Эмили Хобхаус: Защитница женщин и противница войны в Южной Африке.

Введение

Британская общественная деятельница (1860–1926)

Эмили Хобхаус (9 апреля 1860 – 8 июня 1926) – британская общественная деятельница, антивоенная активистка и пацифистка. Она наиболее известна тем, что привлекла внимание британской общественности и работала над изменением ужасных условий содержания в британских концентрационных лагерях в Южной Африке, созданных для содержания бурских и африканских гражданских лиц во время Второй бурской войны.

Ранние годы

Родилась в Сент-Иве, близ Лискеарда в Корнуолле, она была дочерью Каролины (урожденной Трелоуни) и Реджинальда Хобхауса, англиканского священника и первого архидьякона Бодмина. Она была сестрой Леонарда Трелоуни Хобхауса, активиста за мир и сторонника социального либерализма. Она приходилась двоюродной сестрой активисту за мир Стивену Генри Хобхаусу и оказала на него значительное влияние. Мать умерла, когда ей было 20 лет, и следующие четырнадцать лет она посвятила уходу за отцом, который был болен. После смерти отца в 1895 году она отправилась в Миннесоту, чтобы заниматься благотворительной деятельностью среди корнуолльских шахтеров, проживавших там, эта поездка была организована женой архиепископа Кентерберийского. Там она обручилась с Джоном Карром Джексоном, и пара приобрела ранчо в Мексике, но предприятие оказалось неудачным, и помолвка была расторгнута. Она вернулась в Англию в 1898 году, потеряв большую часть своих средств в результате неудачной спекуляции. Ее свадебная вуаль (которую она так и не надела) хранится в штаб-квартире Oranje Vrouevereniging (Оранжевого женского общества) в Блумфонтейне, первой женской благотворительной организации в Оранжевом Свободном Государстве, как символ ее преданности делу улучшения положения женщин.

Вторая бурская война

Когда в октябре 1899 года в Южной Африке началась Вторая бурская война, либеральный депутат Леонард Кортни пригласил Хобхауз стать секретарем женской секции Южноафриканского комитета по примирению, президентом которого он являлся. Она писала: "В конце лета 1900 года я впервые узнала о сотнях бурок, обедневших и оставшихся без средств к существованию в результате наших военных действий – о несчастных женщинах, которых гоняли по всем углам, нуждающихся в защите и организованной помощи. Она основала Фонд помощи южноафриканским женщинам и детям и отплыла в Капскую колонию 7 декабря 1900 года для контроля за распределением средств, прибыв 27 декабря. Позже она написала: "Я пришла совершенно естественно, повинуясь чувству единства женского начала – именно тогда, когда сообщество потрясено в своих основах, бездонные пропасти нужды взывают друг к другу, и проявляется более глубокое единство человечества."

Условия в британских концлагерях

Она убедила власти разрешить ей посетить несколько британских концентрационных лагерей и доставить помощь. Ее отчет об условиях в лагерях, изложенный в докладе под названием «Отчет о посещении лагерей женщин и детей в колониях Кейп и Оранж-Ривер», был передан британскому правительству в июне 1901 года. В результате была создана официальная комиссия, и команда официальных следователей во главе с Миллисент Фосетт была отправлена для проверки лагерей. Перенаселенность в плохих антисанитарных условиях, вызванная пренебрежением и нехваткой ресурсов, стали причиной смертности, которая за восемнадцать месяцев функционирования лагерей достигла в общей сложности 26 370 человек, из которых 24 000 были детьми до шестнадцати лет и младенцами, то есть скорость детской смертности составляла около 50 человек в день. Следующие выдержки из отчета Эмили Хобхаус очень ясно демонстрируют степень виновного пренебрежения со стороны властей:

В некоторых лагерях две и даже три семьи занимают одну палатку, а 10 и даже 12 человек часто теснятся в палатках объемом около 500 кубических футов.

Я называю эту систему лагерей массовой жестокостью. Поддержание этих лагерей – убийство детей. Это никогда не будет стерто из памяти людей. Это сильнее всего давит на детей. Они увядают в ужасную жару и от недостаточного, неподходящего питания; что бы вы ни делали, что бы ни делали власти, и я верю, они делают все возможное с очень ограниченными средствами, это все лишь ничтожная заплатка на огромной ране. Перед ними – полное разорение. Если бы только английский народ попытался проявить хоть немного воображения – представьте себе всю эту жалкую картину. Целые деревни выкорчеваны и сброшены в чужом, пустом месте. Женщины удивительны. Они очень мало плачут и никогда не жалуются. Сама величина их страданий, унижений, потерь и тревог, кажется, возносит их над слезами, и лишь когда это вновь затрагивает их через их детей, их чувства вырываются наружу. Некоторые горожане до сих пор утверждают, что лагерь – это райское место. Я был в лагере сегодня, и в одном маленьком уголке увидел вот что: медсестра, недоедающая и переутомленная, едва способная подняться с постели после ухода за тридцатью больными тифом и другими пациентами, с помощью лишь двух необученных бурок, которые занимаются и готовкой, и уходом. В следующей палатке шестимесячный ребенок задыхается на коленях у матери. Еще двое-трое больных лежат в той же палатке. Далее, 21-летняя девушка умирает на носилках. Отец, крупный, добрый бур, стоит на коленях рядом с ней, а в следующей палатке его жена наблюдает за умирающим шестилетним ребенком и за пятилетним, который слабеет. Эта пара уже потеряла троих детей в больнице и поэтому не хотела отдавать их, хотя я умоляла вынести их из жаркой палатки. Я не могу описать, каково видеть этих детей, лежащих в состоянии изнеможения. Они как увядшие цветы, выброшенные на помойку. И нужно стоять и смотреть на такое несчастье, будучи не в силах ничего сделать. Это был прекрасный ребенок, но он иссох до кожи и костей. Ребенок стал настолько слабым, что уже не мог выздороветь. Мы делали все возможное, но сегодня он умер. Ему было всего 3 месяца, но он был таким милым малышом. Он был еще жив этим утром, а когда я зашел днем, они позвали меня, чтобы увидеть крошечное тельце, выложенное с белым цветком в его маленькой руке. Мне показалось, что это «убитое невинное дитя». И через час-два умер еще один ребенок. За ночь умер еще один ребенок, и я обнаружил, что все три маленьких тела фотографируют для отсутствующих отцов, чтобы они когда-нибудь увидели их. У ворот ждут два маленьких белых гроба, и нужен третий. Я был рад их видеть, потому что в Спрингфонтейне молодую женщину похоронили в мешке, и это сильно задело их чувства. Это такая странная, пустая и гнилая до глубины души ситуация – создавать по всему штату большие неудобные общины людей, которых вы называете беженцами и говорите, что защищаете, но которые называют себя военнопленными, принудительно задержанными и ненавидящими вашу защиту. Им надоело слышать от офицеров, что они беженцы под «доброй и благожелательной защитой британцев». В большинстве случаев нет никаких претензий к тому, что было предательство, или спрятанное оружие, или предоставленная еда, или что-либо еще. Просто был отдан приказ опустошить страну. Хотя лагеря называются лагерями для беженцев, в реальности там очень мало беженцев – возможно, всего полдюжины в некоторых лагерях. Их легко узнать, потому что их селят в лучшие палатки, и им дали время привезти мебель и одежду, и в основном они самодовольны и считают себя выше других. Очень мало, если вообще есть, кто-то из них нуждается. Те, кто больше всего страдают и кто больше всего потерял – своих детей от смерти или свое имущество от огня и меча, такие как женщины, перемещенные в лагеря, проявляют самое заметное терпение и никогда не выражают желания, чтобы это были мужчины, которые уступили бы. Они думают, что нужно бороться до конца. Англия вступила в очень дорогостоящее предприятие, и даже за такую цену едва ли можно обеспечить самые необходимые вещи, не говоря уже о комфорте. Так странно думать, что в каждой палатке находится семья, и каждая семья переживает беду – потери в прошлом, бедность в будущем, болезни, лишения и смерть в настоящем. Но они очень добры и говорят, что согласились быть веселыми и извлечь из этого максимум пользы. Жители лагеря Мафекинг были очень удивлены, узнав, что английским женщинам есть дело до них и их страданий. Им очень помогло узнать, что дома чувствуют искреннее сочувствие к ним, и поэтому я рад, что пробился сюда, хотя бы по этой причине.

I call this camp system a wholesale cruelty To keep these Camps going is murder to the children. It can never be wiped out of the memories of the people. It presses hardest on the children. They droop in the terrible heat, and with the insufficient unsuitable food; whatever you do, whatever the authorities do, and they are, I believe, doing their best with very limited means, it is all only a miserable patch on a great ill. Thousands, physically unfit, are placed in conditions of life which they have not strength to endure. In front of them is blank ruin If only the English people would try to exercise a little imagination –picture the whole miserable scene. Entire villages rooted up and dumped in a strange, bare place. The women are wonderful. They cry very little and never complain. The very magnitude of their sufferings, their indignities, loss and anxiety seems to lift them beyond tears only when it cuts afresh at them through their children do their feelings flash out. Some people in town still assert that the Camp is a haven of bliss. I was at the camp to day, and just in one little corner this is the sort of thing I found – The nurse, underfed and overworked, just sinking on to her bed, hardly able to hold herself up, after coping with some thirty typhoid and other patients, with only the untrained help of two Boer girls–cooking as well as nursing to do herself. Next tent, a six months' baby gasping its life out on is mother's knee. Two or three others drooping sick in that tent. Next, a girl of twenty one lay dying on a stretcher. The father, a big, gentle Boer kneeling beside her; while, next tent, his wife was watching a child of six, also dying, and one of about five drooping. Already this couple had lost three children in the hospital and so would not let these go, though I begged hard to take them out of the hot tent. I can't describe what it is to see these children lying about in a state of collapse. It’s just exactly like faded flowers thrown away. And one has to stand and look on at such misery and be able to do almost nothing. It was a splendid child and it dwindled to skin and bone The baby had got so weak it was past recovery. We tried what we could but today it died. It was only 3 months but such a sweet little thing It was still alive this morning; when I called in the afternoon they beckoned me in to see the tiny thing laid out, with a white flower in its wee hand. To me it seemed a "murdered innocent". And an hour or two after another child died. Another child had died in the night, and I found all three little corpses being photographed for the absent fathers to see some day. Two little wee white coffins at the gate waiting, and a third wanted. I was glad to see them, for at Springfontein, a young woman had to be buried in a sack, and it hurt their feelings woefully. It is such a curious position, hollow and rotten to the heart’s core, to have made all over the State large uncomfortable communities of people whom you call refugees and say you are protecting, but who call themselves prisoners of war, compulsorily detained, and detesting your protection. They are tired of being told by officers that they are refugees under "the kind and beneficient protection of the British". In most cases there is no pretence that there was treachery, or ammunition concealed, or food given or anything. It was just that an order was given to empty the country. Though the camps are called refugee, there are in reality a very few of these–perhaps only half a dozen in some camps. It is easy to tell them, because they are put in the best marquees, and have had time given to them to bring furniture and clothes and are mostly self satisfied and vastly superior people. Very few, if any of them, are in want. Those who are suffering most keenly, and who have lost most, either of their children by death or their possessions by fire and sword, such as those reconcentrated women in the camps, have the most conspicuous patience, and never express a wish that their men should be the ones to give way. It must be fought out now, they think, to the bitter end. It is a very costly business upon which England has embarked, and even at such a cost hardly the barest necessities can be provided, and no comforts. It is so strange to think that every tent contains a family, and every family is in trouble–loss behind, poverty in front, sickness, privation and death in the present. But they are very good and say they have agreed to be cheerful and make the best of it all. The Mafeking camp folk were very surprised to hear that English women cared a rap about them or their suffering. It has done them a lot of good to hear that real sympathy is felt for them at home, and so I am glad I fought my way here, if only for that reason.

Палаты

Представьте, какая жара снаружи палаток и духота внутри! Солнце палило сквозь единственное полотно, и мухи лежали толстыми черными слоями на всем; ни стула, ни стола, ни места для них; лишь ящик для вещей, поставленный на торец, служил небольшой кладовой. В этой палатке живут пятеро детей миссис Б (трое из которых уже взрослые) и маленькая служанка-кафрка. Во многих палатках проживает больше людей. У миссис М шестеро детей в лагере, все больны, двое в больнице с тифом, и четверо болеют в палатке. Сейчас страшным бедствием является роса. Она очень тяжелая и проникает сквозь единственное полотно палаток, промочив все. Все утро проходы завалены одеялами и разными вещами, которые регулярно выносят сушиться на солнце. Доктор сказал мне сегодня, что он решительно не одобряет использование палаток для маленьких детей и ожидает высокой смертности к июню.

Гигиена

Мыло было недоступно, и его не выдавали по карточкам. После долгих уговоров и нескольких недель запросов мыло стали выдавать время от времени, но в крайне малых количествах – явно недостаточно для стирки одежды и личной гигиены. У нас много случаев тифа, и мы опасаемся вспышки, поэтому я сосредоточился на том, чтобы организовать кипячение воды из реки Моддер. Врачи говорят, что пить эту воду все равно, что глотать тифозные бактерии целиком. Однако, вскипятить весь объем воды невозможно, и вот почему: во-первых, топлива крайне не хватает; еженедельной поставки едва хватит, чтобы приготовить один прием пищи, и его приходится искать на уже оголенных холмах. Почти ничего не остается. Во-вторых, у них нет дополнительной посуды для хранения кипяченой воды. Поэтому я предлагаю выдать каждой палатке ведро или горшок и издать указ о том, что вся питьевая вода должна быть обязательно прокипячена.

"Жестокая система"

Прежде всего, можно надеяться, что здравый смысл, если не милосердие, английского народа, восстанет против дальнейшего развития этой жестокой системы, которая обрушивается сокрушительным бременем на стариков, слабых и детей. Пусть они остановят приказ о приеме все новых и новых [людей]. С тех пор, как в библейские времена, когда целая нация оказывалась в плену? В конце 1901 года лагеря перестали принимать новые семьи, и в некоторых условиях улучшились; но ущерб был нанесен. Историк Томас Пакенхэм пишет о смене политики Киченера:
"Несомненно, продолжающиеся споры о смертности в этих концентрационных лагерях и запоздалое согласие Милнера взять на себя их управление, помогли изменить мнение Киченера [примерно к концу 1901 года]. Во всяком случае, к середине декабря Киченер уже рассылал всем командирам колонн инструкции не приводить женщин и детей при зачистке территории, а оставлять их с партизанами. Это было воспринято как жест в пользу либералов накануне новой сессии парламента в Вестминстере – хитрый политический ход. Это также имело большой военный смысл, поскольку серьезно ограничивало возможности партизан, когда операции были в самом разгаре. Это было эффективно именно потому, что, вопреки убеждениям либералов, оставлять их с партизанами было менее гуманно, чем помещать в лагеря, хотя это не слишком беспокоило Киченера. Чарльз Акед, баптистский пастор из Ливерпуля, 22 декабря 1901 года, в День мира, сказал: «Великобритания не может одержать победу в битвах, не прибегая к последней подлой трусости самого презренного подлеца на земле – к акту нанесения удара в сердце храброго человека через честь его жены и жизнь его ребенка. Эта трусливая война ведется варварскими методами. Концентрационные лагеря – это лагеря смерти». После этого толпа последовала за ним домой и разбила окна в его доме. Когда Хобхаус попросила мыло для людей, ей ответили, что мыло – это предмет роскоши. Тем не менее, после борьбы ей удалось добиться признания мыла предметом первой необходимости, наряду с соломой, большим количеством палаток и котлами для кипячения питьевой воды. Она раздавала одежду и обеспечивала матрасами беременных женщин, вынужденных спать на земле, но не могла простить то, что она называла:
«Грубое мужское невежество, беспомощность и неразбериха. Я втираю соль в их раны, потому что это полезно для них; но я не могу не смягчиться, когда они смиренны и признают, что все это – чудовищная и гигантская ошибка, представляющая почти неразрешимые проблемы, и они не знают, как с ней справиться». Британское правительство в конечном итоге согласилось учредить Комиссию Фосетт для расследования ее утверждений под руководством Миллисент Фосетт, которая подтвердила ее рассказ о шокирующих условиях. Хобхаус вернулась в Кейптаун в октябре 1901 года, но ей не разрешили высадиться и в конечном итоге депортировали через пять дней после прибытия, не объяснив причин. Она чувствовала, что не получила справедливости за свою работу. В начале следующего года Хобхаус отправилась к озеру Анси во Французских Альпах, где написала книгу «Бремя войны и где оно легло» о том, что она видела во время войны в Южной Африке.

Above all one would hope that the good sense, if not the mercy, of the English people, will cry out against the further development of this cruel system which falls with crushing effect upon the old, the weak, and the children. May they stay the order to bring in more and yet more. Since Old Testament days was ever a whole nation carried captive? Late in 1901 the camps ceased to receive new families and conditions improved in some camps; but the damage was done. Historian Thomas Pakenham writes of Kitchener's policy turn:
No doubt the continued 'hullabaloo' at the deathrate in these concentration camps, and Milner's belated agreement to take over their administration, helped changed K's mind [some time at the end of 1901]. By mid December at any rate, Kitchener was already circulating all column commanders with instructions not to bring in women and children when they cleared the country, but to leave them with the guerrillas Viewed as a gesture to Liberals, on the eve of the new session of Parliament at Westminster, it was a shrewd political move. It also made excellent military sense, as it greatly handicapped the guerrillas, now that the drives were in full swing It was effective precisely because, contrary to the Liberals' convictions, it was less humane than bringing them into camps, though this was of no great concern to Kitchener. Charles Aked, a Baptist minister in Liverpool, said on 22 December 1901, Peace Sunday: "Great Britain cannot win the battles without resorting to the last despicable cowardice of the most loathsome cur on earth—the act of striking a brave man's heart through his wife's honour and his child's life. The cowardly war has been conducted by methods of barbarism the concentration camps have been Murder Camps." Afterwards, a crowd followed him home and broke the windows of his house. When Hobhouse requested soap for the people, she was told that soap was a luxury. She nevertheless succeeded, after a struggle, to have it listed as a necessity, together with straw, more tents and more kettles in which to boil the drinking water. She distributed clothes and supplied pregnant women, who had to sleep on the ground, with mattresses, but she could not forgive what she called:
<blockquote>Crass male ignorance, helplessness and muddling I rub as much salt into the sore places in their minds because it is good for them; but I can't help melting a little when they are very humble and confess that the whole thing is a grievous and gigantic blunder and presents almost insoluble problems, and they don't know how to face it. The British government eventually agreed to set up the Fawcett Commission to investigate her claims, under Millicent Fawcett, which corroborated her account of the shocking conditions. Hobhouse returned to Cape Town in October 1901, was not permitted to land and was eventually deported five days after arriving, no reason being given. She felt she never received justice for her work. Early the next year Hobhouse went to Lake Annecy in the French Alps where she wrote the book The Brunt of the War and Where it Fell on what she had seen during the war in South Africa.

Реабилитация и примирение

После войны Хобхаус вернулась в Южную Африку, где поняла, что ее миссия – способствовать заживлению ран, нанесенных войной, и поддерживать усилия по реабилитации и примирению. С помощью Маргарет Кларк она решила организовать систему развития домашних промыслов, первой из которых стала мастерская в Филипполисе, и обучать молодых женщин прядению, ткачеству и плетению кружев, чтобы у них была возможность заработка в их уединенных домах. Постоянно ухудшающееся здоровье, от которого она так и не оправилась, вынудило ее вернуться в Англию в 1908 году. В 1913 году она вновь отправилась в Южную Африку для участия в открытии Национального женского монумента в Блумфонтейне, но из-за прогрессирующей болезни ей пришлось остановиться в Бофорт-Весте. Ее речь, призывавшая к примирению и доброжелательности между всеми расами, была зачитана от ее имени и получила широкое признание. Именно тогда она встретилась с Махатмой Ганди.

Поздние годы

Хобхаус была страстным противником Первой мировой войны и решительно выступала против нее. Она организовала написание, подписание и публикацию в январе 1915 года "Открытого рождественского письма", адресованного "Женщинам Германии и Австрии". Благодаря ее усилиям тысячи женщин и детей ежедневно получали питание в течение более года в Центральной Европе после окончания войны. Южная Африка внесла значительный вклад в эту работу, и более 17 000 фунтов стерлингов (что эквивалентно почти 500 000 фунтов стерлингов сегодня) были собраны миссис Президент Стейн (которая навсегда осталась ее подругой) и отправлены Хобхаус для этой цели.

Южноафриканское почетное гражданство

Она стала почетным гражданином Южной Африки за свою гуманитарную деятельность. Не зная об этом, по инициативе миссис Р. И. Стейн, от народа африканеров было собрано 2300 фунтов стерлингов, на которые Эмили приобрела дом в Сент-Айвсе, Корнуолл, который сейчас входит в состав отеля "Портминстер". В этом отеле южноафриканский верховный комиссар, г-н Кент Дурр, открыл мемориальную доску, установленную в бывшей гостиной Эмили, в знак признания ее гуманизма и героизма во время Англо-бурской войны.

Смерть

Хобхаус умерла в Кенсингтоне в 1926 году. Ее прах был помещен в нишу Национального женского монумента в Блумфонтейне, где ее почитали как героиню. О ее смерти не сообщили в корнуолльской прессе.

Наследие

Самый южный город в Восточном Свободном государстве назван в её честь. В 1969 году одна из трех подводных лодок класса «Дафне» Южноафриканского военно-морского флота была названа SAS Emily Hobhouse в её честь. В 1994 году, после окончания господства меньшинства, подводная лодка была переименована в SAS Umkhonto. В Блумфонтейне, Южная Африка, старейшее общежитие на территории Университета Свободного государства носит имя Хобхаус. В приходской церкви в Сент-Айве, Корнуолл, где она родилась, установлена статуя Хобхаус. В 1990 году Дирк де Вильерс снял южноафриканский фильм «Эта англичанка: История жизни Эмили Хобхаус» с Вероникой Лэнг в главной роли. В фильме 2021 года «Король» есть персонаж по имени Эмили Оксфорд, которая очень похожа на Хобхаус. Она изображена как активистка, критикующая условия содержания в британских концентрационных лагерях в Южной Африке во время Второй бурской войны. В 2022 году в Университете Эксетера, на кампусе в Пенрине, Департамент гуманитарных и социальных наук назвал конференц-зал в здании Питера Лэньона в её честь.