Изабель Ф. Хэпгуд, частным тиражом для Компании джентльменов-авантюристов в Merrymount Press, 1916. «Страж и другие рассказы», переведенный А. Э. Чамотом (John Lane, 1922; Hyperion Press, 1977). «Зачарованный странник», переведенный А. Г. Пашковым, Robert M. McBride & Company, 1924. «Люди собора», переведенный Изабель Ф. Хэпгуд (John Lane, 1924; Hyperion Press, 1977). «Стальная блоха», переведенный Бабетт Дойч и Аврамом Ярмолинским, Harper & Row, 1943. «Мускусный бык и другие рассказы», переведенный Р. Норманом (Routledge, 1944; Hyperion Press, 1977). «Зачарованный паломник и другие рассказы», переведенный Дэвидом Магаршаком, Hutchinson, 1946. «Амазонка и другие истории», переведенный Дэвидом Магаршаком (George Allen & Unwin, 1949; Hyperion Press, 1976). «Зачарованный странник и другие рассказы», переведенный Джорджем Х. Ханной (Raduga, 1958; University Press of the Pacific, 2001). «Избранные рассказы», переведенный Дэвидом Магаршаком (Noonday Press, 1961.; Modern Library Classics, 2003). «Дикий зверь», переведенный Гаем Дэниелсом, Funk & Wagnalls, 1968. «Сатирические рассказы Николая Лескова», переведенные Уильямом Б. Эджертоном и Хью Маклином, Pegasus, 1969. «Запечатанный ангел и другие рассказы», переведенный К. А. Ланцем, University of Tennessee Press, 1984. «Леди Макбет Мценского уезда и другие рассказы», переведенный Дэвидом Макдаффом, Penguin Classics, 1988. «На краю света», переведенный Михаилом Прокуратом, St. Vladimir's Seminary Press, 1993. «Леди Макбет Мценского уезда», переведенный Робертом Чендлером, Hesperus Classics, 2003. «Катедральное духовенство: хроника», переведенный Маргарет Винчелл, Slavica Publishers, 2010. «Зачарованный странник», переведенный Иэном Дрейблаттом, Melville House Publishers, 2012. «Зачарованный странник и другие рассказы», переведенный Ричардом Пивером и Ларисой Волохонской, Alfred A. Knopf, 2013. «Леди Макбет Мценского уезда: Избранные рассказы Николая Лескова», переведенные Дональдом Рэйфилдом, Робертом Чендлером и Уильямом Эджертоном, New York Review Books, 2020.

'The Sealed Angel,' in Russian Sketches, Chiefly of Peasant Life, translated by Beatrix L. Tollemache, Smith, Elder, 1913. The Steel Flea, translated by Isabel F. Hapgood, privately printed for the Company of Gentlemen Adventurers at the Merrymount Press, 1916. The Sentry and Other Stories, translated by A. E. Chamot (John Lane, 1922; Hyperion Press, 1977. ) The Enchanted Wanderer, translated by A. G. Paschkoff, Robert M. McBride & Company, 1924. The Cathedral Folk, translated by Isabel F. Hapgood (John Lane, 1924; Hyperion Press, 1977. ) The Steel Flea, translated by Babette Deutsch and Avrahm Yarmolinsky, Harper & Row, 1943. The Musk Ox and Other Tales, translated by R. Norman (Routledge, 1944; Hyperion Press, 1977. ) The Enchanted Pilgrim and Other Stories, translated by David Magarshack, Hutchinson, 1946. The Amazon and Other Stories, translated by David Magarshack (George Allen & Unwin, 1949; Hyperion Press, 1976. ) The Enchanted Wanderer and Other Stories, translated by George H. Hanna (Raduga, 1958; University Press of the Pacific, 2001. ) Selected Tales, translated by David Magarshack (Noonday Press, 1961. ; Modern Library Classics, 2003. ) The Wild Beast, translated by Guy Daniels, Funk & Wagnalls, 1968. Satirical Stories of Nikolai Leskov, translated by William B. Edgerton and Hugh McLean, Pegasus, 1969. The Sealed Angel and Other Stories, translated by K. A. Lantz, University of Tennessee Press, 1984. Lady Macbeth of Mtsensk and Other Stories, translated by David McDuff, Penguin Classics, 1988. On the Edge of the World, translated by Michael Prokurat, St. Vladimir's Seminary Press, 1993. Lady Macbeth of Mtsensk, translated by Robert Chandler, Hesperus Classics, 2003. The Cathedral Clergy: A Chronicle, translated by Margaret Winchell, Slavica Publishers, 2010. The Enchanted Wanderer, translated by Ian Dreiblatt, Melville House Publishers, 2012. The Enchanted Wanderer and Other Stories, translated by Richard Pevear and Larissa Volokhonsky, Alfred A. Knopf, 2013. Lady Macbeth of Mtsensk: Selected Stories of Nikolai Leskov, translated by Donald Rayfield, Robert Chandler and William Edgerton, New York Review Books, 2020.