Пиндар: Древнегреческий лирический поэт из Фив

Введение

Пиндар (др.-греч. Πίνδαρος, Pindaros; ок. 518 до н.э. – ок. 438 до н.э.) — древнегреческий поэт-лирик из Фив. Из девяти канонических лирических поэтов Древней Греции его произведения сохранились лучше всего. Квинтилиан писал: «Из девяти лирических поэтов Пиндар – величайший, благодаря вдохновенному величию, красоте мыслей и образов, богатству языка и содержания, и его бурному потоку красноречия – качествам, которые, как справедливо отмечал Гораций, делают его неподражаемым». Однако его стихи могут показаться сложными и даже своеобразными. Афинский комедийный драматург Евполид однажды заметил, что они «уже замолкли из-за нежелания большинства стремиться к изысканному знанию». Некоторые современные ученые также находили его поэзию трудной для понимания, по крайней мере, до 1896 года, когда были обнаружены стихотворения его соперника Бахилида; сравнение их работ показало, что многие особенности Пиндара типичны для архаических жанров, а не только для самого поэта. Его поэзия, хотя и восхищает критиков, по-прежнему представляет собой вызов для случайного читателя, и его произведения в основном не читаются широкой публикой. Пиндар был первым греческим поэтом, который размышлял о природе поэзии и о роли поэта. Его поэзия иллюстрирует верования и ценности архаической Греции на заре классического периода. Как и другие поэты архаической эпохи, он глубоко чувствует изменчивость жизни, но также выражает страстную веру в то, чего люди могут достичь по благословению богов, что наиболее ярко выражено в заключении одной из его од в честь победы:

«Существа одного дня! Что есть человек? Что человек не есть? Тень, сон –
таково наше смертное бытие. Но когда на людей нисходит
сияние, дарованное небесами,
то на них почивает свет славы,
и благословенны их дни». (Пифийская 8)

Детство до взрослой жизни

Пиндар родился около 518 года до н.э. (65-я Олимпиада) в Киносефале, деревне в Беотии, недалеко от Фив. Имя его отца называют по-разному: Дайфант, Пагондас или Скопелин, а мать звали Клеодикой. Рассказывают, что в юности, или, возможно, в младенчестве, пчелы построили соты у него во рту, и именно поэтому он стал поэтом, создающим стихи, сладостные как мед. (Такая же участь приписывалась и другим поэтам архаического периода.) В 498 году до н.э. Пиндару было около двадцати лет, когда правящая семья в Фессалии поручила ему сочинить его первую победную оду (Pythian 10). Он изучал искусство лирической поэзии в Афинах, где его наставником был Ласос из Гермиона, и, как говорят, он также получил полезные замечания от Коринны. Ранние и средние годы карьеры Пиндора совпали с греко-персидскими войнами во времена правления Дария и Ксеркса. Этот период включал первое персидское вторжение в Грецию, завершившееся битвой при Марафоне в 490 году до н.э., и второе персидское вторжение в Грецию (480–479 гг. до н.э.). Во время второго вторжения, когда Пиндару было почти сорок лет, Фивы были оккупированы генералом Ксеркса Мардонием, который вместе со многими тебанскими аристократами впоследствии погиб в битве при Платеях. Возможно, Пиндар провел большую часть этого времени в Эгине. О его месте жительства во время более раннего вторжения в 490 году до н.э. ничего не известно, но он смог посетить Пифийские игры в том году, где впервые встретился с сицилийским принцем Трасибулом, племянником Терона Акрагского. Трасибул был возничим победной колесницы, и между ним и Пиндаром завязалась прочная дружба, подготовившая почву для его последующего визита на Сицилию.

Средний возраст

Похоже, что Пиндар использовал свои оды для продвижения собственных интересов и интересов своих друзей. В 462 г. до н.э. он сочинил две оды в честь Арцесила, царя Кирены (Pythians 4 и 5), с просьбой о возвращении из изгнания друга, Демофила. В последней оде Пиндар гордо упоминает о своем происхождении, которое он разделял с царем, как о потомке Эгея, легендарного царя Афин. Клан был влиятелен во многих частях греческого мира, породнившись с правящими семьями в Фивах, Лакедемонии и городах, утверждавших о лакедемонском происхождении, таких как Кирена и Тера. Историк Геродот считал клан достаточно важным, чтобы заслуживать упоминания (Истории IV.147). Членство в этом клане, возможно, способствовало успеху Пиндара как поэта и повлияло на его политические взгляды, характеризующиеся консервативным предпочтением олигархического правления дорийского типа. Пиндар, возможно, и не заявлял о принадлежности к роду Эгеидов, поскольку его высказывания "я" не обязательно относятся к нему самому. Однако у рода Эгеидов была ветвь в Фивах, и его упоминание о "моих предках" в Pythian 5 могло быть произнесено от имени как Арцесила, так и его самого – он мог использовать эту двойственность, чтобы установить личную связь со своими покровителями. Возможно, он был тебанским проксеном или консулом для Эгины и/или Молоссии, как указано в другой его оде, Nemean 7, где он прославляет Неоптолема, национального героя Эгины и Молоссии. Согласно преданию, Неоптолем позорно погиб в схватке со жрецами в храме в Дельфах из-за их доли в жертвенном мясе. Пиндар дипломатично обходит этот факт и таинственно завершает искренним протестом невиновности: "Но пусть мое сердце никогда не признает, что я словами не могу искупить бесчестие Неоптолема". Возможно, он отвечал на гнев эгинетов и/или молоссов из-за изображения Неоптолема в более раннем гимне, Paean 6, который был заказан жрецами в Дельфах и изображал смерть героя как божественное возмездие за его преступления. Некоторые сомневаются в этой биографической интерпретации Nemean 7, поскольку она в значительной степени основана на примечаниях схолиастов, которые часто ненадежны. Тот факт, что Пиндар давал разные версии мифа, может просто отражать потребности разных жанров и не обязательно указывать на личную дилемму. Nemean 7 – самая спорная и загадочная из победных од Пиндара, и ученые древности и современности были изобретательны в своих попытках ее объяснить, но пока безуспешно. В своей первой пифийской оде, написанной в 470 г. до н.э. в честь сицилийского тирана Иерона, Пиндар воспел ряд побед греков над иностранными захватчиками: афинские и спартанские победы над Персией при Саламине и Платеях, а также победы западных греков во главе с Тероном из Акрагаса и Иероном над карфагенянами и этрусками в битвах при Гимере и Кумах. Такие торжества не были по душе его согражданам из Фив: они встали на сторону персов и понесли большие потери и лишения в результате поражения. Его похвала Афинам, такими эпитетами, как "оплот Эллады" (фрагмент 76) и "город благородного имени и солнечного великолепия" (Nemean 5), побудила власти в Фивах оштрафовать его на 5000 драхм, на что афиняне, как говорят, ответили даром в 10 000 драхм. Согласно другому сообщению, афиняне даже сделали его своим проксеном или консулом в Фивах. Его связь со сказочно богатым Иероном была еще одним источником недовольства дома. Вероятно, в ответ на чувствительность фиванцев к этому вопросу он осудил правление тиранов (т. е. правителей, подобных Иерону) в оде, написанной вскоре после посещения роскошного двора Иерона в 476–475 гг. до н.э. (Pythian 11). Фактическая фраза Пиндара в Pythian 11 была "Я оплакиваю участь тиранов", и хотя это традиционно интерпретировалось как извинение за его отношения с сицилийскими тиранами, такими как Иерон, альтернативная датировка оды привела некоторых ученых к выводу, что это на самом деле была скрытая ссылка на тираническое поведение афинян, хотя эта интерпретация исключается, если мы принимаем более раннюю заметку о скрытых ссылках. Согласно другой интерпретации, Пиндар просто предостерегает успешного спортсмена от гордыни. Вряд ли Пиндар когда-либо действовал от имени афинян в качестве их проксена или консула в Фивах. Лирические стихи обычно сопровождались музыкой и танцем, и Пиндар сам писал музыку и ставил танцы для своих победных од. Иногда он тренировал исполнителей у себя дома в Фивах, а иногда – на месте выступления. Заказы приводили его во все части греческого мира – на общегреческие праздники на материковой Греции (Олимпия, Дельфы, Коринф и Немея), на запад – на Сицилию, на восток – к побережью Малой Азии, на север – в Македонию и Абдеру (Paean 2) и на юг – в Кирену на африканском побережье. Другие поэты на тех же площадках соперничали с ним за благосклонность покровителей. Его поэзия иногда отражает это соперничество. Например, Olympian 2 и Pythian 2, написанные в честь сицилийских тиранов Терона и Иерона после посещения их дворов в 476–475 гг. до н.э., упоминают соответственно воронов и обезьяну, очевидно, обозначая соперников, которые вели против него клеветническую кампанию – возможно, поэтов Симонида и его племянника Бакхилида. Оригинальная трактовка Пиндаром мифологических сюжетов, часто излагаемых в обратном хронологическом порядке, по преданию, была любимой целью критики. Симонид был известен тем, что брал высокие гонорары за свою работу, и Пиндар, как говорят, намекнул на это в Isthmian 2, где он называет Музу "наемным работником". Он участвовал во многих поэтических конкурсах и пять раз проиграл своему соотечественнику, поэтессе Корринне, в отместку за что он назвал ее "беотийской свиньей" в одной из своих од (Olympian 6. 89f.). Древние источники предполагали, что оды Пиндара исполнялись хором, но это было оспорено некоторыми современными учеными, которые утверждают, что оды на самом деле исполнялись сольно. Неизвестно, как заключались заказы и путешествовал ли поэт: даже когда в поэмах есть утверждения вроде "Я пришел", неясно, следует ли это понимать буквально. Неуважительные упоминания о Бакхилиде и Симониде были найдены схолиастами, но нет оснований принимать их интерпретацию од. Фактически, некоторые ученые интерпретировали намеки на гонорары в Isthmian 2 как просьбу Пиндара об оплате причитающихся ему гонораров. Его поражения от Корринны, вероятно, были придуманы древними комментаторами, чтобы объяснить замечание о беотийской свинье, фразу, которую схолиасты, к тому же, совершенно неправильно поняли, поскольку Пиндар высмеивал репутацию, которую все беотийцы имели за глупость.

Pindar seems to have used his odes to advance his, and his friends', personal interests. In 462 BC he composed two odes in honour of Arcesilas, king of Cyrene, (Pythians 4 and 5), pleading for the return from exile of a friend, Demophilus. In the latter ode Pindar proudly mentions his own ancestry, which he shared with the king, as an Aegeid or descendant of Aegeus, the legendary king of Athens. The clan was influential in many parts of the Greek world, having intermarried with ruling families in Thebes, in Lacedaemonia, and in cities that claimed Lacedaemonian descent, such as Cyrene and Thera. The historian Herodotus considered the clan important enough to deserve mention (Histories IV.147). Membership of this clan possibly contributed to Pindar's success as a poet, and it informed his political views, which are marked by a conservative preference for oligarchic governments of the Doric kind. Pindar might not actually claim to be an Aegeid since his 'I' statements do not necessarily refer to himself. The Aegeid clan did however have a branch in Thebes, and his reference to 'my ancestors' in Pythian 5 could have been spoken on behalf of both Arcesilas and himselfhe may have used this ambivalence to establish a personal link with his patrons. He was possibly the Theban proxenos or consul for Aegina and/or Molossia, as indicated in another of his odes, Nemean 7, in which he glorifies Neoptolemus, a national hero of Aegina and Molossia. According to tradition, Neoptolemus died disgracefully in a fight with priests at the temple in Delphi over their share of some sacrificial meat. Pindar diplomatically glosses over this and concludes mysteriously with an earnest protestation of innocence"But shall my heart never admit that I with words none can redeem dishonoured Neoptolemus". Possibly he was responding to anger among Aeginetans and/or Molossians over his portrayal of Neoptolemus in an earlier poem, Paean 6, which had been commissioned by the priests at Delphi and which depicted the hero's death in traditional terms, as divine retribution for his crimes. Some doubt this biographical interpretation of Nemean 7 since it is largely based on marginal comments by scholiasts and Pindaric scholiasts are often unreliable. The fact that Pindar gave different versions of the myth may simply reflect the needs of different genres, and does not necessarily indicate a personal dilemma. Nemean 7 in fact is the most controversial and obscure of Pindar's victory odes, and scholars ancient and modern have been ingenious and imaginative in their attempts to explain it, so far with no agreed success. In his first Pythian ode, composed in 470 BC in honour of the Sicilian tyrant Hieron, Pindar celebrated a series of victories by Greeks against foreign invaders: Athenian and Spartan led victories against Persia at Salamis and Plataea, and victories by the western Greeks led by Theron of Acragas and Hieron against the Carthaginians and Etruscans at the battles of Himera and Cumae. Such celebrations were not appreciated by his fellow Thebans: they had sided with the Persians and had incurred many losses and privations as a result of their defeat. His praise of Athens with such epithets as bulwark of Hellas (fragment 76) and city of noble name and sunlit splendour (Nemean 5) induced the authorities in Thebes to fine him 5,000 drachmae, to which the Athenians are said to have responded with a gift of 10,000 drachmae. According to another account, the Athenians even made him their proxenus or consul in Thebes. His association with the fabulously rich Hieron was another source of annoyance at home. It was probably in response to Theban sensitivities over this issue that he denounced the rule of tyrants (i. e. rulers like Hieron) in an ode composed shortly after a visit to Hieron's sumptuous court in 476–75 BC (Pythian 11). Pindar's actual phrasing in Pythian 11 was "I deplore the lot of tyrants" and though this was traditionally interpreted as an apology for his dealings with Sicilian tyrants like Hieron, an alternative date for the ode has led some scholars to conclude that it was in fact a covert reference to the tyrannical behaviour of the Athenians, although this interpretation is ruled out if we accept the earlier note about covert references. According to yet another interpretation Pindar is simply delivering a formulaic warning to the successful athlete to avoid hubris. It is highly unlikely that Pindar ever acted for Athenians as their proxenus or consul in Thebes. Lyric verse was conventionally accompanied by music and dance, and Pindar himself wrote the music and choreographed the dances for his victory odes. Sometimes he trained the performers at his home in Thebes, and sometimes he trained them at the venue where they performed. Commissions took him to all parts of the Greek worldto the Panhellenic festivals in mainland Greece (Olympia, Delphi, Corinth and Nemea), westwards to Sicily, eastwards to the seaboard of Asia Minor, north to Macedonia and Abdera (Paean 2) and south to Cyrene on the African coast. Other poets at the same venues vied with him for the favours of patrons. His poetry sometimes reflects this rivalry. For example, Olympian 2 and Pythian 2, composed in honour of the Sicilian tyrants Theron and Hieron following his visit to their courts in 476–75 BC, refer respectively to ravens and an ape, apparently signifying rivals who were engaged in a campaign of smears against himpossibly the poets Simonides and his nephew Bacchylides. Pindar's original treatment of narrative myth, often relating events in reverse chronological order, is said to have been a favourite target for criticism. Simonides was known to charge high fees for his work and Pindar is said to have alluded to this in Isthmian 2, where he refers to the Muse as "a hireling journeyman". He appeared in many poetry competitions and was defeated five times by his compatriot, the poet Corinna, in revenge of which he called her Boeotian sow in one of his odes (Olympian 6. 89f.). It was assumed by ancient sources that Pindar's odes were performed by a chorus, but this has been challenged by some modern scholars, who argue that the odes were in fact performed solo. It is not known how commissions were arranged, nor if the poet travelled widely: even when poems include statements like "I have come" it is not certain that this was meant literally. Uncomplimentary references to Bacchylides and Simonides were found by scholiasts but there is no reason to accept their interpretation of the odes. In fact, some scholars have interpreted the allusions to fees in Isthmian 2 as a request by Pindar for payment of fees owed to himself. His defeats by Corinna were probably invented by ancient commentators to account for the Boeotian sow remark, a phrase moreover that was completely misunderstood by scholiasts, since Pindar was scoffing at a reputation that all Boeotians had for stupidity.

Старость и смерть

Известность как поэта вовлекла Пиндара в греческую политику. Афины, важнейший город Греции на протяжении всей его поэтической карьеры, соперничали с его родными Фивами, а также с островным государством Эгина, чьи видные граждане заказали около четверти его Од в честь побед. В его стихах нет прямого осуждения афинян, но критика подразумевается. Например, вышеупомянутая ода в честь победы (Pythian 8) описывает гибель великанов Порфириона и Тифона, и это могло быть способом для Пиндара завуалированно отпраздновать недавнее поражение Афин от Фив в битве при Коронее (447 г. до н.э.). Поэма завершается молитвой о свободе Эгины, которой долго угрожали афинские амбиции. Скрытая критика Афин (традиционно встречающаяся в таких одах, как Пифийская 8, Немейская 8 и Истмийская 7) теперь считается крайне маловероятной даже теми учеными, которые допускают некоторые биографические и исторические интерпретации стихов. В одной из его последних од (Pythian 8) говорится, что он жил рядом со святилищем оракула Алкмеона и хранил там часть своего имущества. В той же оде он сообщает, что недавно получил пророчество от Алкмеона во время путешествия в Дельфы ("он встретил меня и подтвердил пророческие способности, унаследованные всем его родом"), но не раскрывает, что сказал ему давно умерший пророк и в каком виде он явился. Ода была написана в честь победы атлета из Эгины. Пиндар не всегда имеет в виду себя, когда использует местоимение первого лица единственного числа. Многие его утверждений "я" носят общий характер, указывая на кого-то, исполняющего роль певца, то есть "бардическое" я. Другие утверждения "я" выражают ценности, типичные для аудитории, а некоторые произносятся от имени тех, кого восхваляют в стихах. Таким образом, "я", получившее пророчество в Пифийской 8, вполне мог быть атлетом из Эгины, а не Пиндаром. В этом случае пророчество могло относиться к его выступлению на Пифийских играх, а имущество, хранящееся в святилище, было лишь приношением. Ничего не известно о жене и сыне Пиндара, кроме их имен – Мегаклеи и Дайфанта. Примерно за десять дней до смерти богиня Персефона явилась ему и посетовала, что она единственное божество, которому он никогда не посвящал гимнов. Она сказала, что он скоро предстанет перед ней и сочинит гимн тогда. Пиндар прожил около восьмидесяти лет. Он умер около 438 г. до н.э., посещая праздник в Аргосе. Его прах был доставлен домой в Фивы его музыкально одаренными дочерьми Эуметидой и Протомахой.

His fame as a poet drew Pindar into Greek politics. Athens, the most important city in Greece throughout his poetic career, was a rival of his home city, Thebes, and also of the island state Aegina, whose leading citizens commissioned about a quarter of his Victory Odes. There is no open condemnation of the Athenians in any of his poems but criticism is implied. For example, the victory ode mentioned above (Pythian 8) describes the downfall of the giants Porphyrion and Typhon and this might be Pindar's way of covertly celebrating a recent defeat of Athens by Thebes at the Battle of Coronea (447 BC). The poem ends with a prayer for Aegina's freedom, long threatened by Athenian ambitions. Covert criticism of Athens (traditionally located in odes such as Pythian 8, Nemean 8 and Isthmian 7) is now dismissed as highly unlikely, even by scholars who allow some biographical and historical interpretations of the poems. One of his last odes (Pythian 8) indicates that he lived near a shrine to the oracle Alcmaeon and that he stored some of his wealth there. In the same ode he says that he had recently received a prophecy from Alcmaeon during a journey to Delphi (" he met me and proved the skills of prophecy that all his race inherit") but he does not reveal what the long dead prophet said to him nor in what form he appeared. The ode was written to commemorate a victory by an athlete from Aegina. Pindar doesn't necessarily mean himself when he uses the first person singular. Many of his 'I' statements are generic, indicating somebody engaged in the role of a singer i. e. a 'bardic' I. Other 'I' statements articulate values typical of the audience, and some are spoken on behalf of the subjects celebrated in the poems. The 'I' that received the prophecy in Pythian 8 therefore might have been the athlete from Aegina, not Pindar. In that case the prophecy must have been about his performance at the Pythian Games, and the property stored at the shrine was just a votive offering. Nothing is recorded about Pindar's wife and son except their names, Megacleia and Daiphantus. About ten days before he died, the goddess Persephone appeared to him and complained that she was the only divinity to whom he had never composed a hymn. She said he would come to her soon and compose one then. Pindar lived to about eighty years of age. He died around 438 BC while attending a festival at Argos. His ashes were taken back home to Thebes by his musically gifted daughters, Eumetis and Protomache.

Посмертная экспертиза

Одна из родственниц Пиндара утверждала, что он продиктовал ей некоторые стихи в честь Персефоны, спустя несколько дней после своей смерти. Некоторые стихи Пиндара были выгравированы золотыми буквами на стене храма в Линдосе, на Родосе. В Дельфах, где он был избран жрецом Аполлона, жрецы демонстрировали железное кресло, на котором он привык сидеть во время праздника Теоксинии. Каждую ночь, закрывая двери храма, они произносили: "Да отправится поэт Пиндар на трапезу богов!" Дом Пиндара в Фивах стал одной из известных достопримечательностей города. Когда Александр Великий разрушил Фивы в 335 году до н.э., в наказание за сопротивление македонской экспансии, он приказал сохранить дом нетронутым в знак благодарности за стихи, восхваляющие его предка Александра I Македонского.

Рукописи, фрагменты и цитаты

Стихи Пиндара дошли до нас различными путями. Некоторые сохранились лишь в виде фрагментов, цитируемых древними авторами и папирусами, обнаруженными археологами, например, в Оксиринхе. На самом деле, произведения большинства других канонических лирических поэтов дошли до нас лишь в таком фрагментарном виде. Уникальность сохранившихся стихов Пиндара заключается в том, что основная их часть дошла до нас в рукописной традиции, то есть благодаря поколениям переписчиков, копировавших более ранние списки, возможно, восходящие к единому архетипическому экземпляру. Современные ученые иногда графически изображают эту традицию в виде «древа кодексов» (stemma codicum), напоминающего генеалогическое древо. Победные оды Пиндара сохранились лишь в двух рукописях, однако неполные сборники встречаются во многих других, и все они датируются средневековьем. Некоторые исследователи проследили генеалогию этих рукописей, например, Ульрих фон Виламовиц-Мёллендорф, который на основании их анализа предположил существование общего источника или архетипа, датируемого не ранее II века н.э. Другие же, такие как К. М. Боура, утверждали, что различия между рукописями слишком велики, чтобы установить конкретную линию преемственности, даже признавая при этом существование архетипа. Отто Шрёдер выделил две семьи рукописей, но, опираясь на работы классика польского происхождения Александра Турина, Боура отверг и эту классификацию. Различные ученые по-разному интерпретируют сохранившиеся рукописи. Боура, например, выделил семь рукописей в качестве основных источников (см. ниже), все они содержат ошибки и/или пробелы из-за утраты фолиантов и небрежности при копировании, а в одном случае – сомнительные интерполяции византийских ученых. Он сопоставлял эти рукописи, дополняя или проверяя их сведениями из других, еще более спорных списков, а также из некоторых папирусных фрагментов – такой комбинацией источников он и основывал свое издание од и фрагментов. Он определил свой общий метод отбора следующим образом: «Там, где все кодексы согласуются, возможно, сияет истинное чтение. Там же, где они расходятся, предпочтительным является то чтение, которое наилучшим образом соответствует смыслу, метру, схолиям и грамматическим правилам. Если же в кодексах встречается два или более равноценных чтения, я выбираю то, которое наиболее соответствует стилю Пиндара». Однако такая ситуация встречается редко, и во многих случаях истинное чтение можно установить, изучив и сравнив язык кодексов с языком других греческих поэтов и, в особенности, самого Пиндара.

Pindar's verses have come down to us in a variety of ways. Some are only preserved as fragments via quotes by ancient sources and papyri unearthed by archeologists, as at Oxyrhynchusin fact the extant works of most of the other canonic lyric poets have survived only in this tattered form. Pindar's extant verses are unique in that the bulk of themthe victory odeshave been preserved in a manuscript tradition, i. e., generations of scribes copying from earlier copies, possibly originating in a single archetypal copy and sometimes graphically demonstrated by modern scholars in the form of a stemma codicum, resembling a 'family tree'. Pindar's victory odes are preserved in just two manuscripts, but incomplete collections are located in many others, and all date from the mediaeval period. Some scholars have traced a stemma through these manuscripts, for example Ulrich von Wilamowitz Moellendorff, who inferred from them the existence of a common source or archetype dated no earlier than the 2nd century AD, while others, such as C. M. Bowra, have argued that there are too many discrepancies between manuscripts to identify a specific lineage, even while accepting the existence of an archetype. Otto Schroeder identified two families of manuscripts but, following on the work of Polish born classicist, Alexander Turyn, Bowra rejected this also. Different scholars interpret the extant manuscripts differently. Bowra for example singled out seven manuscripts as his primary sources (see below), all featuring errors and/or gaps due to loss of folios and careless copying, and one arguably characterized by the dubious interpolations of Byzantine scholars. These he cross referenced and then supplemented or verified by reference to other, still more doubtful manuscripts, and some papyrus fragmentsa combination of sources on which he based his own edition of the odes and fragments. His general method of selection he defined as follows:
Where all the codices agree, there perhaps the true reading shines out. Where however they differ, the preferred reading is that which best fits the sense, meter, scholia and grammatic conventions. Wherever moreover two or more readings of equal weight are found in the codices, I have chosen that which smacks most of Pindar. Yet this difficulty rarely occurs, and in many places the true reading will be found if you examine and compare the language of the codices with that of other Greek poets and especially of Pindar himself. +Selected manuscripts: a sample of preferred sources (Bowra's choice, 1947)CodeSourceFormat Date(century) Odes contained A codex Ambrosianus C 222inf. Paper 35×25.5 cm 13th–14th Olympian 1–12, with some unique readings that Bowra considered reliable, and including scholia. B codex Vaticanus graeca 1312 Silk 24.3×18.4 cm 13th Olympian 1 to Isthmian 8 (entire corpus), but with some leaves and verses missing, and includes scholia; Zacharias Callierges based his 1515 Roman edition on it, possibly with access to the now missing material. C codex Parisinus graecus 2774 Silk 23×15 cm 14th Olympian 1 to Pythian 5, including some unique readings but also with many Byzantine interpolations/conjectures (Turyn rejected this codex accordingly), and written in a careless hand. D codex Laurentianus 32, 52 Silk 27×19 cm 14th Olympian 1 to Isthmian 8 (entire corpus), including a fragment (Frag. 1) and scholia, written in a careless hand. E codex Laurentianus 32, 37 Silk 24×17 cm 14th Olympian 1 to Pythian 12, largely in agreement with B, including scholia but with last page removed and replaced with paper in a later hand. G codex Gottingensis philologus 29 Silk 25×17 cm 13th Olympian 2 to Pythian 12, largely in agreement with B (thus useful for comparisons), including Olympian 1 added in the 16th century. V codex Parisinus graecus 2403 Silk 25×17 cm 14th Olympian 1 to Nemean 4, including some verses from Nemean 6; like G, useful for supporting and verifying B.

+Выбранные рукописи: выбор предпочтительных источников (по Боуре, 1947)

Code | Source | Format | Date (век) | Содержащиеся оды
------- | -------- | -------- | -------- | --------
A | codex Ambrosianus C 222inf. | Бумага 35×25.5 см | XIII–XIV | Олимпийские 1–12, с некоторыми уникальными чтениями, которые Боура считал достоверными, а также со схолиями.
B | codex Vaticanus graeca 1312 | Шелк 24.3×18.4 см | XIII | Олимпийские 1 – Истмийские 8 (полный корпус), но с недостающими листами и стихами, и со схолиями; Захария Каллиергес основал на нем свое римское издание 1515 года, возможно, имея доступ к утраченным материалам.
C | codex Parisinus graecus 2774 | Шелк 23×15 см | XIV | Олимпийские 1 – Пифийские 5, с некоторыми уникальными чтениями, но также с многочисленными византийскими интерполяциями/догадками (Турин отверг этот кодекс по этой причине), и написан небрежным почерком.
D | codex Laurentianus 32, 52 | Шелк 27×19 см | XIV | Олимпийские 1 – Истмийские 8 (полный корпус), включая фрагмент (Frag. 1) и схолии, написанные небрежным почерком.
E | codex Laurentianus 32, 37 | Шелк 24×17 см | XIV | Олимпийские 1 – Пифийские 12, в основном согласуется с B, со схолиями, но последняя страница удалена и заменена бумагой более поздней работы.
G | codex Gottingensis philologus 29 | Шелк 25×17 см | XIII | Олимпийские 2 – Пифийские 12, в основном согласуется с B (поэтому полезен для сравнений), включая Олимпийскую 1, добавленную в XVI веке.
V | codex Parisinus graecus 2403 | Шелк 25×17 см | XIV | Олимпийские 1 – Немейские 4, включая некоторые стихи из Немейских 6; как и G, полезен для подтверждения и проверки B.

Влияние и наследие

Влиятельный александрийский поэт Каллимах был очарован оригинальностью Пиндара. Его шедевр «Этия» включал элегию в честь королевы Береники, прославлявшую победу на колесницах на Немейских играх, написанную в стиле и оформленную таким образом, чтобы напоминать о Пиндаре. Эллинистический эпос «Аргонавтика» Аполлония Родия испытал влияние некоторых аспектов стиля Пиндара и его использования эпизодических зарисовок в повествовании. Эпос повествует о приключениях Ясона, о которых также упоминает Пиндар в «Пифийской IV», и оба произведения связывают миф с греческой аудиторией в Африке. Похоже, после «публикации» Од Горация 1–3 возник интерес к лирике в стиле Пиндара. Гораций в совершенстве владел и другими стилями, такими как сапфический и алкейский, что удерживало его современников от попыток писать в той же форме, но он не создавал ничего в триадических строфах в манере Пиндара. В византийскую эпоху Пиндара много читали, цитировали и переписывали. Например, Кристофор Митиленский XI века в своем шестом стихотворении пародировал скачки на колесницах, используя явные аллюзии на Пиндара. В XVII и XVIII веках европейские литературные теоретики различали два типа лирической поэзии, условно связанные с Горацием и Пиндаром. Регулярные стихи в четырехстрочных строфах ассоциировались с Одами Горация, которые действительно вдохновляли и влияли на поэтов того времени. Нерегулярные стихи в длинных строфах назывались «пиндарическими», хотя связь с Пиндаром была в основном условной. Авраам Каули считался главным представителем английской пиндарики. На самом деле, эти два стиля не всегда было легко различить, и многие «пиндарические» оды были довольно горацианскими по содержанию, как, например, некоторые стихотворения Томаса Грея. «Пиндарическая ода» была написана для возрожденных Олимпийских игр 1896 года в Афинах оксфордским ученым Джорджем Стюартом Робинсоном, а подобные произведения были заказаны и написаны классиком Армандом Д’Ангуром для Олимпийских игр в Афинах в 2004 году и Олимпийских игр в Лондоне в 2012 году.

The influential Alexandrian poet Callimachus was fascinated by Pindar's originality. His masterpiece Aetia included an elegy in honour of Queen Berenice, celebrating a chariot victory at the Nemean Games, composed in a style and presented in a manner that recall Pindar. The Hellenistic epic Argonautica, by Apollonius Rhodius, was influenced by some aspects of Pindar's style and his use of episodic vignettes in narrative. The epic concerns the adventures of Jason, also touched on by Pindar in Pythian 4, and both poems link the myth to a Greek audience in Africa. There seems to have been a vogue for Pindaric style lyrics following the 'publication' of Horace's Odes 1–3. Horace had mastered other styles such as Sapphic and Alcaeic, which had discouraged his contemporaries from attempting anything in the same form, but he had not composed anything in triadic stanzas in the manner of Pindar. Pindar was much read, quoted, and copied during the Byzantine Era. For example, Christophoros Mytilenaios of the 11th century parodied a chariot race in his sixth poem, employing explicit allusions to Pindar. During the 17th and 18th centuries, literary theorists in Europe distinguished between two types of lyric poetry, loosely associated with Horace and Pindar. Regular verses in four line stanzas were associated with Horace's Odes, which did in fact inspire and influence poets of the period. Irregular verses in longer stanzas were termed Pindarics, though the association with Pindar was largely fanciful. Abraham Cowley was considered the main exponent of English Pindarics. In fact, the two styles were not always easy to distinguish and many 'Pindaric' odes were quite Horatian in content, as in some poems by Thomas Gray. A 'Pindaric Ode' was composed for the revived 1896 Olympic Games in Athens by the Oxford scholar George Stuart Robinson, and similar compositions were commissioned from and composed by classicist Armand D'Angour for the Athens Olympics in 2004 and the London Olympics in 2012.

Дань Боуре

К. М. Боура, ведущий исследователь творчества Пиндара своего поколения и редактор издания его поэм 1935 года, охарактеризовал особенности Пиндара следующими словами: