Введение

Сократовский диалог Платона «Горгий» (Γοργίας) – сократовский диалог, написанный Платоном около 380 года до н.э. Диалог представляет собой беседу между Сократом и небольшой группой людей во время ужина. Сократ вступает в спор с самозваными риторами, стремящимися найти истинное определение риторики, пытаясь выявить её сущность и разоблачить недостатки софистического красноречия, популярного в то время в Афинах. Искусство убеждения широко считалось необходимым для достижения политических и юридических преимуществ в классических Афинах, и риторы позиционировали себя как учителей этого основополагающего умения. Некоторые, такие как Горгий, были иностранцами, привлеченными в Афины из-за её репутации центра интеллектуальной и культурной утонченности. Сократ утверждает, что он (Сократ) – один из немногих афинян, занимающихся истинной политикой (521d).

Определение риторики

Сократ допрашивает Горгия, чтобы определить истинное определение риторики, формулируя свой аргумент в форме вопроса: "Что такое X?" (2). Он спрашивает: "Почему бы тебе самому не рассказать нам, в чем состоит твое искусство, и как, следовательно, мы должны тебя называть?" (449e). На протяжении всего остального диалога Сократ спорит о природе риторики. Хотя риторика потенциально может использоваться справедливо, Сократ полагает, что на практике риторика – это лесть; ритор создает у аудитории ощущение собственной значимости, поскольку она может соотнести себя с его аргументами.

Мораль риторики

Сократ обсуждает моральность риторики с Горгиасом, спрашивая его, справедлива ли риторика. Сократ улавливает противоречие в высказываниях Горгия: "Когда вы это сказали, я полагал, что ораторское искусство никогда не будет несправедливым, поскольку оно всегда произносит речи о справедливости. Но когда чуть позже вы заявили, что оратор может использовать ораторское искусство несправедливо, я удивился и подумал, что ваши слова непоследовательны" (461а). На этот аргумент Горгий "остается в нерешительности, понимая, что не может ответить, и испытывает разочарование и соревновательный дух. Эффект этого 'доказательства' не в убеждении, а в дезориентации". Сократ полагает, что одна лишь риторика не является моральным занятием. Горгий подвергается критике, поскольку "он учил любого, кто приходил к нему с желанием научиться ораторскому искусству, но не обладая пониманием того, что есть справедливость" (482d). Сократ считает, что людям нужна философия, чтобы научить их правильному, и что ораторское искусство не может быть добродетельным без философии.

Правда

Сократ постоянно утверждает, что его методы вопрошания направлены на обнаружение истины. Он саркастически хвалит Калликла за его откровенность, поскольку она помогает выявить правду об ораторском искусстве: «Я прекрасно знаю, что если ты согласен с тем, во что верит моя душа, то это и есть сама истина. Я понимаю, что человек, намеревающийся подвергнуть душу надлежащей проверке, чтобы узнать, правильно ли она живёт, должен обладать тремя качествами, все из которых тебе присущи: знанием, благожелательством и откровенностью» (487a). Истину можно постичь посредством обсуждения с другими, обмениваясь знаниями, заключёнными в душе, чтобы прийти к выводу о взаимных убеждениях. При этом истина не основывается на общепринятых мнениях. Сократ формулирует проблему истины, когда она расходится с общественным мнением: «Ты не принуждаешь меня, а представляешь множество лжесвидетелей против меня и пытаешься лишить меня моего имущества – истины. Что до меня, то если я не приведу тебя в качестве единственного свидетеля, согласного с моими словами, то, полагаю, я не достигну ничего достойного упоминания в отношении обсуждаемых нами вопросов» (472c).

Введение (447a449c)

Диалог начинается сразу после выступления Горгия. Калликл говорит, что Горгий – гость в его доме и согласился на частную беседу с Сократом и его другом Херефоном. Сократ добивается от Горгия согласия на ведение беседы в форме перекрестного допроса. Горгий определяет свое искусство как риторику и утверждает, что его следует называть ритором. По мере того, как Сократ задает ему вопросы, он хвалит его за лаконичность ответов. Горгий замечает, что уже давно никто не задавал ему новых вопросов, и когда Сократ спрашивает, он заверяет его, что он одинаково способен отвечать кратко и многословно (449c).

Физический и интеллектуальный бой по сравнению (449d458c)

Горгий признает под перекрестным допросом Сократа, что, хотя риторы наделяют людей силой слова, они не являются учителями нравственности. Горгий не отрицает, что его ученики могут использовать свои умения в безнравственных целях (например, убеждать народное собрание принять неразумное решение или оправдать виновного), но утверждает, что учитель не несет за это ответственности. Он приводит аргумент по аналогии: если бы ученик школы борьбы стал избивать своих родителей или друзей, вы бы не отправили в изгнание его тренера (456d–457c). Он говорит, что так же, как тренер добросовестно обучает своему ремеслу (техне) и надеется, что ученик будет мудро использовать свои физические силы, ритор испытывает такое же доверие к своим ученикам, полагая, что они не будут злоупотреблять своей властью. Сократ говорит, что он из тех людей, кто на самом деле рад быть опровергнутым, если он ошибается. Он предпочитает быть опровергнутым самому, чем опровергать других, потому что лучше самому избавиться от вреда, чем избавлять от него других. Горгий, профессией которого является убеждение, охотно соглашается, что он тоже относится к таким людям, которые предпочли бы быть опровергнутыми, чем опровергать других. У Горгия есть лишь одно опасение: он боится, что у собравшихся может быть занятие поважнее, чем слушать, как двое мужчин соревнуются в том, кто лучше покажет свою неправоту (458b–c). Собравшиеся протестуют и заявляют, что с нетерпением ждут возможности увидеть эту новую форму интеллектуального поединка.

Дискуссия о риторике (458d466c)

Сократ убеждает Горгияса, что ритор на самом деле более убедителен перед невежественной аудиторией, чем перед знатоком, поскольку владение средствами убеждения придает человеку больше уверенности, чем одни лишь факты. Горгий принимает эту критику и утверждает, что преимущество его профессии заключается в том, что человек может считаться выше специалистов, не утруждая себя изучением чего-либо существенного (459c). Сократ называет риторику формой лести или подхалимства и сравнивает её с выпечкой сладостей и украшением себя (коммотикон). Он говорит, что риторика по отношению к политике – это то же самое, что выпечка сладостей по отношению к медицине, а косметика – по отношению к гимнастике. Все эти занятия направлены на поверхностное украшение, на имитацию истинного блага (464c–465d). Брюс МакКомски утверждал, что Платон мог изобразить Горгия нетипично, поскольку «Горгий Платона соглашается с бинарной оппозицией знания и мнения» (82). Это неточно, потому что «для софиста Горгия всё «знание» есть мнение. Не может быть рациональных или иррациональных аргументов, поскольку все человеческие убеждения и коммуникативные ситуации относительны к каиротическому моменту» (83). Полус и Калликл поражены позицией Сократа и задаются вопросом, не шутит ли он (481b).

Калликл критикует философию (481c505b)

Калликл замечает, что если Сократ прав, то люди живут наизнанку, и повсюду поступают противоположным образом от того, как должны. Сократ говорит, что он и Калликл находятся в схожем положении: он увлечен Алкивиадом и философией, а Калликл – сыном Клиниаса и афинским Демосом, и ни один из них не может помешать своим возлюбленным говорить то, что у них на уме. Хотя высказывания отдельных людей часто меняются, Сократ утверждает, что философия всегда остается неизменной (482b). Калликл обвиняет Сократа в подстрекательстве, как у демагога. Он утверждает, что переносить несправедливость хуже, чем совершать ее, и что не в чем хорошего быть жертвой. Далее он доказывает (как Глаукон в истории о кольце Гигеса в «Государстве»), что злодеяния порицаются лишь по условности, а по природе своей не являются злом. Затем он упрекает Сократа в пустой трате времени на пустяшную философию, говоря, что для молодых людей невинные забавы не вредны, но для пожилых мужчин это выглядит неприлично. Он заявляет Сократу, что тот бесчестен, и если кто-нибудь схватит его и отведет в тюрьму, он будет беспомощен в своей защите, что Сократ растеряется и онемеет перед судом и в конечном итоге будет приговорен к смерти (486a,b). Сократ не обижается на это и говорит Калликлу, что его необычайная откровенность свидетельствует о его благожелательном отношении (487d). Калликл возвращается к защите естественной справедливости, где сильные используют свое превосходство над слабыми. Он утверждает, что естественный человек обладает большими желаниями и средствами для их удовлетворения, и лишь слабохарактерный восхваляет умеренность и справедливость, основанные на искусственном, а не на естественном законе (483b, 492a–c). Сократ называет Калликла «желаемым критерием» (486) и возражает, что не только «номос» (обычай или закон), но и природа подтверждает, что несправедливость более позорна, чем страдание от нее, что равенство есть справедливость (489a–b), и что человек, подобный идеалу Калликла, подобен дырявой банке – ненасытен и несчастен (494a). Сократ возвращается к своей прежней позиции, что недисциплинированный человек несчастен и должен быть обуздан и подчинен правосудию (505b).

Сократ спорит с самим собой (505c509b)

Калликл приходит в раздражение от интеллектуального тупика и предлагает Сократу продолжить самому, задавая и отвечая на свои вопросы (505d). Сократ просит свою аудиторию, включая Калликла, внимательно слушать его и прерывать, если он скажет что-то ложное. Если его оппонент (которого он будет представлять сам) выскажет какое-либо возражение, он согласен уступить (506a–c). Сократ продолжает монолог, повторяя, что он был серьезен, говоря о наилучшем применении риторики – она наиболее эффективна против самого себя. Человек, совершивший зло, несчастен, но тот, кто остается безнаказанным, находится в еще худшем положении (509b).

Философия - горькая вода .

Сократ утверждает, что он стремится к наилучшему, а не к приятному, и что только он понимает искусство управления государством. Он говорит, что он побуждает людей принимать горькие лекарства, заставляет их испытывать голод и жажду, в то время как большинство политиков угождает народу сладостями. Он также говорит, что "тело – это гроб души" (493a), ссылаясь на слова Еврипида: "кто знает, не смерть ли есть жизнь, а жизнь – смерть?" (492e). О своем суде он говорит так: "Я буду судим подобно врачу, предстающему перед судом, состоящим из детей, а поваром – в качестве обвинителя" (521e). Он полагает, что такой подхалим-обвинитель, несомненно, добьется его осуждения к смерти, и он будет бессилен это предотвратить. Сократ утверждает, что единственное, что имеет значение – это чистота его души; он сохранил её, и это единственное, что действительно находится в его власти (522d).

Судьба обнаженных душ

Сократ завершает диалог, рассказав Калликлу, Полу и Горгию историю, которую они считают мифом, а он – истиной (523а). Он повествует, что в древности Кронос судил людей непосредственно перед смертью и разделял их на две категории. Добрых и праведных он отправлял на Острова Блаженных, а безбожных и неправедных – в тюрьму возмездия и наказания, называемую Тартаром. Эти дела судились несправедливо, поскольку людей судили при жизни и одетыми, и судьи обманывались внешним видом. Зевс исправил это, повелев судить мертвых, обнаженных и лишенных тела, и назначив своими сыновьями судьями: Миноса и Радаманта из Европы и Эака из Эгины (523d–524a). Судьи также должны были быть обнаженными, чтобы без отвлечений рассматривать души людей. Сократ добавляет, что слышал этот миф, верит ему и заключает из него, что смерть – это разделение души и тела. Он говорит, что каждое из них после смерти сохраняет качества, которыми обладало при жизни, так что толстый, длинноволосый человек будет иметь толстый, длинноволосый труп. Если же он был злодеем, то понесет следы полученных им побоев. Когда судья схватит какого-нибудь владыку, он обнаружит, что душа его несет шрамы от лжесвидетельств и преступлений, ибо они будут запечатлены на ней (524b–525a). Сократ замечает, что некоторые люди извлекают пользу из боли и мучений собственных наказаний (525b) и от созерцания страданий других, терзаемых мучительными пытками, но у других злодеяния неизлечимы. Он говорит, что в «Одиссее» Гомера цари вечно страдают в Аиде, но не обычные злодеи, подобные Терситу. Сократ предупреждает Калликла, что когда он предстанет перед судьей в свой день суда, он будет потрясен и изумлен не меньше, чем Сократ здесь. Он признает, что эта история может показаться ему бессмыслицей, старинной сказкой, и согласен, что не было бы удивительного в ее презрении, если бы существовала лучшая и более правдивая, но отмечает, что никто из присутствующих не доказал, что следует жить иной жизнью. Наконец, он призывает их следовать за ним к справедливости и добродетели.