История Рима Теодора Моммзена

Введение

Трёхтомный литературный труд, опубликованный в 1854–1856 годах.

«История Рима» (Römische Geschichte) – многотомная история Древнего Рима, написанная Теодором Моммсеном (1817–1903). Первоначально изданная Reimer & Hirzel в Лейпциге в трёх томах в период с 1854 по 1856 год, работа посвящена Римской республике. Позднее была издана книга, посвящённая провинциям Римской империи. В 1992 году была опубликована ещё одна книга об Империи, реконструированная на основе конспектов лекций. Первоначальные три тома получили широкое признание сразу после публикации; фактически, «История Рима сделала Моммсена знаменитым в одночасье». Книга до сих пор читается и цитируется с определёнными оговорками, являясь наиболее известной работой плодовитого Моммсена. Эта работа была специально отмечена при присуждении Моммсену Нобелевской премии.

Бытие

В работе «История» Моммзен продолжил свои ранние достижения в изучении Древнего Рима. Он сам не планировал писать историю, но возможность представилась в 1850 году, когда он работал в Лейпцигском университете, занимая должность специального профессора права в возрасте тридцати двух лет. «Когда меня пригласили прочитать публичную лекцию в Лейпциге, я выступил с докладом о братьях Гракхах. Издатели Реймер и Хирцель присутствовали, и через два дня попросили меня написать «Римскую историю» для их серии». После увольнения из университета из-за революционной деятельности Моммзен принял предложение издательства «отчасти для обеспечения средств к существованию, а отчасти потому, что работа представляла для меня большой интерес». Издатели уточнили, что работа должна быть сосредоточена на событиях и обстоятельствах, избегая обсуждения исследовательской методологии. Хотя они, безусловно, хотели, чтобы уважаемая научная работа соответствовала их известной серии по истории, Карл Реймер и Соломон Хирцель также искали произведение с литературными достоинствами, которое было бы доступным и интересным для образованной публики. Как ученый, Моммзен активно участвовал в последних достижениях в области римских исследований. Однако у Моммсена также был опыт работы журналистом, что позволяло надеяться, что он сможет стать популярным автором научных трудов. «Настало время для такой работы, – писал Моммзен коллеге по римским исследованиям, – как никогда необходимо представить результаты наших изысканий более широкой аудитории».

Оригинал

Изначально "История" была задумана как пятитомное произведение, охватывающее римскую историю от её основания до императора Диоклетиана (284–305). Первые три тома, посвященные происхождению Рима и падению Республики, завершающиеся реформами Юлия Цезаря, были опубликованы в 1854, 1855 и 1856 годах под названием Römische Geschichte. Эти три тома действительно приобрели большую популярность. "Их успех был мгновенным". Здесь "профессиональный ученый" представил своим читателям прозу, отличавшуюся "такой энергией и живостью, таким вниманием к деталям в сочетании с широтой охвата, такой уверенностью в мастерском владении обширными знаниями". Особенно в третьем томе Моммсена, повествующем о том, как политический кризис в Римской Республике достиг своей наивысшей точки, "он писал с таким огнем воображения и эмоций, что это было почти неслыханно для научного труда. Здесь научная эрудиция сочеталась со стилистической силой романа". Эти первые три тома Römische Geschichte сохраняли свою популярность в Германии, при жизни Моммсена было издано восемь переизданий. После его смерти в 1903 году вышло еще восемь немецких изданий.

Поздние тома

Планировавшийся четвертый том, охватывающий римскую историю эпохи Империи, был отложен до завершения Моммсеном 15-томной работы по римским надписям. Эта задача требовала его услуг в качестве исследователя, писателя и редактора, что занимало Моммсена на протяжении многих лет. После неоднократных задержек предполагаемый четвертый том был окончательно заброшен или, по крайней мере, не опубликован; ранняя рукопись, возможно, была утрачена при пожаре. Несмотря на отсутствие "четвертого тома", к 1885 году Моммсен подготовил еще один том по древнеримской истории, посвященный имперским провинциям. В Германии эта работа была опубликована как пятый том его Römische Geschichte. В тринадцати главах Моммсен рассматривает различные провинции Римской империи, каждую как самостоятельный предмет. Здесь отсутствовало последовательное повествование о политических событиях, зачастую драматичных, как это было в популярном хронологическом изложении истории Римской республики в его первых трех томах. Английский перевод получил название "Провинции Римской империи от Цезаря до Диоклетиана". В 1992 году было издано "реконструированное" издание того, что могло бы стать недостающим "четвертым томом" Моммсена об Империи. Оно было основано на недавно обнаруженных конспектах лекций двух его студентов: Себастьяна Хенселя (отца) и Пола Хенселя (сына). Оба Хенселя записывали лекции о политике Римской империи, которые профессор Моммсен читал в Берлинском университете с 1882 по 1886 год. Александр Демандт обнаружил их в 1980 году в букинистическом магазине в Нюрнберге. Под редакцией Барбары Демандт и Александра Демандта по этим конспектам был создан "реконструированный" немецкий текст под названием Römische Kaisergeschichte.

На английском языке

Современные переводы на английский язык были результатом работы Уильяма Пурди Диксона, в то время профессора богословия в Университете Глазго. Первые три немецких тома (содержавшие пять "книг") были опубликованы в период с 1862 по 1866 год издательством R. Bentley & Son в Лондоне. На протяжении нескольких десятилетий профессор Диксон готовил последующие английские издания этого перевода, следуя за пересмотрами Моммсена на немецком языке. Всего было издано около ста изданий и перепечаток английского перевода. В 1958 году Д. А. Сондерс и Джон Х. Коллинз подготовили отрывки из двух последних "книг" трехтомной "Истории" для более краткой английской версии. Содержание было отобрано, чтобы выделить повествование Моммсена о социально-политической борьбе нескольких поколений, приведшей к падению Республики. Книга, снабженная новыми аннотациями и пересмотренным переводом, представляет собой сокращенное изложение, раскрывающее историческую хронологию. Скрупулезно показано, как Моммсен описывает серьезную политическую драму и проясняет ее последствия; книга завершается его пространным описанием нового государственного строя, намеченного Юлием Цезарем. Что касается "пятого тома" Моммсена 1885 года, посвященного римским провинциям, профессор доктор Диксон немедленно приступил к руководству его переводом. В 1886 году он был опубликован под названием "Провинции Римской империи. От Цезаря до Диоклетиана". Отсутствующий четвертый том Моммсена был реконструирован на основе студенческих заметок и опубликован в 1992 году под названием Römische Kaisergeschichte. Вскоре он был переведен на английский язык Клэр Кройзл как "История Рима при императорах".

Провинции

Провинции Римской империи (1885, 1886) содержат тринадцать глав, а именно: Северная Италия, Испания, Галлия, Германия, Британия, область Дуная, Греция, Малая Азия, Евфрат и Парфия, Сирия и Набатея, Иудея, Египет и африканские провинции. В целом, каждая глава описывает экономическую географию региона и его население, прежде чем переходит к рассмотрению того, как имперская власть приспосабливалась к его особенностям. В отношении северных областей часто подчеркивается военная администрация, тогда как на Востоке больше внимания уделяется культуре и истории. Примерно на четверти своей короткой "Предисловии" к "Провинциям" Моммзен комментирует упадок Рима, столицы: "Римское государство этой эпохи напоминает могучее дерево, основной ствол которого, в процессе упадка, окружен энергичными побегами, стремящимися вверх". Эти побеги и есть провинции, которые он здесь описывает.

Империя

Недостающий четвертый том Моммсена, реконструированный Барбарой Демандт и Александром Демандтом на основе записей лекций, был опубликован под названием Römische Kaisergeschichte в 1992 году. Таким образом, он появился спустя много лет после третьего тома (1856) и пятого (1885). Книга состоит из трех разделов примерно одинакового объема. Первый раздел организован хронологически по императорам: Август (44 г. до н.э. – 14 г. н.э.); Тиберий (14–37); Гай Калигула (37–41); Клавдий (41–54); Нерон (54–68); Год четырех императоров (68–69); Веспасиан (69–79). Главы второго раздела озаглавлены: "Общее введение"; "Внутренняя политика I"; "Войны на Западе"; "Войны на Дунае"; "Войны на Востоке"; "Внутренняя политика II". Третий раздел включает: "Общее введение"; "Государство и общество"; "История событий" [это самый объемный подраздел, организованный по императорам]: Диоклетиан (284–305); Константин (306–337); Сыновья Константина (337–361); Юлиан и Иовиан (355–364); Валентиниан и Валент (364–378); От Феодосия до Аларика (379–410). В этом восстановленном труде содержится богатый материал, позволяющий проследить путь великого историка. Однако, возможно, из-за того, что он основан на реконструированных студенческих лекциях, ему часто не хватает изящества литературной композиции и стиля, а также, безусловно, повествовательной силы оригинальных трех томов. Тем не менее, стоит помнить, что студенты, записывавшие эти лекции, сами были весьма образованными людьми, а один из слушателей и конспектировавших был уже зрелым отцом.

Комментарий I

Писатели описывают историю Моммсена как коренным образом изменившую предыдущие работы о Древнем Риме. Он использовал новые источники, например, древние надписи, чтобы получить новые знания. Он также писал в новом стиле. Однако сама его точка зрения была нова, являясь продуктом его жизни и эпохи, взглядом из Центральной Европы, сформированным XIX веком. С позиции нашей современной эпохи, взгляд XIX века представляется результатом, который сейчас кажется в некоторой степени искажённым. С другой стороны, взгляд каждого человека неизбежно включает в себя уникальное понимание.

Новые источники

За Моммсеном последовал историк Бартольд Нибур, который добился значительных успехов в римских исследованиях. Нибур поднял уровень научной работы и тем самым выявил недостаток строгости в более ранних трудах. Он настаивал на исследовании первоисточников. Своими проницательными вопросами он подверг сомнению сохранившуюся латинскую и греческую историческую литературу, особенно в отношении раннего Рима. Нибур тщательно отсеивал её, чтобы выделить то, что действительно отражало реальные события: свидетельства лиц, обладавших личным знанием, в отличие от вымыслов, созданных вне событий и содержащих сомнительную информацию, например, легенды или народные предания, тщательно перемешанные с мифами и фантазией. Он частично опирался на развивающуюся область источниковедения, чтобы по-новому взглянуть на старинные тексты. «Римская история» Нибура получила высокую оценку. Однако Моммсен превзошел Нибура. Моммсен стремился создать новую категорию материальных свидетельств, на основе которых можно было бы построить историю Рима, то есть в дополнение к литературе и искусству. Особое значение имели многочисленные сохранившиеся латинские надписи, часто на камне или металле. Также в число источников входили римские руины и разнообразные римские артефакты – от керамики и тканей до инструментов и оружия. Моммсен поощрял систематическое изучение этих новых источников в сочетании с продолжающимся развитием филологии и истории права. Значительная работа велась в этом направлении: надписи собирались и аутентифицировались, проводились раскопки на руинах и осуществлялось техническое исследование предметов. На основе согласованного синтеза этих разнородных исследований можно было создавать исторические модели. Такое моделирование предоставило бы историкам объективную основу, независимую от древних текстов, для определения их достоверности. Информация, содержащаяся в сохранившейся литературе, впервые могла быть надлежащим образом проверена на предмет правдивости и соответствующим образом оценена. «Через сравнительную лингвистику, нумизматику и эпиграфию Моммсен стремился создать корпус материалов, обладающих статусом архивных свидетельств и служащих для проверки повествований исторических писателей, таких как Ливий и Аппиан. Их повествования уже подвергались тщательному анализу со стороны более ранних ученых, среди которых наиболее значительным был Бартольд Георг Нибур (1776–1831). Метод Нибура заключался в применении принципов источниковедения для выявления противоречий в традиционном изложении, а затем в объяснении их с помощью моделей, разработанных на основе его собственного опыта, например, призыва в крестьянскую армию. Работа Моммсена была направлена на установление совершенно новых категорий доказательств для использования историками». Работа Моммсена сразу же получила широкое признание, но похвалы не были единодушными. «Публика приветствовала книгу с восторгом, а ученые свидетельствовали о её безупречной эрудиции, однако некоторые специалисты были недовольны тем, что старые гипотезы были отвергнуты». Моммсен опускает многие легенды об основании Рима и другие истории раннего периода, поскольку не находит независимых доказательств, подтверждающих их. Таким образом, он игнорировал научное направление, которое стремилось к согласованному взгляду, опираясь исключительно на древних авторов. Вместо этого «Римская история» Моммсена представляла лишь события, описанные в сохранившейся литературе, которые могли быть каким-либо образом сопоставлены с другими знаниями, полученными из других источников, например, из надписей, филологии или археологии. «Книга поразила и шокировала профессиональных ученых своим революционным подходом к туманным началам Рима, сметая старые легенды о царях и героях и вместе с ними сложную критическую структуру, выведенную из этих рассказов Бартольдом Нибуром, чья репутация великого мастера римской истории была тогда неприкосновенной. Она заменила критическую работу Нибура гораздо более глубоким анализом и более основательными выводами». Работа продолжается, конечно, в многопоколенной попытке современных исследователей понять, что можно законно извлечь из того, что осталось от древнего мира, включая труды древних историков. Осознание того, как подходить к древним свидетельствам, безусловно, является частью этой задачи.

Mommsen followed by a generation the historian Barthold Niebuhr, who had made significant advances in Roman studies. Niebuhr elevated the standards of scholarship and, in doing so, brought to light the lack of rigor of earlier work. He insisted on investigating the original sources. By his perceptive questioning, he challenged the surviving Latin and Greek historical literature, especially regarding earliest Rome. Niebuhr sifted it carefully in order to separate out what genuinely reflected the actual events: stories sourced in persons with personal knowledge, as opposed to inventions created apart from the event and containing suspect information, e. g., legend or folktales thoroughly scrambled with myth and fiction. He relied in part on the emerging field of source criticism to shed new light on the old writings. Niebuhr's Roman History was highly praised. Yet Mommsen outdid Niebuhr. Mommsen sought to create a new category of material evidence on which to build an account of Roman history, i. e., in addition to the literature and art. Of chief importance were the many surviving Latin inscriptions, often on stone or metal. Also included were the Roman ruins, and the various Roman artefacts ranging from pottery and textiles, to tools and weapons. Mommsen encouraged the systematic investigation of these new sources, combined with on going developments in philology and legal history. Much on going work was furthering this program: inscriptions were being gathered and authenticated, site work performed at the ruins, and technical examination make of the objects. From a coordinated synthesis of these miscellaneous studies, historical models might be constructed. Such modeling would provide historians with an objective framework independent of the ancient texts, by which to determine their reliability. Information found in the surviving literature then could be for the first time properly scrutinized for its truth value and accordingly appraised. "[T]hrough comparative linguistics, numismatics, and epigraphy, Mommsen was trying to create a body of material which had the status of archival evidence and which would serve as a control on the narratives of historical writers such as Livy and Appian. Their narratives had already been subjected to scrutiny by earlier scholars, of whom the most significant was Barthold Georg Niebuhr (1776–1831). Niebuhr's method had been to apply the principles of "Source Criticism" to unravel contradictions in the traditional account, and then to explain them by applying models developed in the light of his own experience, e. g., of conscription in a peasant society. Mommsen's work sought to establish entirely new categories of evidence for the use of the historian." The Mommsen's work won immediate, widespread acclaim, but the praise it drew was not unanimous. "While the public welcomed the book with delight and scholars testified to its impeccable erudition, some specialists were annoyed at finding old hypotheses rejected ." Mommsen omits much of the foundation legends and other tales of early Rome, because he could find no independent evidence to verify them. He thus ignored a scholarly field that was seeking a harmonized view using merely ancient writers. Instead Mommsen's Römische Geschichte presented only events from surviving literature that could be somehow checked against other knowledge gained elsewhere, e. g., from inscriptions, philology, or archaeology. "[The book] astonished and shocked professional scholars by its revolutionary treatment of the misty beginnings of Rome, sweeping away the old legends of the kings and heroes and along with them the elaborate critical structure deduced from those tales by Barthold Niebuhr, whose reputation as the grand master of Roman history was then sacrosanct. It replaced the critical work of Niebuhr with a far more penetrating criticism and a profounder body of inference." Work continues, of course, in the trans generational endeavor of moderns to understand what can legitimately be understood from what is left of the ancient world, including the works of the ancient historians. To be self aware of how the approach ancient evidence, of course, is included in the challenge.

Стиль романа

Были ученые, которые не одобряли его тон. «Это действительно работа политика и журналиста, а также ученого». До написания «Истории» Моммсен принимал участие в событиях во время волнений 1848 года в Германии, в год общеевропейских восстаний; он работал редактором периодического издания, связанного с политикой. Позже Моммсен стал членом прусского законодательного собрания и, в конечном итоге, рейхстага. Считается, что прозрачное сравнение Моммсеном античной и современной политики искажает действительность, а его лаконичный стиль носит журналистский характер, то есть не соответствует уровню, которого должен достичь профессиональный ученый. О своем модернистском подходе Моммсен писал: «Я хотел сбросить древних с фантастического пьедестала, на котором они предстают перед нами, и вернуть их в реальный мир. Именно поэтому консул должен был стать бургомистром». Что касается его предвзятости, Моммсен ответил: «Те, кто пережил исторические события, видят, что история ни создается, ни пишется без любви и ненависти». В ответ на обвинение в симпатиях к политической карьере Юлия Цезаря, Моммсен указал на коррупцию и неэффективность шаткой Республики: «Когда правительство не в состоянии управлять, оно теряет легитимность, и тот, кто обладает силой свергнуть его, имеет на это право». Он дополнительно пояснил, что роль Цезаря следует рассматривать как меньшее из двух зол. «Как организм лучше машины, так и любая несовершенная конституция, предоставляющая возможность свободного самоопределения большинству граждан, бесконечно лучше самого гуманного и удивительного абсолютизма, ибо одно – живое, а другое – мертво». Таким образом, Империя, лишенная жизненных сил, не сможет удержаться, подобно дереву без сока.

Римские партии

Только в одном важном аспекте, – утверждают Сандерс и Коллинз, – Моммзен допустил серьезную ошибку. Они отмечают, что «большинство» ученых критиковали Моммзена за его изображение римской партийной системы в период поздней Республики. Они охотно признают, что Сенат был доминирован ядром «аристократов» или «олигархии», которые также почти монополизировали высшие государственные должности, например, консулат, посредством родственных связей, брачных союзов, богатства или коррупции. Таких «людей можно считать «партией» в том смысле, что у них, по крайней мере, была общая точка зрения – упорный консерватизм». Они безуспешно соперничали друг с другом за государственные «почести» и личную выгоду, «формируя клики и интриги, что по сути являлось частной игрой». Такое «безвластие» в Сенате подрывало Рим, вызывая длительные обиды и несправедливость, которые «порождали спорадическое, а иногда и массовое и отчаянное сопротивление. Но оппозиция никогда не была организована в партию. Не было четкой политической традиции, проходящей от братьев Гракхов через Мария к Цезарю». Классицист Лили Росс Тейлор рассматривает этот вопрос следующим образом. Цицерон, говоря об этих двух соперничающих политических группах, постоянно использовал латинское слово partes [английское "parties"]. Цицерон (106–43 гг. до н.э.) был ключевой фигурой в римской политике и написал множество трудов о ней. Различая эти две группы, он использовал латинские термины optimates для сторонников сенатской знати и populares для элитных сторонников простого народа. Она ссылается на римских историков Саллюста (86–34 гг. до н.э.) и Ливия (59 г. до н.э. – 17 г. н.э.) в качестве частичного подтверждения, а также на более поздних авторов – Плутарха (ок. 46–120 гг. н.э.), Аппиана (ок. 95–165 гг. н.э.) и Диона (ок. 155–235 гг. н.э.), и еще позже – Макиавелли (1469–1527 гг.). Эти соперничающие политические группы, как утверждает профессор Тейлор, были довольно аморфными, как прекрасно знал Моммзен. На самом деле, когда Моммзен писал свою «Римскую историю» (1854–1856 гг.), политические партии в Европе и Америке также, как правило, были аморфными, сравнительно неорганизованными и нечеткими, лишенными партийной лояльности и часто не имеющими программ. Однако в XX веке современные партии стали лучше организованными, с устойчивой политикой, поэтому их сравнение с Древним Римом становится все более сомнительным. Она описывает Моммзена: «Теодор Моммзен представил партийную политику поздней [римской] Республики в терминах борьбы своего времени между либерализмом и реакцией, победившей в 1848 году. Моммзен отождествлял римских оптиматов с ненавистными прусскими юнкерами и объединился с Цезарем против них. Но он полностью признавал отсутствие принципов или программы у популяров. Он хорошо понимал аморфный характер римских «партий». Партии, которые он знал в Пруссии и других немецких государствах, были почти столь же аморфными». Как продолжает профессор Тейлор, с тех пор, как Моммзен писал, партийные «списки» и партийные «линии» стали более дисциплинированными, и «значение слова «партия» претерпело радикальные изменения. Таким образом, термины «оптиматская» и «популярная» партия вводят современного читателя в заблуждение. В последнее время высказываются протесты против приписывания партий Риму. Эти протесты зашли слишком далеко». То есть, вышеупомянутые разделения были сильными и определяли политическую жизнь в последний век Римской Республики.

"In only one important aspect", Saunders and Collins hold, "did Mommsen fall into serious error." They note that 'most' scholars have faulted Mommsen for his depiction of the Roman party system during the late Republic. They readily admit that the Senate was dominated by a hardcore of 'aristocrats' or the 'oligarchy', who also nearly monopolized the chief offices of government, e. g., consul, by means of family connection, marriage alliance, wealth, or corruption. Such "men may be said to have formed a 'party' in the sense that they had at least a common outlook—stubborn conservatism." They contended vainly among themselves for state 'honors' and personal greed, "forming cliques and intrigues in what amounted to a private game". Such Senate 'misrule' subverted Rome, causing prolonged wrongs and injustice that "aroused sporadic and sometimes massive and desperate opposition. But the opposition was never organized into a party. [T]here was no clear political tradition running from the Gracchi through Marius to Caesar." The classicist Lily Ross Taylor addresses this issue, as follows. Cicero, to refer to these two rival political groups, continually used the Latin word partes [English "parties"]. Cicero (106–43) was a key figure in Roman politics who wrote volumes about it. In distinguishing the two groups, he employed the Latin terms optimates for proponents of the Senate nobility and populares for elite proponents of the popular demos or commoners. She points to the Roman historians Sallust (86–34) and Livy (59 BC AD 17) for partial confirmation, as well as to later writers Plutarch (c.46–120), Appian (c.95 c.165), and Dio (c.155 c.235), and later still Machiavelli (1469–1527). These rival political groups, Prof. Taylor states, were quite amorphous, as Mommsen well knew. In fact when Mommsen wrote his Romische Geschichte (1854–1856) political parties in Europe and America were also generally amorphous, being comparatively unorganized and unfocused, absent member allegiance and often lacking programs. Yet in the 20th century modern parties grew better organized with enduring policies, so that their comparison with ancient Rome has become more and more tenuous. She describes Mommsen:

"Theodor Mommsen presented party politics of the late [Roman] republic in terms of the strife of his own day between liberalism and the reaction that won the battle in 1848. Mommsen identified the Roman optimates with the hated Prussian Junkers and aligned himself with Caesar against them. But he fully recognized the lack of principle or program among the populares. He well understood the amorphous character of the Roman 'parties'. The parties that he knew in Prussia and in other German states were almost equally amorphous." As Prof. Taylor continues, since Mommsen's wrote modern party 'tickets' and party 'lines' have grown more disciplined, and "the meaning of party had undergone a radical change. Thus the terms 'optimate' and 'popular' party are misleading to the modern reader. [¶] Lately there has been protest against the attribution of parties to Rome. The protest has gone too far." That is, the above stated divisions were strong and constellated politics during the last century of the Roman Republic.

Революция

В 1961 году британский историк Эдвард Халлетт Карр опубликовал свою книгу «Что такое история?», которая быстро приобрела известность. В ней Карр высказал предположение, что сама природа исторического письма неизбежно заставит историков предстать перед читателями как «пленники», обусловленные контекстом своей эпохи и культуры. Как следствие, каждое поколение ощущает потребность переосмысливать историю, чтобы она лучше соответствовала собственному положению, своей точке зрения. Для иллюстрации своей мысли Карр в качестве примеров выбрал ряд авторитетных историков, среди которых был Теодор Моммзен. Таким образом, Карр сообщает нам, что многотомный труд Моммзена «Римская история» (Лейпциг, 1854–1856) может многое рассказать проницательному современному историку о Германии середины XIX века, хотя формально он посвящен Древнему Риму. Важным недавним событием в Германии был провал революции 1848–1849 годов, в то время как в «Римской истории» Моммзена повествование о Республике завершается революционным появлением сильной исполнительной власти в лице Юлия Цезаря. Карр выдвигает следующее предположение: «Моммзен был пронизан ощущением необходимости сильного лидера, способного навести порядок после неудачи немецкого народа в реализации своих политических устремлений; и мы никогда не сможем по-настоящему оценить его историю, пока не осознаем, что его известная идеализация Цезаря является продуктом этого стремления к сильному человеку, способному спасти Германию от разорения, и что юрист-политик Цицерон, этот неэффективный болтун и нерешительный промедлитель, словно сошел со страниц дебатов в Пауликирхе во Франкфурте в 1848 году». Сам Моммзен охотно согласился с таким наблюдением, не протестуя и не отрицая его. Он добавил: «Я хотел низвести древних с их фантастического пьедестала, на котором они предстают в реальном мире. Поэтому консулу пришлось стать бургомистром. Возможно, я зашел слишком далеко, но мои намерения были вполне благородными». Помимо анализа Моммзена, Карр обращается также к «Истории Греции» Джорджа Грота (1846–1856) и утверждает, что она должна раскрывать не только Древнюю Грецию, но и Англию того времени. Таким образом, о книге Грота Карр замечает: «Грот, просвещенный радикальный банкир, писавший в 1840-х годах, воплотил устремления растущего и политически прогрессивного британского среднего класса в идеализированной картине афинской демократии, в которой Перикл предстает в образе реформатора в духе Бентама, а Афины обретают империю в порыве рассеянности. Не будет, пожалуй, преувеличением предположить, что пренебрежение Грота проблемой рабства в Афинах отражало неспособность группы, к которой он принадлежал, столкнуться с проблемой нового английского рабочего класса, занятого на фабриках». «Я не считаю это возмутительным парадоксом, – пишет Карр, – если кто-то скажет, что «История Греции» Грота может рассказать нам не меньше о мышлении английских философских радикалов в 1840-х годах, чем об афинской демократии в V веке до н.э.». Профессор Карр признает, что вдохновение для этих размышлений он черпал у философа Р. Г. Коллингвуда. Робин Коллингвуд, профессор Оксфорда начала XX века, стремился создать философию истории, в которой история оставалась бы суверенной дисциплиной. В ходе работы над этим проектом он тщательно изучал итальянского философа и историка Бенедетто Кроче (1866–1952). Коллингвуд писал о Кроче в своем эссе 1921 года: «Кроче показывает, как Геродот, Ливий, Тацит, Грот, Моммзен, Тьерри и другие писали с субъективной точки зрения, так, что их личные идеалы и чувства окрашивали всю их работу и в некоторых случаях искажали ее. Если это так, то кто написал подлинную историю, историю, не затронутую точкой зрения и идеалами? Очевидно, никто. История, чтобы существовать, должна быть увиденной, и увиденной кем-то, с чьей-то точки зрения. Но это не обвинение в адрес какой-либо конкретной школы историков; это закон нашей природы». Подводя итог, Эдвард Карр представляет здесь свои интересные разработки относительно теорий, предложенных Бенедетто Кроче и впоследствии развитых Робином Коллингвудом. При этом Карр не обвиняет Моммзена или любого другого упомянутого им историка в ошибочных взглядах или недостатках. Скорее, любые подобные ошибки и недостатки присущи всему историческому письму в целом. Как утверждает Коллингвуд, «единственный надежный способ избежать ошибок – это отказаться от поиска истины». Тем не менее, эта линия мысли, а также приведенные примеры и иллюстрации того, как Германия Моммзена могла повлиять на его историю Древнего Рима, проливают свет как на сам процесс, так и на его результат.

In 1961 the British historian Edward Hallett Carr published his What is History?, which became well known. Therein Carr conjectured that the very nature of writing history will cause historians as a whole to reveal themselves to their readers as 'prisoners' subject to the context of their own age and culture. As a consequence, one may add, every generation feels the need to rewrite history so that it better fits their own situation, their point of view. To illustrate his point here, Carr selected as exemplars a number of well regarded historians, among them being Theodore Mommsen. Accordingly, Carr informs us that Mommsen's multivolume work Römische Geschichte (Leipzig 1854–1856) may tell the perceptive modern historian much about mid 19th century Germany, while it is presenting an account of ancient Rome. A major recent event in Germany was the failure of the 1848–1849 Revolution, while in Mommsen's Roman History his narration of the Republic draws to a close with the revolutionary emergence of a strong state executive in the figure of Julius Caesar. Carr conjectures as follows. "Mommsen was imbued with the sense of need for a strong man to clean up the mess left by the failure of the German people to realize its political aspirations; and we shall never appreciate its history at its true value until we realize that his well known idealization of Caesar is the product of this yearning for the strong man to save Germany from ruin, and that the lawyer politician Cicero, that ineffective chatterbox and slippery procrastinator, has walked straight out of the debates of the Paulikirche in Frankfurt in 1848." Far from protesting or denying such an observation, Mommsen himself readily admitted it. He added, "I wanted to bring down the ancient from their fantastic pedestal on which they appear in the real world. That is why the consul had to become the burgomaster. Perhaps I have overdone it; but my intention was sound enough." Alongside Carr on Mommsen, Carr likewise approaches George Grote's History of Greece (1846–1856) and states that it must also reveal that period's England as well as ancient Greece. Thus about Grote's book Carr conjectures. "Grote, an enlightened radical banker writing in the 1840s, embodied the aspirations of the rising and politically progressive British middle class in an idealized picture of Athenian democracy, in which Pericles figured as a Benthamite reformer, and Athens acquired an empire in a fit of absence of mind. It may not be fanciful to suggest that Grote's neglect of the problem of slavery in Athens reflected the failure of the group in which he belonged to face the problem of the new English factory working class. "I should not think it an outrageous paradox", writes Carr, "if someone were to say that Grote's History of Greece has quite as much to tell us about the thought of the English philosophical radicals in the 1840s as about Athenian democracy in the fifth century B. C." Prof. Carr credits the philosopher R. G. Collingwood as being his inspiration for this line of thinking. Robin Collingwood, an early 20th century Oxford professor, worked at building a philosophy of history, wherein history would remain a sovereign discipline. In pursuing this project he studied extensively the Italian philosopher and historian Benedetto Croce (1866–1952). Collingwood wrote on Croce, here in his 1921 essay. "Croce shows how Herodotus, Livy, Tacitus, Grote, Mommsen, Thierry, and so forth, all wrote from a subjective point of view, wrote so that their personal ideals and feelings coloured their whole work and in parts falsified it. Now, if this is so, who wrote real history, history not coloured by points of view and ideals? Clearly no one. History, to be, must be seen, and must be seen by somebody, from somebody's point of view. But this is not an accusation against any particular school of historians; it is a law of our nature." In summary, Edward Carr here presents his interesting developments regarding the theories proposed by Benedetto Croce and later taken up by Robin Collingwood. In doing so Carr does not allege mistaken views or fault specific to Mommsen, or to any of the other historians he mentions. Rather any such errors and faults would be general to all history writing. As Collingwood states, "The only safe way of avoiding error is to give up looking for the truth." Nonetheless, this line of thought, and these examples and illustrations of how Mommsen's Germany might color his history of ancient Rome, are illuminating concerning both the process and the result.

Цезарь

Фигура Юлия Цезаря (100–44) остается предметом споров среди историков и исследователей Древнего Рима. Моммзен видел в нем лидера с особым даром к организации и преобразованию города-государства, который стал править средиземноморским миром. Цезарю противостояла олигархия аристократических семей, оптиматов, доминировавших в Сенате и почти монополизировавших государственные должности, извлекавших выгоду из коррупции и эксплуатировавших иностранные завоевания. Они препятствовали переменам, необходимым времени, подавляя или перекупая, порой с применением насилия, тех, кто продвигал прогрессивные программы. Несмотря на опасную нестабильность государства и частые беспорядки в городе, оптиматы опирались на свое наследие римских традиций. Цезарь происходил из старой знати, но родился в семье, уже сочувствовавшей популярам, то есть сторонникам конституционных изменений. Поэтому карьера Цезаря была связана с борьбой за новый порядок, и, не найдя возможности для мирного решения, он выдвинулся как военачальник, чьи военные успехи способствовали политическим переменам. Однако обе стороны в этой долгой борьбе имели неоднозначную историю, отмеченную насилием и коррупцией. Моммзен также отмечал и сообщал о "Цезаре-гуляке, Цезаре-заговорщике и Цезаре, проложившем путь к абсолютизму последующих веков". Некоторые современные исследователи разделяют точку зрения оптиматов, считая, что Цезарь сыграл пагубную роль в падении Республики, чьи институты еще не исчерпали свой потенциал. Напротив, падение Республики привело к установлению угнетающей Империи, чьи "божественные" правители обладали неограниченной властью. Отношение к Юлию Цезарю как к злодею разделяли, конечно, его убийцы, большинство из которых также принадлежали к знати. Такого мнения придерживался и Марк Туллий Цицерон (106–43), выдающийся политик и писатель классического Рима. По мнению некоторых, после убийства Цезаря Цицерон спас свою непостоянную политическую карьеру, заняв четкую позицию в защиту Республики. Среди противников Цезаря выделялся Марк Порций Катон Утический (95–46), долгое время возглавлявший оптиматов, сторонников республиканской аристократии, против популяров и, в частности, против Юлия Цезаря. В эпоху Империи стоик Катон стал символом утраченной республиканской добродетели. Тем не менее даже его злейшие враги признавали гений Цезаря; многие заговорщики были ему обязаны своими успехами. "Брут, Кассий и другие, подобно Цицерону, присоединившиеся к заговору, действовали не из ненависти к Цезарю, а из стремления уничтожить его господство". Впрочем, заговор не привел к восстановлению Республики. Свободы аристократа мало что значили для народа, армии или даже всадников; его убийцы "не смогли уловить истинный пульс республики". Современные историки могут видеть обе стороны вопроса, подобно тому, как это делает профессиональный историк. Существует значительная разница в контексте между, скажем, американским и немецким историком 1850-х годов, когда в 1848 году граждане предприняли спонтанную и бессвязную попытку направить немецкую политику к свободной и объединенной стране, которая была подавлена знатью. Философ Робин Коллингвуд (1889–1943) разработал тонкое понимание истории, согласно которому каждый человек исследует прошлое, чтобы создать свое собственное истинное понимание уникального культурного наследия. Хотя объективность остается важным условием, каждый неизбежно извлекает из вселенной человеческой истины свою внутреннюю правду. Это отражает существенные ограничения в способности каждого человека познать все стороны истории. В определенной степени эти ограничения действуют и на историка. Коллингвуд пишет: "Это не сводит историю к чему-то произвольному или прихотливому. Она остается подлинным знанием. Как такое возможно, если мои мысли о Юлии Цезаре отличаются от мыслей Моммзена? Не должен ли один из нас ошибаться? Нет, потому что объект исследования различен. Мой исторический объект – это мое собственное прошлое, а не прошлое Моммзена. Мы с Моммзеном имеем много общего, и во многом разделяем общее прошлое; но поскольку мы разные люди, представители разных культур и разных поколений, у нас разное прошлое. Наши взгляды на Юлия Цезаря должны отличаться, возможно, незначительно, но ощутимо. Это отличие не произвольно, поскольку я могу видеть – или должен быть в состоянии видеть – что на его месте, отбросив (вновь) все вопросы об ошибках, я пришел бы к его выводам". Современный историк Древнего Рима, отражая общепринятую точку зрения ученых, заключает в своей высоко оцененной биографии Юлия Цезаря: "Когда они убили его, его убийцы не поняли, что устранили лучший и наиболее дальновидный ум в своем классе".

The figure of Julius Caesar (100–44) remains controversial among historians and students of ancient Rome. Mommsen saw in him a leader with a special gift for organizing and transforming the city state, which had come to rule the Mediterranean world. Caesar was opposed by an oligarchy of aristocratic families, the optimates, who dominated the Senate and nearly monopolized state offices, who profited by the city's corruption and exploited the foreign conquests. They blocked the change necessitated by the times, stifling or coopting, at times by violence, any who advanced progressive programs. Although the state was dangerously unsteady, and the city often rent by armed mobs, the optimates rested on their heritage of the Roman tradition. Caesar sprang from the heart of this old nobility, yet he was born into a family which had already allied itself with the populares, i. e., those who favored constitutional change. Hence Caesar's career was associated with the struggle for a new order and, failing opportunity along peaceful avenues, he emerged as a military leader whose triumph at arms worked to advance political change. Yet both parties in this long struggle had checkered histories of violence and corruption. Mommsen, too, recognized and reported "Caesar the rake, Caesar the conspirator, and Caesar the groundbreaker for later centuries of absolutism." Some moderns follow the optimate view that it was a nefarious role that Caesar played in the fall of the Republic, whose ruling array of institutions had not yet outlived their usefulness. To the contrary, the Republic's fall ushered in the oppressive Empire whose 'divine' rulers held absolute power. Julius Caesar as villain was an opinion shared, of course, by his knife wielding assassins, most of whom were also nobility. Shared also without shame by that epitome of classical Roman politics and letters, Marcus Tullius Cicero (106–43). For some observers, following Caesar's assassination Cicero saved his rather erratic career in politics by his high profile stand in favor of the Republic. Also strong among Caesar's opponents was Marcus Porcius Cato Uticensis (95–46), who had long led the opimates, supporters of the republican aristocracy, against the populares and in particular against Julius Caesar. During the Imperial era the stoic Cato became the symbol of lost republican virtue. Nonetheless, even deadly foes could see the bright genius of Caesar; indeed, many conspitators were his beneficiaries. "Brutus, Cassius and the others who, like Cicero, attached themselves to the conspiracy acted less out of enmity to Caesar than out of a desire to destroy his dominatio." Too, the conspiracy failed to restore the Republic. An aristocrat's libertas meant very little to the population: the people, the armies, or even the equestrians; his assassins "failed to grasp the real pulse of the respublica." Moderns may be able to see both sides of the issue, however, as an historian might. Indeed, there exists a great difference in context between, say, an American, and a German historian of the 1850s, where during 1848 citizens had made a rather spontaneous, incoherent effort to move German politics toward a free and unified country: it was crushed by the nobility. The philosopher Robin Collingwood (1889–1943) developed a nuanced view of history in which each person explores the past in order to create his or her own true understanding of that person's unique cultural inheritance. Although objectivity remains crucial to the process, each will naturally draw out their own inner truth from the universe of human truth. This fits the stark limitations on each individual's ability to know all sides of history. To a mitigated extent these constraints work also on the historian. Collingwood writes:

"This does not reduce history to something arbitrary or capricious. It remains genuine knowledge. How can this be, if my thoughts about Julius Caesar differ from Mommsen's? Must not one of us be wrong? No, because the object differs. My historical [object] is about my own past, not about Mommsen's past. Mommsen and I share in a great many things, and in many respects we share in a common past; but in so far as we are different people and representatives of different cultures and different generations we have different pasts. [O]ur views of Julius Caesar must differ, slightly perhaps, but perceptibly. This difference is not arbitrary, for I can see—or ought to be able to see—that in his place, apart (once more) from all questions of error, I should have come to his conclusions." A modern historian of ancient Rome echoes the rough, current consensus of academics about this great and controversial figure, as he concludes his well regarded biography of Julius Caesar: "When they killed him his assassins did not realise that they had eliminated the best and most far sighted mind of their class."

Четвертый том

Моммсен упомянул о планируемом издании четвертого тома, посвященного Римской империи. Благодаря огромной популярности первых трех томов, на протяжении десятилетий сохранялся значительный интерес и ожидания относительно выхода этого четвертого тома. Однако при жизни Моммсена он так и не был опубликован. В результате отсутствие этого четвертого тома побудило многих исследователей строить предположения о причинах, по которым он не был завершен. Параллельно эти размышления помогали определить место Теодора Момсена в ряду выдающихся историков XIX и XX веков. Касаясь вопроса о том, почему "Моммсен не смог продолжить свою историю после падения республики", Карр писал: "В период его активной деятельности проблема последствий прихода к власти сильного лидера еще не была актуальной. Ничто не побуждало Момсена перенести эту проблему на римскую действительность, и история империи осталась не написанной".

Разум

Благодаря экспертным знаниям Момсена в различных областях, он "знает, как очевидец, поскольку такое глубокое понимание помещает его в положение современника [эпохи]. [В результате он испытывает] уверенность, которую не может объяснить, подобно суждению государственного деятеля или проницательного предпринимателя, формирующего свои взгляды посредством процессов, которые он не пытается анализировать". Хотя Момсен не прибегает к "прорицаниям" Нибура, его подход ставит вопрос о том, допустимо ли использовать дискретную и контролируемую "интерстициальную проекцию", обеспечиваемую тщательным мониторингом результатов впоследствии. Не приводит ли такое использование к утрате претензий на "объективность"? Называемые интуицией, основанной на эрудиции, практики подобных методов уязвимы к резкой критике в отношении добросовестности их науки. Признание подобных слабостей может также включать оценку необходимого мастерства и качества полученного результата.

Хвала

Работа Моммсена продолжает привлекать взыскательного и широкого круга читателей. В своем введении Со́ндерс и Ко́ллинз выражают свое восхищение Моммсеном и его вкладом в изучение древнеримской истории: «Теодор Моммсен (1817–1903) был величайшим историком античности своего или нашего столетия. Его единственным соперником в любой эпохе был Эдвард Гиббон, чей монументальный труд «История упадка и разрушения Римской империи» скорее дополняет, чем соперничает с блестящим описанием Римской республики, созданным Моммсеном». В одном из энциклопедических справочников говорится: «Моммсен не имел себе равных, будучи выдающимся антикваром, юристом, историком политической и социальной жизни. Он сочетал в себе силу скрупулезного исследования с уникальным даром к смелым обобщениям». Об «Истории Рима» всемирно известный историк Арнольд Дж. Тойнби пишет: «Моммсен создал великую книгу, которая, несомненно, навсегда останется в числе шедевров западной исторической литературы». Г. П. Гуч дает следующую оценку «Истории Рима» Моммсена: «Его безошибочное чувство стиля, широта знаний, пульсирующая жизненная сила и яркая образность портретов произвели неизгладимое впечатление на каждого читателя». «Это было творение гения и страсти, плод юности, и оно столь же свежо и актуально сегодня, как и при написании».

Нобелевская премия 1902 года

В 1902 году профессор Теодор Моммсен стал вторым человеком, удостоенным Нобелевской премии по литературе, учрежденной в предыдущем году. Это мировое признание было ему присуждено с "особым упоминанием" его труда Römische Geschichte. В решении о награждении он назван "величайшим из ныне живущих мастеров исторического письма". Премия была вручена спустя почти пятьдесят лет после первой публикации работы. Награда пришлась на последний год жизни автора (1817–1903). Это единственный случай, когда Нобелевская премия по литературе была присуждена историку в строгом смысле этого слова. Однако впоследствии Нобелевская премия по литературе была вручена философу (1950) с упоминанием "истории идей", а также политическому деятелю (1953) за речи и произведения, включая "историю современности", и Нобелевская мемориальная премия – за две работы по "экономической истории" (1993). Тем не менее, многотомная "История Рима" Моммсена остается уникальным явлением в нобелевском контексте. В 1911 году в "Британской энциклопедии", авторитетном, но при этом "бескомпромиссно критичном источнике", отмечалось: "Моммсен, выдающийся антиквар, юрист, политический и социальный историк, дожил до времени, когда среди исследователей римской истории у него были ученики, последователи и критики, но не было равных. Он сочетал в себе способность к скрупулезному исследованию с редким даром смелых обобщений и умением прослеживать влияние мысли на политическую и социальную жизнь". Британский историк Г. П. Гуч, написавший в 1913 году, спустя одиннадцать лет после присуждения Моммсену Нобелевской премии, дал следующую оценку его "Римской истории": "Ее безошибочное чувство стиля, многогранность знаний, пульсирующая жизненная сила и венецианская колоритность портретов оставили неизгладимое впечатление на каждого читателя". "Это был труд гения и страсти, созданный молодым человеком, и он столь же свеж и актуален сегодня, как и при написании". О "Истории Рима" другой британский историк, Арнольд Тойнби, писал в 1934 году, в начале своей 12-томной всемирной истории: "Моммсен создал великую книгу [Römische Geschichte], которая, безусловно, навсегда останется в числе шедевров западной исторической литературы".

In 1902 Professor Theodor Mommsen became the second person to be awarded the Nobel Prize for Literature, which had been inaugurated the preceding year. This world recognition was given him with "special reference" to the Römische Geschichte. The commendation called him "the greatest living master of the art of historical writing." The award came nearly fifty years after the first appearance of the work. The award also came during the last year of the author's life (1817–1903). It is the only time thus far that the Nobel Prize for Literature has been presented to a historian per se. Yet the literary Nobel has since been awarded to a philosopher (1950) with mention of an "intellectual history", and to a war time leader (1953) for speeches and writings, including a "current events history", plus a Nobel Memorial Prize has been awarded for two "economic histories" (1993). Nonetheless Mommsen's multi volume The History of Rome remains in a singular Nobel class. The 1911 Encyclopædia Britannica, a well regarded reference yet nonetheless "a source unsparingly critical", summarizes: "Equally great as antiquary, jurist, political and social historian, Mommsen lived to see the time when among students of Roman history he had pupils, followers, critics, but no rivals. He combined the power of minute investigation with a singular faculty for bold generalization and the capacity for tracing out the effects of thought on political and social life." The British historian G. P. Gooch, writing in 1913, eleven years after Mommsen's Nobel prize, gives us this evaluation of his Römisches Geschichte: "Its sureness of touch, its many sided knowledge, its throbbing vitality and the Venetian colouring of its portraits left an ineffaceable impression on every reader." "It was a work of genius and passion, the creation of a young man, and is as fresh and vital to day as when it was written." About The History of Rome another British historian Arnold J. Toynbee in 1934 wrote, at the beginning of his own 12 volume universal history, "Mommsen wrote a great book, [Römisches Geschichte], which certainly will always be reckoned among the masterpieces of Western historical literature."