Тайна похищения Элизабет Кэннинг: между правдой и ложью

Введение

Элизабет Кэннинг (в замужестве Трит; 17 сентября 1734 – июнь 1773) – английская служанка, заявившая о том, что была похищена и удерживалась против своей воли в стоге сена почти месяц. В конечном итоге она стала центральной фигурой одной из самых известных английских криминальных тайн XVIII века. Она исчезла 1 января 1753 года и вернулась почти через месяц в дом своей матери в Алдерманбери, в Сити Лондона, изможденная и в "жалком состоянии". После допроса друзьями и соседями, она была допрошена местным олдерменом, который затем выдал ордер на арест Сусанны Уэллс, женщины, проживавшей в доме, где предположительно удерживалась Кэннинг. В доме Уэллс в Энфилд-Уош Кэннинг опознала Мэри Сквайрс как еще одну из своих похитительниц, что привело к аресту и заключению под стражу Уэллс и Сквайрс. Лондонский магистрат Генри Филдинг включился в дело, заняв сторону Кэннинг. Были произведены дальнейшие аресты и взяты показания нескольких свидетелей, в результате чего Уэллс и Сквайрс были в конечном итоге осуждены и признаны виновными – Сквайрс по более тяжкому и потенциально караемому смертной казнью обвинению в краже. Однако судья Криспа Гаскойна, лорд-мэр Лондона, остался недоволен вердиктом и начал собственное расследование. Он беседовал со свидетелями, чьи показания указывали на то, что Сквайрс и ее семья не могли похитить Кэннинг, и допросил нескольких свидетелей обвинения, некоторые из которых отказались от своих прежних показаний. Он приказал арестовать Кэннинг, после чего она была осуждена и признана виновной в лжесвидетельстве. Сквайрс была помилована, а Кэннинг приговорена к месяцу тюремного заключения и семи годам ссылки. Дело Кэннинг разделило общество на две группы сторонников: "каннингитов" – поддерживающих Кэннинг, и "египтян" – поддерживающих Сквайрс. Гаскойна подвергалась открытым оскорблениям и нападениям на улице, а заинтересованные авторы вели ожесточенную полемику о судьбе молодой и часто несговорчивой служанки. Она умерла в Уэзерсфилде, штат Коннектикут, в 1773 году, но тайна, окружающая ее исчезновение, остается нераскрытой.

English maidservant who claimed to have been kidnapped

Elizabeth Canning (married name Treat; 17 September 1734 – June 1773) was an English maidservant who claimed to have been kidnapped and held against her will in a hayloft for almost a month. She ultimately became central to one of the most famous English criminal mysteries of the 18th century. She disappeared on 1 January 1753 and returned almost a month later to her mother's home in Aldermanbury in the City of London, emaciated and in a "deplorable condition". After being questioned by concerned friends and neighbours, she was interviewed by the local alderman, who then issued an arrest warrant for Susannah Wells, the woman who occupied the house in which Canning was supposed to have been held. At Wells' house in Enfield Wash, Canning identified Mary Squires as another of her captors, prompting the arrest and detention of both Wells and Squires. London magistrate Henry Fielding became involved in the case, taking Canning's side. Further arrests were made and several witness statements were taken, and Wells and Squires were ultimately tried and found guilty—Squires of the more serious and potentially capital charge of theft. However, Crisp Gascoyne, trial judge and Lord Mayor of London, was unhappy with the verdict and began his own investigation. He spoke with witnesses whose testimony implied that Squires and her family could not have abducted Canning, and he interviewed several of the prosecution's witnesses, some of whom recanted their earlier testimony. He ordered Canning's arrest, following which she was tried and found guilty of perjury. Squires was pardoned, and Canning sentenced to one month's imprisonment and seven years of transportation. Canning's case pitted two groups of believers against one another: the pro Canning "Canningites", and the pro Squires "Egyptians". Gascoyne was openly abused and attacked in the street, while interested authors waged a fierce war of words over the fate of the young, often implacable maid. She died in Wethersfield, Connecticut in 1773, but the mystery surrounding her disappearance remains unsolved.

Предыстория

Кеннинг родилась 17 сентября 1734 года в Сити, Лондон, старшей из пяти детей, доживших до взрослого возраста, у Уильяма (плотника) и Элизабет Кеннинг. Семья жила в двух комнатах в Алдерманбери Постерн (северное продолжение Алдерманбери, которое ранее шло от проходных ворот на Лондонской стене до Фор-стрит; сейчас этого места не существует) в Лондоне. Алдерманбери был респектабельным, но не особенно богатым районом. Кеннинг родилась в бедности. Её отец умер в 1751 году, и её мать с четырьмя детьми делили двухкомнатное жильё с Джеймсом Лордом, подмастерьем. Лорд занимал переднюю комнату, а семья Кеннинг жила в задней. Её образование ограничивалось несколькими месяцами в школе письма, а в возрасте 15 или 16 лет она работала служанкой в доме соседнего трактирщика Джона Уинтлбери, который считал её честной, но робкой девушкой. С октября 1752 года она жила в соседнем доме плотника Эдварда Лиона, который разделял мнение Уинтлбери о молодой служанке. Кеннинг описывали как полнотелую 18-летнюю девушку ростом около 5 футов (1,5 метра) с лицом, изъеденным оспой, длинным прямым носом и широко посаженными глазами.

Исчезновение

Каннинг исчезла 1 января 1753 года. В тот день у неё не было работы, поэтому она проводила время с семьёй и планировала пойти за покупками с матерью после посещения тёти и дяди (Алисы и Томаса Колли), но передумала и осталась с ними на вечер. Около 9 вечера, сопровождаемая тётей и дядей на большей части пути, она отправилась домой в Альдерманбери. Когда она не вернулась в комнату к Эдварду Лайону, её работодатель дважды ходил искать её к матери. Миссис Кэннинг послала своих троих других детей в Мурфилдс на поиски, а Джеймс Лорд отправился к Колли, которые сообщили, что оставили Элизабет около 9:30 вечера возле церкви Олдгейт в Хаундситче. На следующее утро миссис Кэннинг также поехала к дому Колли, но безуспешно – Элизабет по-прежнему не было. Соседей спрашивали, не знают ли они, где она может быть, и недели шли, пока миссис Кэннинг искала дочь в окрестностях, а её родственники прочесывали город. В газетах было размещено объявление, в церквях и собраниях читали молитвы, но кроме сообщения о "женском крике" из кэб 1 января, никаких улик, проливающих свет на исчезновение Элизабет, не было обнаружено.

Возвращение

Каннинг вновь появилась около 10 вечера 29 января 1753 года. Увидев дочь, которую она не видела почти месяц, Элизабет Кэннинг упала в обморок. Оправившись, она послала Джеймса Лорда за несколькими соседями, и всего через несколько минут дом наполнился людьми. Элизабет описывали как находящуюся в "отчаянном положении"; ее лицо и руки были черны от грязи, на ней были рубашка, юбка и постельный халат. Грязная тряпка, повязанная на голове, была пропитана кровью из раненого уха. По ее словам, на нее напали двое мужчин возле больницы Бедлам. Они частично раздели ее, ограбили и ударили по виску, лишив сознания. Она очнулась "на большой дороге, у воды, вместе с двумя мужчинами, которые меня ограбили" и была вынуждена идти к дому, где пожилая женщина спросила, не хочет ли она "пойти с ними" (стать проституткой). Каннинг отказалась, и женщина перерезала ей корсет, ударила по лицу и столкнула наверх, на чердак. Там молодая служанка пробыла почти месяц, без посетителей, питаясь лишь хлебом и водой. Одежду, в которой она была, она нашла у камина на чердаке. В конце концов Каннинг удалось сбежать, вытащив несколько досок из окна и пройдя пешком домой пять часов. Она вспомнила, что слышала имя "Уиллз или Уэллс", и, увидев через окно кучера, которого узнала, предположила, что ее держали на дороге в Хертфорд. На основании этих показаний Джон Уинтлбери и местный подмастерье Роберт Скаррат опознали дом как дом Сюзанны Уэллс, известной как "Мать", в Энфилд-Уош, примерно в 16 километрах отсюда. Ее возвращение и последовательное объяснение (включая предположение о том, что ее держали в доме Уэллс) на следующий день были опубликованы в лондонской газете Daily Advertiser. Вероятно, это предоставили те, кто присутствовал при ее возвращении.

Энфилд-Ваш

Читти выдала ордер, и 1 февраля друзья Кэннинг отвезли ее в Энфилд-Уош. Несмотря на слабое физическое состояние, сторонники Кэннинг хотели, чтобы она опознала своих похитителей и комнату, в которой, по ее словам, ее держали. Хотя они опасались, что она может умереть до этого, они рискнули перевезти ее. Винтлбери, Скаррат и Джозеф Адамсон (сосед) первыми прибыли верхом. Они встретились с судебным приставом и несколькими стражниками порядка и стали ждать появления Сюзанны Уэллс. Дом Уэллс служил для разных целей, включая мастерскую плотника, мясную лавку и кабачок. Старуха держала в доме животных и иногда принимала жильцов. Она дважды овдовела: ее первый муж был плотником, а второго повесили за кражу. В 1736 году она также была заключена в тюрьму за лжесвидетельство. Сара Ховит, дочь от первого мужа, жила там около двух лет. Брат Ховит, Джон, был плотником, как и его отец, и жил поблизости. Когда около 9 утра Уэллс вошла в свой дом, стражники немедленно приступили к охране здания. Внутри они обнаружили Уэллс, старуху по имени Мэри Сквайрс, ее детей, Вирту Холл и женщину, которую они приняли за дочь Уэллс. С чердака спустили еще одну женщину, Джудит Натус, для допроса вместе с остальными. Судебный пристав, обыскавший чердак, был удивлен, обнаружив, что он не соответствует описанию комнаты, данной Кэннинг, и не нашел следов того, что она выпрыгивала из окна. Остальные, прибывшие к тому времени в нанятой коляске и фаэтоне, были также поражены. Доски, закрывающие окно, по-видимому, были прибиты совсем недавно. С такими явными уликами против них подозреваемых доставили к ближайшему мировому судье, Мэрри Тайшемейкер, который допросил Кэннинг в одиночестве, а затем тех, кто находился в доме Уэллс. Сквайрс и Уэллс были взяты под стражу, первая – за то, что сняла с Кэннинг корсет, а вторая – за "содержание дома, нарушающего общественный порядок". Джордж Сквайрс и Вирту Холл, которые отрицали свою причастность к похищению, были отпущены на свободу; Кэннинг и ее сторонники получили разрешение вернуться домой.

Chitty issued the warrant and on 1 February Canning's friends took her to Enfield Wash. Despite her poor physical condition, Canning's supporters wanted her to identify her captors and the room she claimed to have been held in. Although worrying she might die before then, they took the risk of moving her. Wintlebury, Scarrat and Joseph Adamson (a neighbour) were the first to arrive, on horseback. They met the warrant officer and several peace officers, and waited for Susannah Wells to appear. Wells' house had served a variety of functions, including that of a carpenter's shop, a butcher's, and an ale house. The old woman kept animals in the house and occasionally had lodgers. She had twice been widowed; her first husband was a carpenter and her second had been hanged for theft. She had also been imprisoned in 1736 for perjury. Sarah Howit, her daughter by her first husband, had lived there for about two years. Howit's brother John was a carpenter like his father, and lived nearby. When at about 9 a. m. Wells entered her house, the officers immediately moved to secure the building. Inside they found Wells, an old woman named Mary Squires, her children, Virtue Hall, and a woman they supposed was Wells' daughter. Another woman, Judith Natus, was brought down from the loft to be questioned with the rest. The warrant officer who searched the loft was puzzled when he discovered that it did not resemble the room described by Canning, nor could he find evidence of her having jumped from the window. The rest of the party, who had by then arrived in a hired coach and chaise, were similarly surprised. Boards covering the window appeared to have only recently been fastened there. With such damning evidence against them, the suspects were taken to a nearby justice of the peace, Merry Tyshemaker, who examined Canning alone, and then those from Wells's house. Squires and Wells were committed, the former for removing Canning's stays and the latter for "keeping a disorderly house". George Squires and Virtue Hall, who both denied any involvement in the kidnapping, were set free; Canning and her supporters were allowed home.

Расследование Филдлинга

Нападение в Англии XVIII века властями рассматривалось не как нарушение общественного порядка, а скорее как гражданский иск между двумя спорящими сторонами. Таким образом, на Кэннинг возлагалась обязанность возбудить судебное дело против тех, кого она обвиняла в заключении ее в тюрьму, и она также несла бы ответственность за расследование преступления. Это было дорогостоящее предприятие, и ей, следовательно, требовалась помощь друзей и соседей для продвижения своего дела. Дополнительным осложнением было то, что магистраты предпочитали примирять вовлеченные стороны, а не передавать подобные дела в суд. Поэтому, хотя именно состояние, в котором она вернулась к ним 29 января, больше всего возмутило друзей Кэннинг, кража ее корсета – оценивавшегося тогда примерно в 10 шиллингов – представляла собой наиболее перспективный аспект дела. Кражу можно было судить по закону, предусматривающему смертную казнь, что делало обвинение в нападении менее значимым с юридической точки зрения. Пока Кэннинг продолжала получать медицинскую помощь, ее сторонники, в основном мужчины, готовили дело против Сквайрса и Уэллса. Они обратились за юридической консультацией к адвокату, мистеру Солт, который посоветовал им проконсультироваться с магистратом и писателем Генри Филдингом. Филдингу было 45 лет, и после многих лет споров с другими авторами с Груб-стрит и жизни, полной выпивки, он приближался к концу своих дней. С тех пор как четыре года назад он "принял святое причастие" и стал мировым судьей в Мидлсексе и Вестминстере, он с "вулканической энергией" занимался деятельностью преступников. В декабре 1751 года он опубликовал роман "Амелия" – историю о молодой женщине, втянутой в пороки и глупости своим жестоким мужем. Хотя книга была встречена прохладно, благодаря своему опыту в криминалистике Филдинг считал, что понимает, на какую глубину могут опуститься люди. Поэтому, когда Солт рассказал ему о деле 6 февраля, любопытство Филдинга было возбуждено, и он согласился принять показания Кэннинг на следующий день. Хотя Филдинг не был склонен верить простой служанке, он был впечатлен ее скромностью и благородными манерами и выдал ордер на арест всех жильцов дома Уэллса, "чтобы они предстали передо мной и предоставили залог за хорошее поведение". Вирту Холл и Джудит Натус были арестованы, но Джордж Сквайрс, его сестры и дочь Уэллса Сара Ховит к тому времени покинули дом и оставались на свободе.

Assault in 18th century England was viewed by the authorities not as a breach of the peace, but rather as a civil action between two parties in dispute. The onus therefore was on Canning to take legal action against those she claimed had imprisoned her, and she would also be responsible for investigating the crime. This was an expensive proposition and she would therefore require the help of her friends and neighbours to pursue her case. An additional complication was that rather than send such matters to trial, justices preferred to reconcile the parties concerned. Therefore, although it was the state in which she returned to them on 29 January which most offended Canning's friends, it was the theft of her stays—valued then at about 10 shillings—that was the most promising aspect of the case. The theft could be tried under a capital statute, making the assault charge less worthy of legal attention. While Canning's medical treatment continued, her supporters, mostly men, prepared the case against Squires and Wells. They took legal advice from a solicitor, a Mr Salt, who advised them to consult the Magistrate and author Henry Fielding. Fielding was 45 years old, and after years of arguments with other Grub Street authors and a lifetime of drink, was approaching the end of his life. Since "taking the sacrament" four years earlier and becoming a Justice of the Peace for Middlesex and Westminster, he had, with "volcanic energy", concerned himself with the activities of criminals. In December 1751 he had published Amelia, a story of a young woman dragged into vice and folly by her abusive husband. Although the book was poorly received, with his experience of criminology Fielding believed he understood the depths to which humans could descend. Thus when Salt divulged the case to him on 6 February Fielding's curiosity was piqued, and he agreed to take Canning's sworn testimony the next day. Although Fielding was disinclined to believe a simple servant girl he was impressed with her modesty and genteel manner, and issued a warrant against all the occupants of Wells's house, "that they might appear before me, [and] give Security for their good Behaviour". Virtue Hall and Judith Natus were thus seized, but George Squires, his sisters, and Wells's daughter Sarah Howit, had by then left the house and remained at large.

Признание Вирту Холла

Филдинг гордился своей беспристрастностью — независимо от социального положения свидетеля — он подверг Холл многократным допросам и, разочарованный ее противоречивыми показаниями, пригрозил ей тюремным заключением. Это возымело желаемый эффект, поскольку 14 февраля Холл заявила, что Джон Сквайрс (сын Мэри) и другой мужчина привели Каннинг в дом Уэллса рано утром 2 января. Там, в присутствии двух похитителей, Люси Сквайрс и Холл, старуха напала на Каннинг и заставила ее подняться наверх, где она оставалась до побега. Холл сказала, что Фортуна Натус и его жена Джудит находились в доме несколько недель, но были перемещены на чердак, чтобы создать впечатление, будто они оставались там на протяжении всего января. Показания Холл и Каннинг теперь почти полностью совпадали, и Филдинг обратился к Джудит Натус. Хотя она подтвердила слова Холл о том, что она и ее муж спали на чердаке Уэллса в течение января, Филдинг не был убежден и призвал ее пересмотреть свои показания. Холл не был обвинен ни в каком преступлении, однако вскоре после этого была заключена в тюрьму Гейтхаус в Вестминстере, расходы на ее содержание оплачивались сторонниками Каннинг. Филдинг на некоторое время покинул Лондон, прежде чем вернуться для допроса Сквайрса, Уэллса и других. Уэллс и Сквайрс отрицали какие-либо знания о Каннинг или ее злоключениях и категорически заявляли о своей невиновности. Этому было мало веры, учитывая давнюю привычку обвиняемых нарушать закон и лгать об этом.

Fielding prided himself upon his fairness—no matter what the social standing of the witness—he subjected Hall to repeated questioning and, frustrated at her contradictory answers, threatened her with imprisonment. This had the desired effect because on 14 February Hall stated that John Squires (son of Mary) and another man had brought Canning to Wells's house early on the morning of 2 January. There, before the two kidnappers, Lucy Squires and Hall, the old woman had assaulted Canning and forced her upstairs, where she remained until her escape. Hall said that Fortune Natus and his wife Judith had been at the house for some weeks but were moved into the loft to make it appear as though they had stayed there throughout January. Hall's and Canning's evidence now tallied almost perfectly, and Fielding turned to Judith Natus. Although she corroborated Hall's claim that she and her husband had slept in Wells's loft throughout January, Fielding was unconvinced and urged her to reconsider her statement. Although not charged with any crime, Hall meanwhile was committed to the Gatehouse Prison in Westminster, her stay paid for by the Canningites. Fielding left London for a short while before returning to interview Squires, Wells and the others. Wells and Squires denied any knowledge of Canning or her travails, and strongly protested their innocence. This had little credence, due to the long standing habit of the accused of breaking the law and lying about it. Quote box |quoted=true |bgcolor=#FFFFF0 |salign=center |align=right |width=33% |quote=Mother Wells expressed herself with all the Art and affected Innocence of those wicked Wretches, who are deliberately and methodically taught the methods of evading Justice; and the old Gipsy behaved as a Person traditionally and hereditarily versed in the ancient Egyptian Cunning, making the most religious Protestations of her Innocence; though she was afterwards heard to say, Damn the young Bitch! |source=account of Wells's protestations of innocence, 16 February 1753 On 15 February a reward was offered for the capture and conviction of John Squires and his unnamed associate. Also listed were the locations at which donations could be left, "either applied to the carrying on of the Prosecution, or given to the poor Girl as a Recompence for her Virtue, and Miseries she has gone through". A rather embellished account of the story was later sent to the press. refn|Perhaps, in the opinion of author Judith Moore, by John Myles—who had replaced Salt as the Canningites' legal advisor. The gallery was packed with interested spectators. The charge of theft was extremely serious; the value of Canning's stays (about 10 shillings) meant that if she was found guilty, Squires would almost certainly be hanged at the Tyburn Tree. As she arrived at the court Canning was cheered by the large crowd gathered outside the building. and asked her "if I chose to go their way". Canning's refusal had prompted Squires to cut off her stays, slap her face, and push her up the stairs into a darkened room. She told the court she "saw nothing brought up[, but w]hen day light appeared, I could see about the room; there was a fire place and a grate in it, no bed nor bedstead, nothing but hay to lie upon; there was a black pitcher not quite full of water, and about twenty four pieces of bread about a quartern loaf". She claimed to have escaped by removing a board from a window at the north end of the loft, climbing out, and jumping down to the soft clay below. She fled along a lane behind the house, through some fields, and on finding a road set out for London. When asked if she had seen or spoken to anyone on the way back, she replied that she had not, explaining that she had shied away from contact for fear of meeting somebody from the house she had escaped from. Canning was cross examined by William Davy, who questioned her recollection of events in the house. Asked why she had not attempted escape earlier she replied: "Because I thought they might let me out; it never came into my head till that [Monday] morning." Squires, who had been quietly muttering to herself in the dock, shouted "I never saw that witness in my lifetime till this day three weeks". Next to appear on the stand was Virtue Hall, who recounted much of her earlier statement to Fielding. Squires again interrupted, asking "What day was it that the young woman was robbed?" The answer came back, from the court: "She says on the morning of the 2nd of January", and Squires replied "I return thanks for telling me, for I am as innocent as the child unborn". Susannah Wells used the opportunity to ask how long Squires and her family were supposed to have been at the house, and was answered by Hall "They were there six or seven weeks in all; they had been there about a fortnight before the young woman was brought in". Amongst others, Thomas Colley and Mrs Canning also gave testimony. Canning's former employer, John Wintlebury, told the court how he had deduced that it was Wells's house where Canning had been held. Mary Myers and James Lord also claimed to have heard Canning say "Wills or Wells", as did Robert Scarrat, a hartshorn rasper and previously a servant in nearby Edmonton who had visited Wells's house on previous occasions. Although both were subpoenaed as witnesses neither Fortune nor Judith Natus were called to the stand, the attorney responsible later explaining that the mob outside may have intimidated several witnesses. Susannah Wells's neighbours were turned away by the mob and her daughter and half brother were quickly recognised and stopped. However, three witnesses found in Dorset by George Squires, to testify for his mother, passed by unrecognised. The first, John Gibbons, said that the Squires had visited his house in Abbotsbury "with handkerchiefs, lawns, muslins, and checks, to sell about town" from 1–9 January. This was corroborated by his neighbour, William Clarke. Squires's last witness, Thomas Greville, claimed that he had accommodated Mary and "her sister and her brother" under his roof in Coombe, on 14 January, where they sold "handkerchiefs, lawns, and such things". This was contradicted by John Iniser, a fishmonger around Waltham Cross and Theobalds. Insier claimed he knew Squires by sight and that in the three weeks before her arrest he had seen her telling fortunes in the neighbourhood of Wells's house. Wells, whose witnesses had been unable to pass by the mob outside, was able to offer only two sentences in her defence. She told the court that she had not seen Canning before 1 February, According to a contemporary report in the London Daily Advertiser, as the three witnesses left the court the mob, waiting in the yard, "beat them, kicked them rolled them in the Kennel and otherwise misused them before they suffered them to get from them".

Источник: описание протестов Уэллса о невиновности, 16 февраля 1753 года.

15 февраля была объявлена награда за поимку и осуждение Джона Сквайрса и его неустановленного сообщника. Также были указаны места, где можно было оставить пожертвования, «либо для продолжения судебного преследования, либо в качестве вознаграждения бедной девушке за ее добродетель и страдания, которые ей пришлось пережить». Позже в прессу была отправлена довольно приукрашенная версия этой истории. Возможно, по мнению автора Джудит Мур, это сделал Джон Майлз, заменивший Солта в качестве юридического советника сторонников Каннинг. Галерея была заполнена заинтересованными зрителями. Обвинение в краже было крайне серьезным; стоимость корсета Каннинг (около 10 шиллингов) означала, что в случае признания ее виновной Сквайрса почти наверняка повесят на дереве Тиберн. Когда Каннинг прибыла в суд, ее приветствовала большая толпа, собравшаяся у здания, и спросили, «если я захочу пойти их путем». Отказ Каннинг побудил Сквайрса перерезать ей корсет, ударить по лицу и столкнуть вверх по лестнице в темную комнату. Она рассказала суду, что «ничего не видела, но когда рассвело, я могла осмотреться в комнате; там был камин и решетка, ни кровати, ни каркаса кровати, только сено, на котором можно было лежать; стоял черный кувшин, не до конца наполненный водой, и около двадцати четырех кусков хлеба, примерно с буханки в четверть». Она утверждала, что сбежала, вытащив доску из окна на северной стороне чердака, выбравшись наружу и спрыгнув в мягкую глину. Она побежала по тропинке за домом, через поля, а найдя дорогу, отправилась в Лондон. На вопрос, видела ли она кого-нибудь или разговаривала с кем-нибудь по дороге обратно, она ответила, что нет, объяснив, что избегала контактов из страха встретить кого-нибудь из дома, из которого она сбежала. Каннинг подвергла перекрестному допросу Уильям Дэви, который поставил под сомнение ее воспоминания о событиях в доме. На вопрос, почему она не попыталась сбежать раньше, она ответила: «Потому что я думала, что они могут меня выпустить; мне это не пришло в голову до того [понедельничного] утра». Сквайрс, тихо бормотавшая себе под нос в доке, выкрикнула: «Я никогда не видела этого свидетеля в своей жизни до сегодняшнего дня три недели назад». Следующей, вызванной на трибуну, была Вирту Холл, которая повторила большую часть своих предыдущих показаний, данных Филдингу. Сквайрс снова перебила ее, спросив: «В какой день молодую женщину ограбили?» Ответ прозвучал из зала суда: «Она говорит, что утром 2-го января», а Сквайрс ответила: «Благодарю вас за информацию, ибо я невинна, как нерожденный ребенок». Сюзанна Уэллс воспользовалась возможностью спросить, как долго, по утверждению, Сквайрс и ее семья находились в доме, и получила ответ от Холл: «Они были там шесть или семь недель в общей сложности; они были там около двух недель до того, как привели молодую женщину». Среди прочих, показания также дали Томас Колли и миссис Каннинг. Бывший работодатель Каннинг, Джон Винтлбери, рассказал суду, как он понял, что именно в доме Уэллса держали Каннинг. Мэри Майерс и Джеймс Лорд также утверждали, что слышали, как Каннинг говорит «Уиллс или Уэллс», как и Роберт Скаррат, производитель рогов для животных и ранее служивший в соседнем Эдинтоне, который ранее посещал дом Уэллса. Хотя оба были вызваны в суд в качестве свидетелей, Фортуна и Джудит Натус не были вызваны на трибуну, а ответственный за это адвокат позже объяснил, что толпа снаружи могла запугать нескольких свидетелей. Соседей Сюзанны Уэллс разогнала толпа, а ее дочь и сводного брата быстро узнали и остановили. Однако трое свидетелей, найденных Джорджем Сквайрсом в Дорсете для дачи показаний в пользу его матери, прошли незамеченными. Первый, Джон Гиббонс, сказал, что Сквайрсы посетили его дом в Эбботсбери «с платками, кружевами, муслином и клетчатой тканью, чтобы продавать по городу» с 1 по 9 января. Это подтвердил его сосед Уильям Кларк. Последний свидетель Сквайрса, Томас Грэвилл, заявил, что он приютил Мэри и «ее сестру и ее брата» у себя в Кумбе 14 января, где они продавали «платки, кружева и тому подобное». Это было опровергнуто Джоном Инисером, торговцем рыбой из Уолтем-Кросса и Теобальдса. Инисер заявил, что знает Сквайрс по виду и что за три недели до ее ареста он видел ее гадающей в окрестностях дома Уэллса. Уэллс, свидетели которой не смогли пробиться сквозь толпу снаружи, смогла предложить только два предложения в свою защиту. Она сказала суду, что не видела Каннинг до 1 февраля. Согласно современному отчету в London Daily Advertiser, когда трое свидетелей покинули зал суда, толпа, ждавшая во дворе, «избила их, пинала, катала по канаве и всячески обращалась с ними плохо, прежде чем позволила им уйти».

Приговор

Свидетели характера в английских судах XVIII века, по мнению автора Дугласа Хэя, были "чрезвычайно важны и очень часто использовались при даче показаний о характере. При этом слово состоятельного человека имело наибольший вес. Судьи уважали показания работодателей, фермеров и соседних землевладельцев, а не просто соседей и друзей". Присяжные, очевидно, не были впечатлены делом защиты и признали обоих подсудимых виновными. Приговор был вынесен 26 февраля: Уэллс должны были клеймить на руке и приговорить к шести месяцам тюремного заключения. За кражу корсета Каннинга Сквайрса должны были повесить.

Расследование Гаскойна

Не все были удовлетворены вердиктом. Судья сэр Крисп Гаскойн и некоторые его коллеги сочли историю Кэннинга крайне невероятной. Гаскойн был возмущен сторонниками Кэннинга, которые, находясь у суда, мешали свидетелям давать показания, и он испытывал особое сочувствие к Мэри Сквайрс, которую он назвал «бедной женщиной». В 52 года Гаскойн начал свою жизнь как пивовар, прежде чем жениться на дочери богатого врача. Он продвигался по службе, чтобы стать мастером пивоваренной компании, затем служил олдерменом Винтри-Уорда, шерифом Лондона и был посвящен в рыцари после вручения адреса королю. Он защищал сирот города и был известен своей щедростью в Эссексе, где владел крупными поместьями. Гаскойн немедленно начал частное расследование и написал англиканскому священнику из Эбботсвилла, Джеймсу Харрису. Он считал маловероятным, что три свидетеля, найденные Джорджем Сквайрсом, проделали бы такой долгий путь, «чтобы солгать ради этого жалкого человека». Гаскойн также полагал, что некоторые из сторонников Кэннинга сомневались в правдивости девушки и вступили в сговор, чтобы исказить события в его ущерб; он считал это политической атакой на должностное лицо и не собирался оставлять дело без внимания. Он оправдывал свои действия, сопоставляя свое сочувствие к жертве, Мэри Сквайрс, с возмущением обманом со стороны ее обвинительницы, Элизабет Кэннинг, но на его рвение частично повлияли настроения того времени. Он считал поведение сторонников Кэннинга недопустимым для их низкого социального положения и был больше впечатлен заверениями таких людей, как олдермен Читти и преподобный Харрис, которых, как джентльменов и общественных защитников, считали более надежными. Коллега Гаскойна, судья Гандри, написал заместителю шерифа Дорсета, который знал Джона Гиббонса и Уильяма Кларка. Заместитель шерифа ответил, что они «не дали бы показаний, если бы это не было правдой». Кларк, возможно, был в отношениях с Люси Сквайрс и утверждал, что остановился у Сквайрсов в Риджвее. Пятнадцать известных жителей Эбботсбери, включая церковных старост, опекунов бедных, школьного учителя и десятника, поклялись, что Сквайрсы находились в Дорсете в январе и что их свидетели были заслуживающими доверия людьми. Еще шесть жителей Эбботсбери прошли 32 километра, чтобы подписать аффидевит, подтверждающий показания своих соседей. Филдинг и Гаскойн опубликовали противоречивые памфлеты по этому делу, но показания Вирту Холл, имевшие решающее значение для судебного преследования Сквайрса и Уэллса, стали центральными в расследовании Гаскойна. Холл дала показания Филдингу под угрозой тюремного заключения, и когда писатель из Граб-стрит, Джон Хилл, случайно узнал от магистрата, что она проявила признаки раскаяния, ему представилась прекрасная возможность свести старые счеты. Плодовитый писатель и автор известной газетной колонки «Инспектор», Хилл поссорился со многими своими коллегами, особенно с Филдингом, поскольку Филдинг завершил этот спор в своем журнале «Ковент-Гарден», заявив, что «этот холм был всего лишь жалким кучей навоза и давно был сглажен с землей». Поддерживаемая сторонниками Кэннинга, Холл к тому времени находилась в тюрьме Гейтхаус, хотя ей еще не были предъявлены обвинения. Хилл немедленно сообщил о своих опасениях Гаскойну, который послал за молодой женщиной. В сопровождении группы сторонников Кэннинга ее ответы сначала были уклончивыми, но после того, как ее изолировали от друзей Кэннинга, она вскоре призналась Гаскойну, что лжесвидетельствовала. Одна из ее сторонниц спросила, продолжает ли она лгать, но ее ответы были признаны неубедительными, и, признавшись и отрицая большинство вопросов, о которых ее спрашивали, обе стороны начали рассматривать ее как обузу.

Not everybody was satisfied with the verdict. The trial judge Sir Crisp Gascoyne and some of his colleagues on the bench found Canning's story extremely unlikely. Gascoyne had been disgusted by Canning's supporters, who while outside the court had prevented witnesses from giving evidence, and he was particularly sympathetic to Mary Squires, whom he named "the poor creature". Then 52 years old, Gascoyne had started life as a Houndsditch brewer before he married the daughter of a wealthy physician. He had progressed through the ranks to become Master of the Brewer's Company, then served as Alderman of Vintry Ward, Sheriff of London, and been knighted after presenting an address to the king. He had argued on behalf of the city's orphans and was known for his benevolence in Essex, where he owned large estates. Gascoyne at once began a private enquiry and wrote to the Anglican minister at Abbotsville, James Harris. He thought it unlikely that the three witnesses found by George Squires would travel so far "to foreswear themselves on behalf of this miserable object" Gascoyne also thought that some of the Canningites doubted the girl's veracity and had colluded in her version of events to spite him; this, he thought, was a political attack on a public official and he refused to let the matter rest. He justified his activities by comparing his apparent compassion for the victim, Mary Squires, with his outrage for the deceit of her accuser, Elizabeth Canning, but his fervour was influenced in part by the attitudes of the time. He considered the behaviour of the Canningites inappropriate for their low station and was more impressed by the assurances of people such as Alderman Chitty and Reverend Harris, who as gentlemen and public advocates were presumed more reliable. Gascoyne's colleague on the bench, Mr Justice Gundry, had written to the Undersheriff of Dorset, who knew John Gibbons and William Clarke. The Undersheriff wrote back claiming that they "would not have given evidence had it not been true". Clarke may have been in a relationship with Lucy Squires, and claimed that he had stayed with the Squires in Ridgeway. Fifteen prominent residents of Abbotsbury, including churchwardens, Overseers of the Poor, a schoolmaster and a tithing man swore that the Squires were in Dorset in January and that their witnesses were trustworthy men. A further six Abbotsbury men walked 20 mile (32 km) to sign an affidavit corroborating their neighbours' evidence. Fielding and Gascoyne had each issued contradictory pamphlets on the case, but it was Virtue Hall's testimony, fundamental in the prosecution of Squires and Wells, which became central to Gascoyne's investigation. Hall had given her testimony to Fielding under threat of imprisonment and when by chance the Grub Street writer John Hill heard from a Magistrate that she had showed signs of remorse, he was presented with a perfect opportunity to settle an old score. A prodigious writer and author of a renowned newspaper column, The Inspector, Hill had squabbled with several of his peers, notably so in Fielding's case, as Fielding had closed that argument in his Covent Garden Journal by stating that "this hill was only a paltry dunghill, and had long before been levelled with the dirt." Supported by the Canningites, Hall was by then staying at the Gatehouse Prison, although still not charged with any crime. Hill immediately communicated his concerns to Gascoyne, who sent for the young woman. Accompanied by a contingent of Canningites, her answers were at first noncommittal, but once isolated from Canning's friends she soon admitted to Gascoyne that she had perjured herself. She was asked by one of her supporters if she was still lying, but her replies were deemed inconclusive and having confessed to and denied most of the things about which she was questioned, each side began to see her as a liability.

Лжесвидетельство

Реверанд Харрис отправил нескольких своих свидетелей в Лондон, где они были допрошены Гаскойном. В тюрьме Ньюгейт 9 марта Гаскойн также допросил Сюзанну Уэллс, которая подтвердила новую версию событий, изложенную Холлом. Затем он провел ряд допросов с 12 по 13 марта, включая допросы Фортьюн и Джудит Натус, а также свидетеля, который мог поставить под сомнение показания Джона Инизера. Гаскойн также расспросил Джорджа и Люси Сквайрс об их путешествиях в начале 1753 года; Джордж не смог вспомнить все посещенные ими места, поэтому Гаскойн отправил его в Дорсет, чтобы помочь ему восстановить память. Еще одного свидетеля, поклявшегося, что Сквайрс находился в Эбботсбери в январе, допросили через два дня. Гаскойн поручил ему навестить Сквайрса в Ньюгейте, где они немедленно узнали друг друга. Тем временем Джон Майлз, сменивший Солта и теперь возглавлявший сторонников Каннинг, собирал свидетелей, которые могли бы утверждать, что видели Мэри Сквайрс в окрестностях Энфилд-Уош. Один из них заявил, что видел, как двое мужчин тащили женщину в сторону Энфилда в начале января. Другие рассказали ему, что 29 января видели "несчастного бедняка", направлявшегося в Лондон. Майлз нашел свидетелей, утверждавших, что видели Сквайрса в Энфилд-Уош в декабре и январе. Майлз невольно сообщил Гаскойну о своем расследовании, когда спросил Джона Купера из Солсбери о мнении семи свидетелей Гаскойна, утверждавших, что видели Сквайрса в Кумбе. Купер ответил, подтвердив безупречную репутацию Томаса Гревилла (который свидетельствовал в пользу Сквайрс на ее суде), но позже отправил ту же информацию Гаскойну, выражая свою поддержку. В этот момент Гаскойн был уверен, что Каннинг солгала. По его мнению, в течение января Сквайрсы, скорее всего, путешествовали через Дорсет, Хэмпшир, а затем Лондон, и не находились в Энфилд-Уош, чтобы похитить Каннинг. 13 марта он приказал арестовать Каннинг за лжесвидетельство. Появились сообщения о зловещих событиях; одно из них утверждало, что несколько всадников угрожали, что "они сожгут все дома, амбары и посевы" в округе, если Сквайрс будет повешена. Честность Каннинг (или ее отсутствие) и действия Филдинга в этом деле подверглись резкой критике в статье, опубликованной в The London Daily Advertiser. В тот же день, когда Гаскойн приказал арестовать Каннинг, в Public Advertiser появилась реклама, призывающая читателей "воздержаться от суждений по делу цыганки до публикации полного изложения обстоятельств, которое сейчас готовится мистером Филдингом". Филдинг узнал о допросе Холла Гаскойном и привез Каннинг в свой дом на Боу-стрит, чтобы "выяснить правду и добиться признания, если она виновна". Удовлетворившись ее показаниями и не обеспокоенный Холлом, он опубликовал свою критику сторонников Сквайрс в виде "Ясного изложения дела Элизабет Каннинг", в котором восхвалял добродетель молодой служанки и нападал на ее клеветников. Книги расходились так быстро, что через два дня был заказан второй тираж. Джон Хилл воспринял "Ясное изложение" как прямую атаку на Гаскойна и обрушил на Филдинга "Историю Элизабет Каннинг", высмеивая своего врага такими словами: "Кто вы, сэр, чтобы диктовать правительству? Вернитесь к себе и знайте свое место". Однако Филдинг с тех пор сыграл незначительную роль в этом деле, полагая, что сторонники Каннинг начали видеть в нем препятствие для их дела. Примерно половина тех, кто был приговорен к смерти в XVIII веке, не отправлялись на виселицу, а попадали в тюрьму или колонии за границу. Хотя помилования были нечастыми, можно было обойти судью и обратиться непосредственно к королю. Сквайрс получила помилование 30 мая 1753 года, но Уэллс была менее удачлива; она отбыла наказание и была освобождена из Ньюгейта 21 августа. Трое были обвинены в "умышленном лжесвидетельстве" и предстали перед судом 6 сентября 1753 года в Олд-Бейли. Как лорд-мэр, опасаясь обвинений в предвзятости, Гаскойн отказался от участия в деле. Обвиняемых представлял Уильям Дэви, который ранее защищал Сквайрс и Уэллс. Более 100 человек присутствовали, чтобы дать показания в их пользу, но сторонники Каннинг держались в стороне; они не знали об отказе Гаскойна и боялись неловкого обнародования доказательств в случае появления Каннинг. Они также не привели своих свидетелей; за исключением одного из соседей миссис Каннинг, никто не присутствовал. Майлзу не заплатили его работодатели, и чтобы задержать судебное разбирательство, его брат Томас послал клерка доставить в суд подборку судебных приказов, но тем не менее Гиббонс, Кларк и Гревилл были признаны невиновными и освобождены. К этому времени Каннинг уже некоторое время не появлялась на публике и была объявлена вне закона. Когда в ноябре 1753 года был избран новый лорд-мэр, она оставалась в укрытии, но в февральской сессии 1754 года вновь появилась в Олд-Бейли и предстала перед властями.

Reverend Harris had several of his witnesses sent to London, where they were interviewed by Gascoyne. In Newgate Prison on 9 March, Gascoyne also interviewed Susannah Wells, who confirmed Hall's new version of events. He then performed several interviews from 12 to 13 March, including Fortune and Judith Natus, and a witness who could cast doubt on John Iniser's testimony. Gascoyne also asked George and Lucy Squires about their travels early in 1753; George was unable to recall all the places they had visited, and so Gascoyne sent him to Dorset to help him remember. Another witness, who swore that Squires had been in Abbotsbury in January, was interviewed two days later. Gascoyne instructed him to visit Squires in Newgate, where the two recognised one another immediately. Meanwhile, John Myles, who had replaced Salt and who now led the Canningites, had been gathering witnesses who could claim they had seen Mary Squires in the vicinity of Enfield Wash. One said he had seen two men dragging a woman towards Enfield early in January. Others told him they had on 29 January seen "a miserable poor wretch" travelling toward London. Myles found witnesses who claimed they had seen Squires at Enfield Wash in December and January. Myles unwittingly made Gascoyne aware of his investigation when he asked a John Cooper of Salisbury his opinion of seven of Gascoyne's witnesses, who claimed they had seen Squires in Coombe. Cooper wrote back affirming the good character of Thomas Greville (who had testified for Squires at her trial), but later sent the same information to Gascoyne, offering his support. At this point it appeared certain to Gascoyne that Canning had not told the truth. Through January, he thought, the Squireses had very likely been travelling through Dorset, Hampshire, and then London, and had not been in Enfield Wash to kidnap Canning. On 13 March, he therefore ordered Canning arrested, for perjury. Reports began to emerge, of sinister goings on; one such claimed that several men on horseback threatened that "they would burn all the people's houses, barns and corn thereabouts", should Squires be hanged. Canning's honesty (or lack of it) and Fielding's handling of the case were raised in a deeply critical attack printed by The London Daily Advertiser. On the same day that Gascoyne ordered Canning's arrest an advertisement appeared in the Public Advertiser, asking its readers "to suspend their judgement in the Case of the Gypsy Woman till a full State of the whole, which is now being prepared by Mr. Fielding, is published." Fielding had learnt of Hall's questioning by Gascoyne and had brought Canning to his house in Bow Street, to "sift the truth out of her, and to bring her to confession if she was guilty." Satisfied with her account, and unconcerned with Hall, his critique of Squires' supporters was published as A Clear Statement of the Case of Elizabeth Canning, in which he espoused the virtuous nature of the young maid and attacked those of her detractors. Copies sold so quickly that a second print run was ordered two days later. John Hill saw A Clear Statement as a direct attack on Gascoyne, and blasted Fielding with The Story of Elizabeth Canning Considered, which ridiculed his enemy with such comments as: "Who Sir, are you, that are thus dictating unto the Government? Retire into yourself and know your station." Fielding, however, played little part in the saga from thereon, believing that Canning's supporters had begun to see him as an obstacle to their case. About half of those condemned to death during the 18th century went not to the gallows, but to prison, or colonies abroad. Although pardons were not common, it was possible to bypass the judge and petition the king directly, Squires would receive her pardon on 30 May 1753, but Wells was less fortunate; she served her sentence and was released from Newgate on 21 August. The three were charged with "wilful corrupt perjury" and tried on 6 September 1753 at the Old Bailey. As Lord Mayor, and fearing accusations of bias, Gascoyne excused himself from the case. The defendants were represented by William Davy, who had earlier defended Squires and Wells. Over 100 people were present to testify on their behalf, but the Canningites stayed away; they were unaware of Gascoyne's withdrawal and feared an embarrassing release of evidence to the public from an appearance by Canning. They also kept their witnesses away; with the exception of one of Mrs Canning's neighbours, none were present. Myles had not been paid by his employers, and to delay proceedings, his brother Thomas sent a clerk to deliver to the court a selection of writs, but nevertheless Gibbons, Clark, and Greville were found not guilty, and released. At this point Canning had not been seen publicly for some time, and she was proclaimed an outlaw. When in November 1753 a new Lord Mayor was installed she remained out of sight, but at the February Sessions in 1754 she reappeared at the Old Bailey and presented herself to the authorities.

Суд над Кэннингом

Судебный процесс над Кэннинг начался в Олд-Бейли в понедельник 29 апреля 1754 года, продолжался в среду 1 мая, 3–4 мая, 6–7 мая и завершился 8 мая — необычно длительный процесс для того времени. Во время отбора присяжных защита возразила против трех потенциальных присяжных (значительно меньше, чем 17 возражений со стороны обвинения), но было уже поздно оспаривать выбор старшего присяжного, который, как утверждалось, публично называл Кэннинг «ЛГУНЬЕЙ, МОШЕННИЦЕЙ или САМОЗВАНКОЙ». Председательствовал в зале суда новый лорд-мэр Томас Роулинсон (преемник Криспа Гаскойна, Эдвард Айронсайд, умер на посту в ноябре 1753 года), вместе с Эдвардом Клайвом (судьей Общего суда), Хенаджем Леджем (бароном казначейства), Уильямом Мортоном (рекордером Лондона) и Сэмюэлем Флудэйером, олдерменом. После оглашения обвинительного заключения клерком по делам арестов, историю о предполагаемом похищении и заключении Кэннинг пересказал Бамбер Гаскойн. Уиллс выступил следующим, выискивая противоречия между различными показаниями Кэннинг относительно ее исчезновения. Защита Кэннинг начала с вступительных заявлений Уильямса и Мортона. Последний подчеркнул ее несчастье, дважды подвергшуюся таким страданиям: сначала за преследование ее нападавших, а затем за наказание за это. Он похвалил присяжных и высмеял обвинения Дэви, а также воспользовался нежеланием обвинения вызывать Вирту Холл в качестве свидетеля. Мортон подчеркнул, насколько маловероятно, что Кэннинг могла бы так сильно обмануть своих сторонников, и опроверг жалобу обвинения на описание Кэннинг чердака. Третий адвокат, Джордж Нарес, сосредоточился на социальных проблемах преследования Кэннинг за лжесвидетельство, подразумевая, что другие жертвы преступлений будут менее склонны преследовать своих нападавших из страха перед тем, что сами окажутся под судом. Мортон допросил Джорджа Сквайрса, который не мог с уверенностью вспомнить маршрут, по которому, по его словам, его семья проехала по югу Англии, пока Кэннинг была в розыске. Его сестра Люси не была вызвана в качестве свидетеля, поскольку считалась «более глупой, чем ее брат, и не покидала дорогу с момента их прибытия в Энфилд-Уош». Роберт Уиллис, сопровождавший Сквайрса для восстановления маршрута семьи цыган, также был вызван для дачи показаний; его показания были признаны косвенными и отклонены. Как и в деле Сквайрса и Уэллса, надежность свидетелей обвинения считалась зависящей от их репутации. Трое мужчин из Литтон-Чейни засвидетельствовали, что видели семью Сквайрсов, входящую в деревню 30 декабря. Затем выступили трое мужчин из Абботсбери и дали свои показания. Только в первый день было заслушано 39 свидетелей обвинения, большинство из которых кратко подтвердили алиби семьи Сквайрсов. В конце первого дня судебного заседания толпа снаружи, ожидавшая быстрого процесса и оправдательного приговора, увидела не молодую служанку, а Криспа Гаскойна. Возмущенные, они забросали его грязью и камнями, вынудив его отступить в ближайшую гостиницу, прежде чем вернуться к суду, чтобы сопроводить Кэннинг из здания. Таким образом, 1 мая судебное заседание продолжилось не с возобновлением допроса первого дня, а с озабоченностью по поводу нападения на Гаскойна. Была найдена охрана для его защиты и защиты присяжных, член защиты Кэннинг был вынужден извиниться, а сторонники Кэннинг позже в тот же день напечатали объявление с призывом к толпе не вмешиваться. Олдермен Томас Читти был приведен к присяге и, руководствуясь Бамбером Гаскойном, рассказал о своей первой встрече с Кэннинг 31 января 1753 года. Дэви допросил нескольких свидетелей, которые описали несоответствия в рассказе Кэннинг о ее заключении. Один из них выразил отвращение к показаниям Вирту Холл против Сквайрса. Вместе с несколькими другими свидетелями, включая Сару Ховит, Фортуну и Джудит Натус, засвидетельствовали, что Кэннинг никогда не была на чердаке до 1 февраля и что на самом деле именно Ховит и Вирту Холл находились на чердаке в январе. Завершение дня было снова омрачено толпой снаружи, и Гаскойну было оказано сопровождение «отряда констеблей». В пятницу было еще больше свидетелей обвинения, и общее количество свидетелей, представленных Дэви, достигло примерно 60. Защита допросила нескольких присутствовавших при первоначальном обыске дома Уэллса. Дядя Кэннинг, Томас Колли, был перекрестно допрошен о том, что ела его племянница во время ее визита в Новый год, обвинение, по-видимому, стремилось установить, могла ли она продержаться месяц на хлебе, который, по ее словам, ей дали. На третий день судебного заседания миссис Кэннинг была вызвана в качестве свидетеля. Один из возможных аргументов защиты для ее дочери заключался в том, что она была слишком глупа, чтобы придумать эту историю, но под перекрестным допросом Дэви миссис Кэннинг продемонстрировала, что ее дочь умеет немного писать. По мнению Дэви, этого было достаточно, чтобы доказать, что она, безусловно, не была идиотом. Скаррата допросили, и он признался, что был в доме Уэллса до исчезновения Кэннинг. Двое соседей Кэннинг засвидетельствовали ее «жалкое состояние». Ее работодатель и аптекарь также были допрошены, последний считал, что Кэннинг вполне могла бы прожить на кувшине воды и корке хлеба, которые, по ее словам, ей дали. Защита представила трех свидетелей, каждый из которых утверждал, что в конце января встретил «бедного, несчастного человека», когда, по ее словам, она сбежала. 6 мая были вызваны дополнительные свидетели обвинения. Пока Сквайрсы и их семья наблюдали, несколько соседей Уэллса настаивали на том, что примерно в начале 1753 года видели старую цыганку в этом районе. Другие свидетели утверждали, что видели ее в разных местах вокруг Энфилд-Уош, в том числе одна женщина, которая поклялась, что видела ее в Старый Рождественский день. Календарь Великобритании в сентябре 1752 года был изменен со старого стиля юлианского календаря на григорианский, и женщина не смогла точно определить день, когда, по ее словам, она видела Сквайрса. Она была не одна; несколько свидетелей защиты также не смогли справиться с 11-дневной коррекцией, необходимой из-за изменения календаря. Другие были неграмотными и испытывали аналогичные трудности. Суд также заслушал трех свидетелей, присутствовавших исключительно для дискредитации показаний, данных Натусами. Последний день судебного заседания был занят Дэви, который представил дополнительных свидетелей обвинения и приступил к разбору показаний тех, кто утверждал, что видел Сквайрса в Энфилд-Уош в январе. Он подвел итог делу обвинения, заявив присяжным, что Кэннинг виновна в «самом нечестивом и отвратительном [преступлении], которое может вообразить человеческое сердце». Рекордер Уильям Мортон изложил дело защиты и попросил присяжных рассмотреть, удовлетворила ли Кэннинг их по поводу предъявленных ей обвинений и возможно ли, чтобы она могла прожить почти месяц на «не более чем на четверти буханки хлеба и кувшине воды».

Canning's trial began at the Old Bailey on Monday 29 April 1754, continuing on Wednesday 1 May, 3–4 May, 6–7 May and ending on 8 May—an unusually long trial for the time. During jury selection the defence objected to three potential jurors (much less than the Crown's 17 objections) but were too late to argue the choice of foreman, who, it was claimed, had publicly called Canning "a LYING B——H, a CHEAT, or an IMPOSTER". Presiding over the courtroom was the new Lord Mayor, Thomas Rawlinson (Crisp Gascoyne's successor Edward Ironside having died in office in November 1753), with Edward Clive (Justice of the Common Pleas), Heneage Legge (Baron of the Exchequer), William Moreton (Recorder of London), and Samuel Fludyer, alderman. After her indictment was read by the Clerk of Arraigns the story of Canning's supposed abduction and imprisonment was retold by Bamber Gascoyne. Willes was the next to speak, picking over the discrepancies between the various accounts offered by Canning of her disappearance. Canning's defence began with opening statements from Williams and Morton. The latter emphasised her misfortune at twice being subjected to such anguish, firstly for prosecuting her assailants and secondly for being punished for doing so. He complimented the jury and poured scorn on Davy's allegations, and seized upon the prosecution's unwillingness to call Virtue Hall to the stand. Morton highlighted how unlikely it was that Canning could so profoundly fool her supporters and countered the prosecution's complaint about Canning's description of the loft. The third attorney, George Nares, concentrated on the societal problems of prosecuting Canning for perjury, implying that other victims of crime would be less likely to pursue their assailants, for fear of being prosecuted themselves. Morton questioned George Squires, who could not recall with absolute certainty the path he claimed his family took through the south of England while Canning was missing. His sister Lucy was not called to the stand, as she was considered "rather more stupid than her brother, and has not been on the road since their coming to Enfield Wash". Robert Willis, who had accompanied Squires to retrace the gypsy family's steps, was also called to testify; his evidence was judged as hearsay and ruled inadmissible. As in the trial of Squires and Wells, the reliability of the prosecutor's witnesses was considered dependent upon their character. Three men from Litton Cheney testified that they had seen the Squires family enter the village on 30 December. The three Abbotsbury men then stepped up and gave their evidence. 39 witnesses for the prosecution were heard on the first day alone; most of them establishing briefly the Squires family's alibi. At the end of the first day's proceedings the mob outside, expecting a short trial and a not guilty verdict, were presented not with the young maid but rather with Crisp Gascoyne. Infuriated, they threw dirt and stones at him, forcing him to retreat to a nearby inn, before returning to the court to escort Canning away from the building. On 1 May therefore the trial continued not with a resumption of the first day's examination, but with concern over the attack on Gascoyne. A guard was found to protect him and the jury, a member of Canning's defence was forced to apologise, and the Canningites later that day printed a notice appealing to the crowd to not interfere. Alderman Thomas Chitty was sworn in and, guided by Bamber Gascoyne, gave his account of his first meeting with Canning on 31 January 1753. Davy questioned several witnesses, who described the discrepancies in Canning's account of her prison. One of them told of his disgust at Virtue Hall's testimony against Squires. Along with several other witnesses including Sarah Howit, Fortune and Judith Natus testified that Canning had never been in the loft before 1 February and that it was in fact Howit and Virtue Hall who had been in the loft in January. The end of the day's proceedings was again overshadowed by the mob outside, and Gascoyne was accorded an escort of "a Body of Constables". Friday saw yet more witnesses for the prosecution, bringing the total brought by Davy to about 60. The defence questioned several of those present at the original search of Wells's house. Canning's uncle, Thomas Colley, was cross examined about what his niece ate on her visit of New Year's Day, the prosecution apparently seeking to establish whether or not she could have been sustained for a month by the bread she claimed to have been given. On the third day of the trial, Mrs Canning was brought to the stand. One possible line of defence for her daughter was simply that she was too stupid to have ever invented the tale, but under cross examination by Davy Mrs Canning demonstrated that her daughter was capable of writing "a little". This, in Davy's view, was sufficient to demonstrate that she was certainly no imbecile. Scarrat was questioned next, and admitted that he had been to Wells's house before Canning had disappeared. Two of Canning's neighbours testified to her "deplorable condition". Her employer was questioned, as was her apothecary, who thought that Canning would have been quite able to survive on the pitcher of water and crusts of bread she claimed to have been given. The defence responded with three witnesses, who each believed that they had encountered a "poor, miserable wretch" at the end of January, when she claimed to have escaped. On 6 May more witnesses for the prosecution were called. As Squires and her family watched, several of Wells's neighbours insisted they had, about the beginning of 1753, seen the old gypsy in the area. More witnesses claimed to have seen her in various places around Enfield Wash, including one woman who swore she had seen her on Old Christmas Day. Britain's calendar had in September 1752 changed from the old style Julian calendar, to the Gregorian calendar, and the woman was unable to discern the exact day on which she claimed to have seen Squires. She was not alone; several of the defence's witnesses were also unable to manage the 11 day correction required by the calendar change. Others were illiterate, and struggled similarly. The court also heard from three witnesses present solely to discredit the testimony offered by the Natuses. The final day's proceedings were taken up by Davy, who produced more prosecution witnesses, and proceeded to pick apart the testimony of those who claimed to have seen Squires in Enfield Wash, in January. He summarised the prosecution's case by telling the jury that Canning was guilty of "the most impious and detestable [crime] the human heart can conceive". The recorder, William Moreton, stated the defence's case, and asked the jury to consider if they thought that Canning had answered the charges against her to their satisfaction, and if it was possible she could have survived for almost a month on "no more than a quartern loaf, and a pitcher of water".

Вердикт, последствия, более поздняя жизнь

Присяжным потребовалось почти два часа, чтобы признать Кэннинг виновной в лжесвидетельстве, но не в умышленном и коррумпированном подлоге. Судья отказался принять вердикт, посчитав его частичным, после чего присяжные потребовали еще 20 минут, чтобы признать ее "Виновной в преднамеренном и коррумпированном лжесвидетельстве". Крисп Гаскойн не присутствовал при вынесении приговора; ему посоветовали уйти раньше, чтобы избежать беспорядков у суда. Защита безуспешно добивалась пересмотра дела. Кэннинг, содержавшаяся в тюрьме Ньюгейт, была приговорена 30 мая. Большинством девяти голосов против восьми ей назначили месячный тюремный срок с последующей семилетней ссылкой. Согласно опубликованным материалам судебных процессов, Кэннинг заявила, что "надеется на их благосклонность; что она не намеревалась лишать жизни цыганку; и что сделанное было лишь самозащитой; и просила считать ее несчастной". Приговор не смягчил накал дебатов. Стенограммы судебного процесса пользовались огромной популярностью, а портреты непреклонной молодой служанки продавались из витрин магазинов. Была объявлена награда за информацию о лицах, напавших на Гаскойна, но пресса Граб-стрит в основном занималась последствиями этого дела. Газеты пестрели сатирическими письмами авторов, таких как Аристарх, Тацит и Т. Труман, эсквайр. Один из них, сторонник Кэннинг по имени Никодем, жаловался, что без цыган "что станет с вашим молодым дворянством и джентри, если не будет сводниц, добывающих для них юных любительниц?" Нападкам подвергались не только сторонники Сквайрса; Джон Хилл написал короткую песню, восхваляющую его и Гаскойна в этом деле, а изображения Кэннинг на чердаке, с расстегнутым корсетом, обнажающим грудь, были в свободном доступе. На другом изображении Уэллс и Сквайрс были подняты вверх на метле, что явно отсылало к колдовству. Гаскойн баллотировался в парламент во время суда над Кэннинг, но набрал наименьшее количество голосов. Чтобы оправдать свои действия в отношении Кэннинг, он написал "Обращение к ливерменем города Лондона" от сэра Криспа Гаскойна и подвергся не только литературной, но и физической агрессии, а также угрозам смерти, представлявшим суд как кульминацию вендетты Гаскойна против Кэннинг. О содержании Кэннинг в Ньюгейт сообщалось, что она находилась в окружении методистов, что было невыгодным обвинением для ее стороны. В тот же день, когда появился этот отчет, были распространены листовки, в которых утверждалось, что ректор церкви Святой Марии Магдалины посетил ее и убедился, что она по-прежнему является членом Церкви Англии. Среди ее посетителей был судья Лединард, который помог передать Зал Добродетели Гаскойну. Лединард попросил Кэннинг признаться, но она ответила ему: "Я сказала всю правду в суде и только правду; и я не желаю отвечать ни на какие вопросы, если это не будет снова в суде". Несмотря на призывы к милосердию, ее отправили на судно-тюрьму "Трайал" для плавания в Британскую Америку. Из-за нескольких угроз, поступавших от экипажа корабля, она в конечном итоге отплыла на борту "Миртиллы" в августе 1754 года. Кэннинг прибыла в Уэтерсфилд, штат Коннектикут, и по договоренности со своими сторонниками поселилась у методистского пастора Элиши Уильямса. Она не работала служанкой, а была принята в семью Уильямса. Уильямс умер в 1755 году, а Кэннинг вышла замуж за Джона Трита (дальнего родственника бывшего губернатора Роберта Трита) 24 ноября 1756 года, родила сына (Джозефа Кэннинга Трита) в июне 1758 года и дочь (Элизабет) в ноябре 1761 года. У нее было еще двое сыновей (Джон и Салмон), но она внезапно умерла в июне 1773 года.

The jury took almost two hours to find Canning "Guilty of perjury, but not wilful and corrupt." The recorder refused to accept the verdict as it was partial, and the jury then took a further 20 minutes to find her "Guilty of Wilful and Corrupt Perjury." Crisp Gascoyne was not present when the verdict was delivered; he had been advised to leave earlier, to avoid any trouble outside the court. The defence tried unsuccessfully for a retrial. Canning, held at Newgate prison, was sentenced on 30 May. By a majority of nine to eight, she was given a month's imprisonment, to be followed by seven years' transportation. According to the State Trials, Canning spoke, and "hoped they would be favourable to her; that she had no intent of swearing the gypsey's life away; and that what had been done, was only defending herself; and desired to be considered unfortunate". The verdict did nothing to assuage the ferocity of the debate. Transcripts of the trial were extremely popular, and portraits of the implacable young maid were offered for sale from shop windows. A reward was offered for information on anyone who had attacked Gascoyne, but mainly the Grub Street press concerned itself with the fallout from the affair. The Gazeteer was filled with satirical letters between such authors as Aristarchus, Tacitus, and T. Trueman, Esq. One such, a Canningite called Nikodemus, complained that without gypsies, "what would become of your young nobility and gentry, if there were no bawds to procure young girls of pleasure for them?" Those on Squires's side were not the only ones to come under such attacks; John Hill wrote a short song celebrating his and Gascoyne's role in the affair, and pictures of Canning in the loft, her bodice loosened to reveal her bosom, were readily available. Another showed Wells and Squires held aloft by a broomstick, an obvious allusion to witchcraft. Gascoyne had stood for Parliament during Canning's trial, but came bottom of the poll. To justify his pursuit of Canning, he wrote An Address to the Liverymen of the City of London, from Sir Crisp Gascoyne, and suffered not only literary but physical attacks, as well as death threats. the latter presenting the trial as the culmination of a Gascoyne vendetta against Canning. Canning, held at Newgate, was reported to be in the presence of Methodists, an unfortunate accusation for her side. On the same day this report appeared, handbills were circulated asserting that the Rector of St Mary Magdalen had visited her and was satisfied that she was still a member of the Church of England. Among her visitors was Mr Justice Ledinard, who had helped deliver Virtue Hall to Gascoyne. Ledinard asked Canning to confess but was told by Canning that "I have said the whole truth in court, and nothing but the truth; and I don't choose to answer any questions, unless it be in court again." Despite calls for clemency, she was taken to the convict ship Tryal for her voyage to British America. Several threats made by the ship's crew, however, meant she eventually sailed on board the Myrtilla in August 1754. Canning arrived in Wethersfield, Connecticut, and by arrangement with her supporters went to live with the Methodist Reverend Elisha Williams. She was not employed as a servant, but was taken in as a member of Williams's family. Williams died in 1755, and Canning married John Treat (a distant relation of the former governor Robert Treat) on 24 November 1756, had a son (Joseph Canning Treat) in June 1758, and a daughter (Elizabeth) in November 1761. She had two more sons (John and Salmon), but died suddenly in June 1773.

Мнения и теории

Для грузинской Британии история Элизабет Кэннинг была захватывающей. В суде мало внимания было уделено просьбе Сквайрса к Кэннинг "идти своим путем"; согласно Муру (1994), открыто эта история ставила под сомнение целомудрие Кэннинг, а скрыто – право человека ее социального положения быть замеченным. Автор Кристина Страуб сравнивает это дело с более общими дебатами о сексуальности служанок; Кэннинг могла быть либо "невинной, как дитя, ставшей жертвой жестоких преступников", либо "хитрой манипуляторшей правосудием, использующей невинных прохожих, чтобы избежать последствий своих собственных аморальных поступков". В работе "Дело Элизабет Кэннинг, изложенное справедливо" утверждалось, что Кэннинг либо подверглась заключению, чтобы защитить свою добродетель, либо солгала, чтобы скрыть "свои собственные тайные преступления". Страуб полагает, что дебаты касались не только вины или невиновности Кэннинг, но и скорее "видов сексуальной идентичности, которые приписывались женщинам ее положения в социальной иерархии". Пристрастность сторонников Кэннинг и "египтян" привела к тому, что суд над Элизабет Кэннинг стал одной из самых известных криминальных загадок в английском праве XVIII века. На протяжении многих лет это дело регулярно появлялось в таких изданиях, как "Ньюгейтский календарь" и "Реестры злоумышленников". Художник Аллан Рамзи написал "Письмо достопочтенному графу… относительно дела Элизабет Кэннинг", которое послужило вдохновением для Вольтера в его "Истории Элизабет Кэннинг и Жана Каласа" (1762), который разделял мнение Рамзи о том, что Кэннинг исчезла, чтобы скрыть беременность. В 1820 году Джеймс Колфилд вновь рассмотрел это дело, пересказав историю, но с несколькими явными ошибками. На протяжении XIX и XX веков многие авторы предлагали свои собственные интерпретации этого дела. За эссе Колфилда в 1852 году последовала книга Джона Пейджета "Элизабет Кэннинг". Пейджет дал умелое резюме дела: "по правде говоря, возможно, это самая полная и самая необъяснимая судебная головоломка, известная истории". Судебный процесс Кэннинг был отмечен неспособностью обвинения найти какие-либо доказательства того, что она находилась где-либо, кроме дома Уэллсов, и местонахождение Кэннинг в январе 1753 года остается неизвестным. Аналогичная тайна окружает точные передвижения семьи Сквайрсов, которые, как предполагалось, путешествовали по Дорсету в начале 1753 года. Писатель Ф. Дж. Харви Дартон подозревал, что семья занималась контрабандой, и что важно, что они проехали через Эггардон, где действовал Исаак Гулливер (хотя в то время Гулливер был ребенком). Художник XVIII века Аллан Рамзи утверждал, что первоначальный рассказ Кэннинг был "крайне нелепым" и ложным. Он считал отсутствие деталей в ее показаниях неудивительным для более аналитического ума. Американская писательница Лилиан Буэно МакКью предположила, что она страдала амнезией, и что ее бывший работодатель, Джон Уинтлбери, виноват в ее заключении в доме Уэллсов. Однако Трехерн (1989) считает эту теорию маловероятной и вместо этого приходит к выводу, что Кэннинг почти наверняка была в Энфилд-Ваше, но не содержалась в доме Уэллсов. Он предполагает, что Роберт Скаррат внедрил предположение о том, что Кэннинг удерживалась в доме Уэллсов, как полезный отвлекающий маневр, и что он каким-то образом был вовлечен в нежелательную беременность. Трехерн также предполагает, что Кэннинг страдала частичной амнезией и что она, возможно, не солгала намеренно на суде над Сквайрсом и Уэллсом. Он называет Кэннинг "первым продуктом медиа". Однако Мур (1994) полагает, что Кэннинг, вероятно, была невиновна. Мур объясняет расхождения между показаниями Кэннинг и Сквайрсов как понятные упущения и изменения, и подчеркивает способность этих влиятельных людей преследовать свои собственные интересы, часто за счет других.

For Georgian Britain, the story of Elizabeth Canning was fascinating. Little attention was paid in the trial to Squires's request for Canning to "go their way"; according to Moore (1994), overtly the saga questioned Canning's chastity, while covertly it questioned whether someone of her social standing had any right to be taken notice of. The author Kristina Straub compares the case with the more general debate over the sexuality of female servants; Canning may have been either a "childlike innocent, victimized by brutally criminal outlaws", or "a wily manipulator of the justice system who uses innocent bystanders to escape the consequences of her own sexual misdeeds". The Case of Elizabeth Canning Fairly Stated posited that Canning either suffered imprisonment to protect her virtue, or lied to conceal "her own criminal Transactions in the Dark". Straub opines that the debate was not merely about Canning's guilt or innocence, but rather "the kinds of sexual identity that were attributable to women of her position in the social order." The partisan nature of the Canningites and the Egyptians ensured that the trial of Elizabeth Canning became one of the most notorious criminal mysteries in 18th century English law. For years the case was a regular feature in such publications as The Newgate Calendar and the Malefactor's Registers. Artist Allan Ramsay wrote A Letter to the Right Honourable the Earl of — Concerning the Affair of Elizabeth Canning, which was the inspiration for Voltaire's Histoire d'Elisabeth Canning, et de Jean Calas (1762), who shared Ramsay's opinion that Canning had gone missing to hide a pregnancy. The case was revisited in 1820 by James Caulfield, who retold the story but with several glaring mistakes. Throughout the 19th and 20th centuries several authors offered their own interpretations of the case. Caulfield's essay was followed in 1852 by John Paget's Elizabeth Canning. Paget's apt summary of the case read: "in truth, perhaps, the most complete and most inexplicable Judicial Puzzle on record". Canning's trial was marked by the prosecution's inability to find any evidence whatsoever that she had been anywhere but in Wells's home, and where Canning was in January 1753 remains unknown. Similarly, mystery surrounds the precise movements of the Squires family, when it was supposed they were travelling through Dorset early in 1753. The writer F. J. Harvey Darton suspected that the family were smugglers, and that it was significant they had passed through Eggardon, where Isaac Gulliver operated (although Gulliver was, at the time, a child). The 18th century artist Allan Ramsay claimed that Canning's initial story was "exceedingly stupid", and false. He viewed the lack of detail in her testimony as unsurprising to a more analytical mind. The US author Lillian Bueno McCue theorised that she was an amnesiac, and that her former employer, John Wintlebury, was to blame for her imprisonment at the Wells house. Treherne (1989) considers this theory very unlikely however, and instead concludes that Canning was almost certainly at Enfield Wash, but was not kept prisoner at Wells's home. He suggests that Robert Scarrat implanted the suggestion that Canning had been held at the Wells's house, as a useful decoy, and that he had somehow been involved in an unwanted pregnancy. Treherne also suggests that Canning was suffering from partial amnesia, and that she may not have lied intentionally at the trial of Squires and Wells. He calls Canning "the first media product." Moore (1994), however, believes that Canning was probably innocent. Moore explains discrepancies between Canning and the Squires' testimonies as understandable omissions and modifications, and placing much emphasis on the ability of those men in power to follow their own pursuits—often at the expense of others.