Яков Адлер: Жизнь и творчество актера еврейского театра.

Введение

Родившийся в России британский и американский актёр идиш-театра (1855–1926)

Яков Павлович Адлер (идиш: יעקבֿ פּאַװלאָװיטש אַדלער; род. Янкев П. Адлер; 12 февраля 1855 – 1 апреля 1926) — еврейский актёр и звезда идиш-театра, сначала в Одессе, а затем в Лондоне и в районе идиш-театра в Нью-Йорке. ("Великий Орёл", поскольку "Адлер" по-немецки означает "орёл"). Он стал звездой идиш-театра в Лондоне, а в 1889 году, во время второго путешествия в Соединённые Штаты, поселился в Нью-Йорке. Вскоре Адлер создал собственную труппу, положив начало новому, более серьёзному идиш-театру, в частности, пригласив первого реалистичного драматурга идишского театра Якоба Гордина. Адлер одержал большой триумф в заглавной роли в пьесе Гордина «Дер Идишер Кинг Лир» (Еврейский король Лир), действие которой разворачивается в России XIX века, и эта роль, наряду с его изображением Шейлока из Шекспира, сформировала основу образа, который он определил как "Великий еврей". Почти все члены его семьи стали актёрами; наиболее известной была, пожалуй, его дочь Стелла, которая преподавала систему Станиславского, в частности, Марлону Брандо.

Детство и юность

Адлер родился в Одессе, Российской империи (ныне Украина). Отец Адлера, Фейвел (Павел) Абрамович Адлер, был (в общем-то неудачным) зерновым торговцем. Его мать, урождённая Хеся Хальперин, была высокой, красивой женщиной, родом из богатой семьи в Бердичеве. Она отдалилась от своей семьи после развода с первым мужем (и оставив после себя сына), чтобы выйти замуж за отца Адлера. Брак с разведённой женщиной лишил Фейвеля Адлера (а следовательно, и Якова Адлера) статуса коэна (священника). Его дед по отцовской линии жил с ними около восьми лет; он был набожным человеком, и семья была гораздо более соблюдающей иудейские религиозные обычаи, пока он жил с ними. Однако, по словам Адлера, настоящим патриархом семьи был его богатый дядя Аарон "Арке" Трахтенберг, который впоследствии стал прообразом для его изображения ролей, таких как еврейский король Лир Гордина. Адлер рос, стоя одной ногой в традиционном еврейском мире, а другой – в более современном, европейском. Его внучка Лулла Розенфельд пишет: "О хаскале [еврейском Просвещении] как об организованной системе идей он, вероятно, мало что знал или не знал вовсе". Его образование было несистематичным: по мере взлётов и падений семейного благосостояния его отправляли в хедер (еврейскую религиозную школу) или в русскоязычную уездную школу, полностью отчисляли из школы или нанимали частного репетитора на несколько месяцев. Он писал, что "сумма моих знаний – немного арифметики, немного русской грамматики и несколько французских фраз". Он рос в окружении еврейских и христианских друзей, но также пережил один из одесских погромов около 1862 года. Он прогуливал школу; в 12 лет он начал ходить смотреть на публичные порки, клеймения и казни преступников; позже он стал больше интересоваться посещением судебных процессов. В 14 лет он начал работать на текстильной фабрике и вскоре получил там должность служащего с зарплатой 10 рублей в месяц, что было бы неплохо даже для взрослого человека. Живя дома, он стал часто посещать неблагополучный район Молдованку. Его первое знакомство со славой было кратким увлечением боксом, где он был известен как Янкеле Кулачник, "Джейк Кулак". Он вскоре заскучал по боксу, но не по своим новым связям с "сыновьями богатых отцов, адвокатами без дипломов" и т. д. Хороший танцор, он вошёл в компанию молодых задир, которые регулярно разбивали свадебные гуляния. Его местная известность продолжалась, и он имел репутацию лучшего танцора канкана в Одессе. Он покинул фабрику и стал разносчиком; его мемуары намекают на тайные свидания с "служанками и горничными"; по его собственным словам, его жизнь в этот момент была лишь на шаг от преступной жизни. Благодаря дяде Арке, "страстному любителю театра", он заинтересовался театром, сначала красотой Ольги Глебовой и покроем одежды Ивана Козельского, но ему посчастливилось оказаться в одном из великих театральных городов своего времени. В 17 лет он стал лидером клака Глебовой, работал копировщиком для юристов и каждый вечер ходил в театр, таверну или на вечеринку. Позже он использовал свой собственный жизненный опыт того времени для создания образа Протосова в "Живом трупе" Толстого. В течение следующих нескольких лет у него было множество любовных связей, и ему было отказано в браке по любви с Эстер Райзель, потому что его собственная сомнительная репутация усугубляла позор развода его матери. Он пережил ещё один погром, но его семья была разорена финансово из-за уничтожения их имущества и кражи денег. В своих мемуарах, описывая этот период, Адлер упоминает, что посещал и восхищался выступлениями Израиля Гроднера, певца и импровизатора из Броди, который вскоре стал одним из основателей профессионального идишского театра. Песня Гроднера о старом отце, отвергнутом детьми, позже стала зародышем идеи для "Идишского короля Лира". Он пишет, что стал бы певцом-бродягой, как Гроднер, если бы не "у меня не было голоса". Отсутствие певческого голоса стало важным фактором в направлении его актёрской карьеры: по словам Розенфельда, хотя в идишском театре долгое время доминировали водевили и оперетты, "он был единственным идишским актёром, полностью полагавшимся на классику и переводы современных европейских пьес".

Adler was born in Odessa, Russian Empire (now Ukraine). Adler's father, Feivel (Pavel) Abramovitch Adler, was a (rather unsuccessful) grain merchant. His mother, née Hessye Halperin, was a tall, beautiful woman, originally from a wealthy family in Berdichev. She became estranged from her family after divorcing her first husband (and leaving behind a son) to marry Adler's father. The marriage to a divorcée cost Feivel Adler (and therefore Jacob Adler) his status as a Kohen (priest). His paternal grandfather lived with them for some eight years; he was a pious man, and the family was much more observant of Jewish religious practices during the time he lived with them. However, according to Adler, the real patriarch of the family was his wealthy uncle Aaron "Arke" Trachtenberg, who would later be the model for his portrayal of roles such as Gordin's Jewish King Lear. Adler grew up with one foot in a traditional Jewish world and one in a more modern, European one. His granddaughter Lulla Rosenfeld writes, "Of the haskala [Jewish Enlightenment] as an organized system of ideas, he probably knew little or nothing." His education was irregular: as the family fortunes rose and fell, he would be sent to cheder (Jewish religious school) or to a Russian language county school, pulled out of school entirely, or have a private tutor for a few months. He wrote that "the sum of my learning was a little arithmetic, some Russian grammar, and a few French phrases." He grew up with both Jewish and Christian playmates, but also survived one of the Odessa pogroms around 1862. He played hooky; as a 12 year old he started going to witness public floggings, brandings, and executions of criminals; later he would develop more of an interest in attending courtroom trials. At 14 he began working in a textile factory, and soon rose to a white collar job there at a salary of 10 rubles a month, which would have been decent even for an adult. Still living at home, he began to frequent the disreputable district of Moldovanka. His first brush with stardom was that he briefly became a boxer, known as Yankele Kulachnik, "Jake the Fist". He soon got bored with boxing, but not with his new connections to the "sons of rich fathers, attorneys without diplomas", etc. A good dancer, he became part of a crowd of young toughs who regularly crashed wedding parties. His local celebrity continued, with a reputation as Odessa's best can can dancer. He left the factory, becoming a raznoschik, a peddler; his memoir hints at back door assignations with "servant girls and chambermaids"; by his own description, his life at this point was just a step from a life of crime. Through his uncle Arke, "a hot theater lover", he became interested in the theater, at first in the beauty of Olga Glebova and the cut of Ivan Kozelsky's clothes, but he had the good fortune to be in one of the great theater cities of his time. At 17 he became the leader of Glebova's claque, was working as a copyist for lawyers, and going out to a theater, a tavern, or a party every night. He would later draw on his own life at this time for his portrayal of Protosov in Tolstoy's The Living Corpse. Over the next few years he had numerous love affairs, and was prevented from a love marriage with one Esther Raizel because his own dubious reputation compounded the taint of his mother's divorce. He survived another pogrom, but his family was financially ruined by the destruction of their possessions and the theft of their money. In writing about this period in his memoir, Adler mentions attending and admiring performances by Israel Grodner, a Brody singer and improvisational actor who would soon become one of the founders of professional Yiddish theater. A song of Grodner's about an old father turned away by his children would later be the germ of the idea for The Yiddish King Lear. He writes that he would have become a Brody singer, like Grodner, except "I had no voice". This lack of a singing voice would be a major factor in the direction of his acting career: according to Rosenfeld, although Yiddish theater was long dominated by vaudevilles and operettas, "He was the only Yiddish actor to rely entirely on classics and translations of modern European plays."

Санитарь и инспектор

Вспышка русско-турецкой войны привела к всеобщей воинской повинности. По настоянию семьи Адлер подкупил чиновников, чтобы получить место санитара – помощника в медицинском корпусе Красного Креста. Его отобрал (видимо, исключительно по внешности) князь Владимир Петрович Мешерский для работы в немецкой больнице в Бендерах, Молдова, где он в основном занимался пациентами с тифом. За четыре месяца службы он завоевал расположение влиятельных еврейских семей и получил золотую медаль за выдающиеся заслуги за недолгую службу царю. Вернувшись в Одессу, он устроился распространителем газет. Эта респектабельная работа требовала подъема в 6 утра, что было нелегко для любителя выпить. Однако благодаря газетам он вскоре узнал об одном из других последствий войны: многочисленные еврейские купцы и посредники, которых война привлекла в Бухарест, стали благом для только что возникшего идишского театра Абрахама Голдфадена. Двое его знакомых из Одессы – Израиль Розенберг, обаятельный мошенник, и Яков Спиваковский, потомок богатой еврейской семьи – стали актерами в труппе Голдфадена, а затем покинули его, чтобы основать собственную театральную компанию, гастролирующую по Молдавии. Адлер написал им, уговаривая привезти труппу в Одессу. Ему удалось использовать рекомендацию князя Мешерского и еще одну – от Аврома Марковича Бродского, настолько успешного бизнесмена, что его прозвали «еврейским царем», – чтобы получить должность инспектора рынка в Департаменте мер и весов, что было весьма необычно для еврея в то время. Его не слишком честная служба дала ему полезные связи в полиции, которые вскоре пригодились для решения проблем молодой и нелицензированной театральной труппы, когда Розенберг и Спиваковский вернулись из Румынии ни с чем, поскольку окончание войны привело к краху идишского театра в провинциях, и были готовы начать новое дело в Одессе. Адлер мечтал стать актером, но поначалу служил труппе скорее в качестве критика и теоретика, используя свои обширные знания русского театра. Первые постановки (бабушка и внучка Голдфадена и Шмендрик) имели успех у публики, но сам Адлер признавал, что они были в основном посредственными, и его дядя Арке был возмущен: «Это театр? Нет, дитя мое, это цирк».

The outbreak of the Russo Turkish War brought on universal conscription of young men. At his family's urging, Adler bribed his way into becoming a sanitar, an assistant in the Red Cross Medical Corps. He was selected (apparently on little more than his appearance) by Prince Vladimir Petrovich Meshersky to work at a German hospital in Bender, Moldova, dealing mainly with typhus patients. In his four months there, he became a favorite with the established Jewish families there, and earned a Gold Medal for Outstanding Achievement for his brief service to the Tsar. Returning to Odessa, he got a job distributing newspapers. This respectable work required getting up at 6 a. m., not good for a carouser. Still, newspaper connection meant that he soon heard of one of the war's other effects: the many Jewish merchants and middlemen war brought to Bucharest were a boon to Abraham Goldfaden's nascent Yiddish theater there. Two of his Odessa acquaintances—Israel Rosenberg, a personable con man, and Jacob Spivakofsky, scion of a wealthy Jewish family—had become actors there, then had left Goldfaden to found their own company, touring in Moldavia. Adler wrote them to urge them to bring their troupe to Odessa. Adler managed to leverage a recommendation from Prince Meshersky and another from Avrom Markovich Brodsky—a businessman so successful as to have earned the nickname "the Jewish Tsar"—to get a job as a marketplace inspector for the Department of Weights and Measures, rather unusual for a Jew at that time. His mildly corrupt tenure there gave him good contacts with the police. These would soon come in handy for smoothing over certain problems of a young and unlicensed theater troupe when Rosenberg and Spivakofsky returned from Romania, penniless because the end of the war had meant the collapse of Yiddish theater in the provinces, and ready to start a troupe in Odessa. Adler aspired to be an actor, but found himself at first serving the troupe more as critic and theoretician, making use of his now vast knowledge of Russian theater. The first productions (Goldfaden's Grandmother and Granddaughter and Shmendrick) were popular successes, but Adler's own account suggests that they were basically mediocre, and his Uncle Arke was appalled: "Is this theater? No my child, this is a circus."

Актерская карьера

Люла Розенфельд отметила, что Адлер "полностью опирался на классику и переводы современных европейских пьес". С другой стороны, до 50 лет он не колебался использовать своё мастерство танцора и даже изредка брался за роли, подразумевающие вокал, хотя, по общему мнению (включая его собственный), пение не было его сильной стороной.

Украина, Молдова, Беларусь, Польша, Литва, Латвия, Россия

В своих мемуарах Адлер писал, что страсть его будущей жены Сони Оберландер (и ее семьи) к театру и их видение того, чем может стать идишский театр, удерживали его в профессии, несмотря на мнение его дяди. Когда Розенберг утвердил ее на главную роль в мрачной комедийной оперетте Абрахама Голдфадена «Брендле-косачка», она приложила усилия, чтобы роль Губермана досталась Адлеру. Его успех в этой роли был прерван известием о том, что Голдфаден, чьи пьесы они использовали без разрешения, приезжает со своей труппой в Одессу. Сам Голдфаден утверждал, что приехал по настоянию отца; Адлер же приписывал это «врагам» Розенберга и Спиваковского. Розенберг, не отличавшийся особой порядочностью, вывел свою труппу из Одессы в тур по провинции (вскоре, однако, он пришел к соглашению, по которому его труппа стала официально признанной гастрольной компанией при труппе Голдфадена). (Более подробную информацию о времени, проведенном Адлером в компании Розенберга, см. в статье об Израиле Розенберге.) По собственным словам, Адлер взял отпуск, чтобы отправиться с труппой Розенберга в Херсон, где успешно дебютировал в роли возлюбленного Маркуса в «Ведьме из Ботошани». Он затянул отпуск, потерял государственную должность, и решение стать профессиональным актером было принято фактически за него. Адлер был недоволен тем, что при Тулье Голдфадене «не осталось коммунистических паев, не осталось идеалистического товарищества». Тем не менее, именно при этом режиме Голдфадена он впервые ощутил настоящий успех, когда люди в Кишиневе разбивали лагеря во дворах, ожидая представлений. Даже полиция, казалось, «влюбилась» в труппу, одевая актеров в свою форму на шумных вечеринках после спектаклей, а сами примеряли костюмы труппы. Недовольный низкой оплатой, в Кременчуге Адлер возглавил неудачную забастовку актеров. Серия интриг чуть не привела к разрыву с Соней, но в итоге вернула их обоих в труппу Розенберга и привела к их браку в Полтаве. Когда эта труппа распалась, Адлеры были одними из немногих, оставшихся с Розенбергом для создания новой, в которую вошла актриса, впоследствии прославившаяся под именем Кени Липцина. В Чернигове Адлер отказался от возможности сыграть в русскоязычной постановке «Бориса Годунова». Примерно в это же время вновь появился Голдфаден и, используя сложную интригу, чтобы показать Адлерам, что Розенберг не верен им, переманил их в свою труппу, которая, казалось, направлялась к триумфальному вступлению в Санкт-Петербург. Все изменилось после убийства царя Александра II. Траур по царю означал отмену спектаклей в столице; кроме того, политический климат в России резко изменился в отношении евреев. Труппа Голдфадена еще некоторое время гастролировала – в Минск (Беларусь), в Бобруйск, где они играли в основном для русских солдат, и в Витебск, где ему и Соне пришлось подать в суд на Голдфадена за зарплату и вернуться к Розенбергу, выступавшему в шатровом театре в Нежине. Однако там дела оказались еще хуже: Нежин вскоре стал жертвой погрома. Труппе удалось избежать физического насилия, отчасти убедив погромщиков в том, что они – французская театральная труппа, и отчасти разумно использовав деньги, выигранные Адлерами в суде у Голдфадена. В Лодзи Адлер триумфально сыграл главную роль в «Уриэле Акосте» Карла Гуцкова, первой из серии ролей, в которых он создал образ, который позже назвал «Великим евреем». После Лодзи они оказались в Житомире под руководством некомпетентного инвестора и режиссера по имени Хартенштейн. Они думали, что нашли «тихий уголок» Российской империи, где «можно немного заработать на жизнь», но на самом деле Хартенштейн просто растрачивал свои деньги. Финансовые последствия распада их компании были смягчены серией из трех благотворительных спектаклей, организованных в координации с местной русскоязычной театральной труппой. Соня вернулась в Одессу, чтобы родить дочь Ривку; Адлер остался в Житомире на шесть недель и получил своего рода запоздалое ученичество у двух русских актеров-характеров, известных на всю страну, Борисова и Филипповского. Однако он вернулся в Одессу, полагая, что, скорее всего, оставит театр. Позднее, оглядываясь на годы, проведенные в компаниях Адлера и Голдфадена, Адлер рассматривал это лишь как «детство» своей карьеры. Он описывает свои мысли в конце этого периода: «Три года я бродил в пещере Ведьмы в лохмотьях Шмендрика, и что я действительно знал о своем ремесле? Если я когда-нибудь вернусь в идишский театр, пусть я хотя бы не буду таким невеждой». Вернувшись в Одессу, он обнаружил, что никто не хочет нанимать его на какую-либо работу, кроме как актера. В 1882 году он собрал собственную труппу вместе с Кени Липциной и пригласил Розенберга в качестве партнера. Эта труппа гастролировала в Ростове, Таганроге, по Литве, в Дюнабурге (ныне Даугавпилс, Латвия). Стремясь привести труппу в Санкт-Петербург, они пригласили своего бывшего менеджера Хайкеля Байна. Они находились в Риге в августе 1883 года, когда пришла новость о том, что в России собираются ввести полный запрет на идишский театр. Труппа оказалась застрявшей в Риге. Хайкель Байн заболел и умер. С большим трудом для труппы был организован проезд в Лондон на скотном судне в обмен на развлечение команды. Однако примерно в это же время вновь появились Израиль Гроднер и его жена Аннетта. Адлер хотел включить их в группу, направляющуюся в Лондон. По словам Адлера, Розенберг, который исполнял многие из тех же ролей, что и Израиль Гроднер, по сути, сказал Адлеру: «или он, или я». Адлер попытался убедить его изменить свое мнение, но настоял на включении Гроднера в состав путешествующей группы: он считал его одним из лучших актеров в идишском театре, большим подспорьем для любых выступлений, которые они дадут в Лондоне, в то время как он считал, что Розенбергу не хватает глубины как актеру. Он пытался уговорить Розенберга поехать с ними в Лондон, но Розенберг не уступил.

Adler wrote in his memoir that the passion of his future wife Sonya Oberlander (and of her family) for theater, and their vision of what Yiddish theater could become, kept him in the profession despite his uncle's view. When she was cast by Rosenberg opposite Jacob Spivakovsky in the title role of Abraham Goldfaden's darkly comic operetta Breindele Cossack, she pulled strings so that the role of Guberman would be reassigned to Adler. His success in the role was cut short by the news that Goldfaden, whose plays they were using without permission, was coming with his troupe to Odesa. Goldfaden's own account says he came there at the urging of his father; Adler attributes it to Rosenberg and Spivakovsky's "enemies". Rosenberg, never the most ethical of men, withdrew his troupe from Odesa to tour the hinterland (soon, though, he would come to an accommodation by which his troupe would be an officially recognized touring company attached to Goldfaden's own troupe). (For greater detail on Adler's time with Rosenberg's company, see Israel Rosenberg.) By his own account, Adler took a leave of absence from his job to travel with Rosenberg's troupe to Kherson, where he made a successful acting debut as the lover Marcus in The Witch of Botoşani. He overstayed his leave, lost his government post, and the decision to become a full time actor was effectively made for him. Adler was unhappy that under Tulya Goldfaden there were "No more communistic shares, no more idealistic comradeship". Still, under this same Goldfaden regime he had his first taste of real stardom when people in Chişinău camped in the courtyards awaiting performances. Even the police seemed to have "fallen in love" with the troupe, dressing up the actors in their uniforms at riotous parties after shows, while trying on the troupe's costumes themselves. Unsatisfied with the low pay, in Kremenchuk Adler led an unsuccessful actors' strike. A series of intrigues almost led to a breakup with Sonya, but ultimately led both back into Rosenberg's troupe and led to their marriage in Poltava. When this particular troupe broke up, the Adlers were among the few players to remain with Rosenberg to form a new one that included the actress who later became famous under the name of Keni Liptzin. In Chernihiv, Adler turned down the opportunity to act in a Russian language production of Boris Gudonov. Around this time Goldfaden appeared again and, after using an elaborate intrigue to demonstrate to the Adlers that Rosenberg had no loyalty to them, recruited them to his own troupe, which at the time appeared to be headed for a triumphant entry into Saint Petersburg. All that changed with the assassination of Tsar Alexander II. The mourning for the tsar meant there would be no performances in the capital; in addition the political climate of Russia turned sharply against the Jews. Goldfaden's troupe soldiered on for a time—to Minsk (Belarus), to Bobruisk where they played mainly to Russian soldiers, and to Vitebsk, where he and Sonya ended up having to sue Goldfaden for their pay, and left to rejoin Rosenberg, who was playing in a tent theater in Nizhyn. However, matters there proved even worse: Nizhyn soon fell prey to a pogrom. The troupe managed to avoid bodily harm, partly by convincing the rioters that they were a French theater troupe and partly by making judicious use of the money the Adlers had won in court from Goldfaden. In Łódź, Adler triumphantly played the title role in Karl Gutzkow's Uriel Acosta, the first of a series of roles through which he developed a persona he would later call "the Grand Jew". After Łódź, they landed in Zhytomyr, under an incompetent investor/director named Hartenstein. They thought they had found "a quiet corner" of the Russian Empire in which "to make a bit of a livelihood", but in fact Hartenstein was simply running through his money. The financial consequences of the collapse of their company were mitigated by a series of three benefit performances, in coordination with the local Russian language theater company. Sonya returned to Odessa to give birth to their daughter Rivka; Adler stayed on six weeks in Zhytomyr and had sort of a belated apprenticeship with two Russian character actors of national fame, Borisov and Philipovsky. However, he returned to Odesa thinking that he would most likely leave theater behind. Late in life, when he looked back at his years acting in Adler and Goldfaden's companies, Adler saw it as merely the "childhood" of his career. He describes his thoughts toward the end of this period, "For three years I had wandered in the cave of the Witch in the clown's rags of Shmendrick and what did I really know of my trade? If someday I return to the Yiddish theater, let me at least not be so ignorant." Returning to Odesa, he discovered that no one would employ him in any job other than as an actor. In 1882, he put together a troupe of his own with Keni Liptzin, and brought Rosenberg in as a partner. This troupe toured to Rostov, Taganrog, around Lithuania, to Dünaburg (now Daugavpils, Latvia). Aiming to bring the troupe to Saint Petersburg, they brought back their sometime manager Chaikel Bain. They were in Riga in August 1883 when the news arrived that a total ban was about to be placed on Yiddish theater in Russia. The troupe were left stranded in Riga. Chaikel Bain took ill and died. With some difficulty, passage to London for the troupe was arranged on a cattle ship, in exchange for entertaining the crew. However, about this time Israel Grodner and his wife Annetta reappeared. Adler wanted to include them in the group headed for London. According to Adler, Rosenberg, who played many of the same roles as Israel Grodner, essentially told Adler "it's him or me". Adler attempted to convince him to change his mind, but insisted on including Grodner in the travel party: Adler considered him one of the best actors in Yiddish theater, a great asset to any performances they would give in London, while he felt Rosenberg lacked depth as an actor. He tried to get Rosenberg to come with them to London, but Rosenberg would not budge.

Лондон

О своем пребывании в Лондоне Адлер писал: "Если идишскому театру суждено было пройти через младенчество в России, а в Америке вырасти до зрелости и успеха, то Лондон был его школой". Адлер прибыл в Лондон с небольшим количеством контактов. В Уайтчепеле, центре еврейского Лондона того времени, он столкнулся с крайней нищетой, превосходящей, по его описанию, все, что он видел в России или когда-либо видел в Нью-Йорке. Главный раввин Британской империи того времени, доктор Нейтан Маркус Адлер, был его родственником. Отец Адлера написал ему рекомендательное письмо на иврите, но раввин ни в коем случае не хотел помогать идишскому театру. Нейтан Маркус Адлер считал идиш "жаргоном", который существовал в ущерб как литургическому ивриту, так и английскому языку, необходимому для социального продвижения, и его ортодоксальный иудаизм "не мог вынести даже благословения, произнесенного на сцене, поскольку такое благословение было бы напрасным"; более того, он опасался, что изображения евреев на сцене помогут их врагам. В то время идишский театр в Лондоне представлял собой любительские кружки. Прибытие профессиональных идиш-актеров из России внесло большие перемены, подняв идишский театр в Лондоне на новый уровень и обеспечив скромный профессионализм, хотя и за нищенскую плату. В своих мемуарах Адлер благодарит многих людей, которые помогали ему разными способами. В конце концов, при помощи, в частности, родственника Сони, Германа Фидлера – драматурга, руководителя оркестра и сценического менеджера – Адлеры и Гроднеры смогли взять под контроль клуб на Прескотт-стрит. Там они представляли в основном серьезный репертуар перед аудиторией около 150 человек. Фидлер адаптировал "Одесского нищего" по мотивам "Парижского тряпщика" Феликса Пята, трагикомической пьесы, написанной накануне революций 1848 года. Адлер сыграл в ней главную роль, которую он продолжал исполнять на протяжении всей своей карьеры. Через два месяца он сыграл Уриэля Акосту в театре Холборн перед аудиторией в 500 человек, включая "еврейскую аристократию Вест-Энда". Благочестие лондонских евреев было таким, что им пришлось использовать (неиграющий) картонный шофар, чтобы избежать богохульства. Главный раввин Адлер и его сын и преемник Герман Адлер присутствовали, и оба, особенно младший раввин, были приятно впечатлены. Об этом даже упомянули в англоязычной прессе. Играя перед небольшой аудиторией, на крошечных сценах, в общинных труппах, где все, кроме звезд, имели основную работу, и играя только по субботам и воскресеньям (благочестивые лондонские евреи не потерпели бы пятничных представлений), Адлер сосредоточился на серьезном театре, как никогда раньше. Однако он и Гроднер вскоре поссорились: они спорили об идеологии и ролях, и их словесные дуэли перерастали в импровизированные диалоги на сцене. В конечном итоге Гроднеры ушли, чтобы заниматься театром в других местах, в частности, в Париже, но в конце концов вернулись в Лондон, где Израиль Гроднер умер в 1887 году. К ноябрю 1885 года у Адлера был собственный театральный клуб, Princes Street Club, по адресу No. 3 Princes Street (ныне Princelet Street, E1), специально построенный и финансируемый мясником по имени Дэвид Смит. Он вмещал 300 зрителей; играя каждую ночь, кроме пятницы, он зарабатывал около £3 с.10 в неделю, но его слава была несоизмеримо больше скромного дохода. Многие выдающиеся деятели идишского театра, включая Зигмунда Могулеско, Дэвида Кесслера, Аббу и Клару Шунгольд и Сару Хайн (будущую Сару Адлер), выступали с гостевыми ролями, проезжая через Лондон. Одной из ролей Адлера в этот период был злодей Франц Мур в адаптации Германа Фидлера "Разбойников" Шиллера, которая представила Шиллера идишскому театру. По крайней мере, однажды в 1886 году он сыграл и Франца Мура, и героя пьесы, брата Франца Карла Мура: они никогда не встречались на сцене. В 1886 году дочь Адлера Ривка умерла от крупа; Соня умерла от инфекции, заразившейся во время родов их сына Абрама; тем временем у него был роман с молодой женщиной, Дженни ("Дженни") Кайзер, которая также была беременна от его сына Чарльза. В депрессии после смерти Сони он отказался от предложения переехать в США, которое приняли Могулеско и Финкель. Зимой 1887 года аудитория клуба на Принс-стрит запаниковала, решив, что имитация пожара на сцене была настоящей; в возникшей давке погибло 17 человек. Хотя власти установили, что Адлер не виноват, и клубу было разрешено вновь открыться, зрители больше не возвращались: "театр, – пишет он, – был таким холодным, темным и пустым, что в галерее можно было охотиться на волков". Роман Адлера с Дженни продолжался; он также завязал отношения с молодой хористкой из ортодоксальной еврейской семьи, Диной Штетин. Его мемуары крайне неясны в отношении последовательности событий и намекают на другие романы в то время. В мемуарах ясно сказано, что "горячая кровь" Дженни не интересовалась браком, в то время как отец Дины настаивал на браке, хотя и презирал Адлера и давал понять, что сомневается в долговечности брака.

Of his time in London, Adler wrote, " if Yiddish theater was destined to go through its infancy in Russia, and in America grew to manhood and success, then London was its school." Adler arrived in London with few contacts. In Whitechapel, the center of Jewish London at that time, he encountered extremes of poverty that he describes as exceeding any he had ever seen in Russia or would ever see in New York. The Chief Rabbi of the British Empire at that time, Dr. Nathan Marcus Adler, was a relative. Adler's father had written him a letter of introduction in Hebrew, but nothing could have been farther from the rabbi's desires than to assist Yiddish language theater. Nathan Marcus Adler viewed Yiddish as a "jargon" that existed at the expense of both liturgical Hebrew and the English necessary for upward mobility, and his Orthodox Judaism "could not endure so much as a blessing given on stage, for such a blessing would be given in vain"; further, he was afraid that the portrayals of Jews on stage would give aid and comfort to their enemies. At this time, Yiddish theater in London meant amateur clubs. The arrival of professional Yiddish actors from Russia worked great changes, bringing Yiddish theater in London to a new level and allowing a modest professionalism, though never at much more than a poverty wage. Adler's memoir acknowledges many people who helped him out in various ways. Eventually, with the aid in particular of Sonya's relative Herman Fiedler—a playwright, orchestra leader, and stage manager—the Adlers and the Grodners were able to take over the Prescott Street Club. There they presented generally serious theater to audiences of about 150. Fiedler adapted The Odessa Beggar from Felix Pyat's The Ragpicker of Paris, a tragicomic play written on the eve of the Revolutions of 1848. Adler starred in it, in a role he would continue to play throughout his career. Two months later, he played Uriel Acosta at the Holborn Theatre to an audience of 500, including the "Jewish aristocrats of the West End". The piety of the London Jews was such that they had to use an (unplayable) cardboard ram's horn so as to avoid blasphemy. Chief Rabbi Adler and his son and eventual successor Hermann Adler were present, and both, especially the younger rabbi, were favorably impressed. There were even mentions in the English language press. Playing to small audiences, on tiny stages, in communal troupes where all but the stars had day jobs, and playing only Saturday and Sunday (the pious London Jews would never have tolerated Friday performances), Adler focused on serious theater like never before. However, he and Grodner soon fell out: they wrangled over ideology and over parts, and their verbal duels boiled over into improvised stage dialogue. The Grodners ultimately left to do theater in a series of other locations, notably Paris, but eventually came back to London, where Israel Grodner died in 1887. By November 1885, Adler had a theatrical club of his own, the Princes Street Club, No. 3 Princes Street (now Princelet Street, E1), purpose built, financed by a butcher named David Smith. It seated 300; playing every night except Friday, he was earning about £3 s.10 a week, but with a fame well out of proportion to the meagre money. Many of the most prominent figures in Yiddish theater, including Sigmund Mogulesko, David Kessler, Abba and Clara Shoengold, and Sara Heine (the future Sara Adler), gave guest performances when they passed through London. One of Adler's roles from this period was as the villain Franz Moore in Herman Fiedler's adaptation of Schiller's The Robbers, which introduced Schiller into Yiddish theater. On at least one occasion in 1886, he played both Franz Moore and the play's hero, Franz's brother Karl Moore: in the play they never meet. In 1886, Adler's daughter Rivka died of croup; Sonya died of an infection contracted while giving birth to their son Abram; meanwhile, he had been carrying on an affair with a young woman, Jenny ("Jennya") Kaiser, who was also pregnant, with his son Charles. Depressed after Sonya's death, he passed up an offer to relocate to the United States, which was taken up instead by Mogulesko and Finkel. In winter 1887, an audience at the Princes Street Club panicked when they thought a simulated stage fire was real; 17 people died in the stampede. While the authorities determined that this was not Adler's fault, and the club was allowed to reopen, the crowds did not return; "the theater," he writes, "was so cold, dark, and empty you could hunt wolves in the gallery." Adler's affair with Jennya continued; he also took up with a young chorus girl from an Orthodox Jewish family, Dinah Shtettin. His memoir is extremely unclear on the sequence of events, and hints at other affairs at this time. The memoir does make clear that the "hot blooded" Jennya had little interest in a marriage, while Dinah's father insisted on a marriage, even though he despised Alder and made it clear that he doubted the marriage would last.

Приезжаю в Америку

С помощью небольшой суммы денег от своего дальнего родственника, главного раввина, Адлер собрал средства для поездки в Нью-Йорк на нижней палубе, вместе со своим младенцем Абрамом, Александром Оберландером и его семьей, Кени и Володьей Липциными и Германом Фидлером, среди прочих. Адлер не сомневался, что раввин был рад видеть, как идишские актеры покидают Лондон. В Нью-Йорке они быстро выяснили, что ни Могулеско и Финкель в Румынском оперном театре, ни Морис Хайн в театре «Ориентал» не нуждались в их услугах. Они отправились в Чикаго, где после непродолжительного первоначального успеха труппа распалась из-за сочетания трудовых споров и ожесточенной конкуренции. Оберландерам удалось открыть ресторан; он и Кени Липцины отправились в Нью-Йорк той осенью, где она смогла получить работу в Румынском оперном театре; не найдя подобной возможности для себя, он вернулся в Лондон, вновь привлеченный очарованием Дины и Дженни. Он не задержался в Лондоне надолго. После ряда крупных успехов в Варшаве, находившейся под австрийским управлением, он вернулся в Лондон весной 1889 года, а затем снова в Нью-Йорк, на этот раз чтобы играть для Хайна в театре Пула. После первоначального провала в «Одесском нищем» (он пишет, что нью-йоркская публика того времени не была готова к «трагикомедии»), он добился успеха в мелодраме «Моишеле Солдат» и «более значительного успеха» в «Уриэле Акосте». Это дало ему возможность привезти Дину в Америку. Их брак не продлился, хотя развод прошел мирно: она вышла замуж за Зигмунда Файнмана. Адлер поссорился с Хайне, сначала из-за деловых вопросов; в то же время брак Хайна тоже распадался, и Сара Хайн в конечном итоге стала Сарой Адлер. Адлер отправился в турне с Борисом Томашевским, который в то время был пионером гастрольной деятельности идишского театра в Америке. Они играли в Филадельфии и Чикаго, где появилась возможность взять в аренду театр Пула, после того как Хайн перешел в «Талию». Адлер вернулся в Нью-Йорк, где ему также удалось переманить Могулеско и Кесслера у Хайна.

With the aid of a small sum of money from his distant relative the Chief Rabbi, Adler got together the money to travel by steerage to New York, with his infant son Abrom, Alexander Oberlander and his family, Keni and Volodya Liptzin, and Herman Fiedler, among others. Adler did not doubt that the rabbi was glad to see Yiddish actors leaving London. In New York, they promptly discovered that neither Mogulesko and Finkel at the Romanian Opera House nor Maurice Heine at the Oriental Theater had any use for them. They headed on to Chicago, where, after a brief initial success, the troupe fell apart due to a combination of labor disputes and cutthroat competition. The Oberlanders managed to start a restaurant; he and Keni Liptzin headed to New York that autumn, where she managed to sign on at the Romanian Opera House; failing to find a similar situation for himself, he returned to London, drawn back to the charms of both Dinah and Jennya. He did not remain long in London. After some major successes in Warsaw, which was under Austrian rule, he returned to London in the spring of 1889, and then again to New York, this time to play for Heine at Poole's Theater. After an initial failure in The Odessa Beggar (he writes that the New York audience of the time was not ready for "tragicomedy"), he was a success in the melodrama Moishele Soldat, and "a more worthy success" in Uriel Acosta. This gave him the basis to bring Dinah to America. Their marriage didn't last, though the divorce was amicable: she remarried, to Siegmund Feinman. Adler fell out with Heine, initially over business; at this time Heine's marriage was also falling apart, and Sara Heine would eventually become Sara Adler. Adler went on the road with Boris Thomashefsky, who at the time was pioneering the touring circuit for Yiddish theater in America. They played in Philadelphia and Chicago, where word arrived of an opportunity to take over Poole's, Heine having moved on to the Thalia. Adler returned to New York, where he managed also to win Mogulesko and Kessler away from Heine.

Нью-Йорк

Переименовав театр Пул в Театр Союза, Адлер попытался создать самый серьезный идишский театр, который когда-либо видел Нью-Йорк в районе идишского театра, с такими пьесами, как «La Juive» Скриба, «Самсон Великий» Золоткева и «Кво Вадис» Синкьевича. Однако после того, как Томасхефский добился огромного популярного успеха в оперетте Мозеса Халеви Горовица «Давид бен Иессе» в Национальном театре Моише Финкеля, Театр Союза временно отказался от своей высокохудожественной программы и начал напрямую конкурировать с опереттами «Юдифь и Голоферн», «Тит Андроник, или Второе разрушение храма» и «Гимия в Америке». Адлер не хотел долго продолжать в этом направлении и искал драматурга, который мог бы создавать пьесы, привлекательные для еврейской публики, но при этом соответствовать уровню театра, которым он мог гордиться. Он пригласил Якова Гордина, уже известного романиста и интеллектуала, недавно прибывшего в Нью-Йорк и зарабатывающего на жизнь журналистом в газете Arbeiter Zeitung, предшественнице The Forward. Первые две пьесы Гордина, «Сибирь» и «Два мира», потерпели коммерческий провал — настолько, что Могулеско и Кесслер покинули труппу, — но «Идишский король Лир» с участием Адлера и его новой жены Сары имел такой успех, что пьеса в итоге была перенесена в более крупный Национальный театр Финкеля. Эта пьеса (основанная лишь отдаленно на Шекспире) понравилась как широкой публике, так и еврейским интеллектуалам, которые до этого в основном игнорировали идишский театр, положив конец коммерческому доминированию оперетт, таких как оперетты Горовица и Джозефа Латейнера. В следующем году пьеса Гордина «Дикий человек» закрепила этот сдвиг в направлении идишского театра. Уже сыграв Шейлока в «Венецианском купце» Шекспира на идишской сцене Народного театра, он снова исполнил эту роль в бродвейской постановке 1903 года, режиссером которой был Артур Хопкинс. В этой постановке Адлер произносил свои реплики на идиш, а остальные актеры — на английском. Рецензия на игру Адлера в «Нью-Йорк Таймс» была неблагоприятной: в частности, его натуралистический стиль игры не соответствовал ожиданиям публики того времени в шекспировской постановке. Некоторые другие рецензии (например, в журнале Theater) были более дружелюбными; в любом случае, та же постановка была возобновлена два года спустя. Лулла Розенфельд пишет, что Генри Ирвинг, великий Шейлок до того времени, играл Шейлока как «морально превосходящего окружающих его христиан, которых к жестокости подталкивали лишь их более жестокие преследования». В отличие от него, «Адлер презирал оправдания. Его целью была полная реабилитация». По словам самого Адлера, «Шейлока с самого начала руководила гордость, а не месть. Он хотел унизить и напугать Антонио за оскорбление и унижение, которые он испытал от него. Именно поэтому он зашел так далеко, что принес свой нож и весы в суд. Однако для Шейлока желаемой кульминацией было отказаться от фунта мяса в знак божественного сострадания. Когда выносится приговор против него, он подавлен, потому что лишен этой возможности, а не потому, что жаждет смерти Антонио. Это была моя интерпретация. Этого Шейлока я и пытался показать». В 1904 году Адлер построил Большой театр в районе, который должен был стать Театральным районом идиш на углу Боуэри и Канал-стрит, первый театр, специально построенный для идишского театра в Нью-Йорке. Его жена Сара начала ставить свои пьесы в театре Новелти в Бруклине, а семья поселилась в четырехэтажном доме из коричневого песчаника с лифтом в Ист-Севентис. (Позже они переехали еще раз, на Риверсайд-Драйв.) Примерно в это время Линкольн Стеффенс написал статью, в которой утверждалось, что идишский театр в Нью-Йорке превзошел по качеству англоязычный театр. Этот золотой век не должен был длиться вечно. В 1905–1908 годах в Нью-Йорк прибыло полмиллиона новых еврейских иммигрантов, и снова самой большой аудиторией для идишского театра стала легкая развлекательная программа. Адлер держался, но Томасхефски делали состояние в «Талии»; пьесы с такими названиями, как «Минке, служанка», собирали гораздо больше зрителей, чем «Деменция Америка» Гордина (1909). Только в 1911 году Адлер добился очередного крупного успеха, на этот раз с «Живым трупом» (также известным как «Искупление») Толстого, переведенным на идиш Леоном Кобрином. В 1919–1920 годах, несмотря на свои социалистические взгляды, Адлер оказался в трудовом споре с Еврейским союзом актеров; в тот сезон он играл в Лондоне, а не в Нью-Йорке. Инсульт в 1920 году во время отдыха в северной части штата Нью-Йорк почти положил конец его актерской карьере, хотя он продолжал время от времени выступать, обычно в благотворительных представлениях в свою пользу, часто играя первый акт «Идишского короля Лира»: главный герой оставался сидящим на протяжении всего акта. В 1924 году он достаточно оправился, чтобы сыграть главную роль в возобновлении пьесы Гордина «Незнакомец», вдохновленной «Энохом Арденом» Теннисона: персонаж — «больной и сломленный человек», поэтому Адлер смог интегрировать свою собственную физическую слабость в образ. Однако 31 марта 1926 года он внезапно рухнул и почти мгновенно умер. Он похоронен на Старом Кармельском кладбище в Глендейле, Куинс.

Renaming Poole's as the Union Theater, Adler attempted to produce the most serious Yiddish language theater New York had yet seen in the Yiddish Theater District, with plays such as Scribe's La Juive, Zolotkev's Samson the Great, and Sinckievich's Quo Vadis. However, after Thomashefsky became an enormous popular success in Moses Halevy Horowitz's operetta David ben Jesse at Moishe Finkel's National Theater, the Union Theater temporarily to abandon its highbrow programming and competed head on, with operettas Judith and Holofernes, Titus Andronicus, or the Second Destruction of the Temple, and Hymie in America. Adler was not content to continue long in this mode, and sought a playwright who could create pieces that would appeal to the Jewish public, while still providing a type of theater he could be proud to perform. He recruited Jacob Gordin, already a well respected novelist and intellectual, recently arrived in New York and eking out a living as a journalist at the Arbeiter Zeitung, precursor to The Forward. Gordin's first two plays, Siberia and Two Worlds were commercial failures—so much so that Mogulesko and Kessler quit the company—but The Yiddish King Lear, starring Adler and his new wife Sara was such a success that the play eventually transferred to Finkel's larger National Theater. This play (based only very loosely on Shakespeare) played well with the popular audience, but also with Jewish intellectuals who until this time had largely ignored Yiddish Theater, ending for a time the commercial dominance of operettas such as those of Horowitz and Joseph Lateiner. The next year, Gordin's The Wild Man solidified this change in the direction of Yiddish theater. Having already famously played Shylock in Shakespeare's The Merchant of Venice on the Yiddish stage at the People's Theater, he played the role again in a 1903 Broadway production, directed by Arthur Hopkins. In this production, Adler spoke his lines in Yiddish while the rest of the cast spoke in English. The New York Times review of Adler's performance was not favorable: in particular his naturalistic acting style was not what audiences of the period expected in a production of Shakespeare. Some other reviews (such as that in Theater magazine) were friendlier; in any event the same production was revived two years later. Lulla Rosenfeld writes that Henry Irving, the great Shylock before that time, played Shylock as "morally superior to the Christians around him driven to cruelty only by their more cruel persecutions." In contrast, "Adler scorned justification. Total vindication was his aim." In Adler's own words, "Shylock from the first was governed by pride rather than revenge. He wishes to humble and terrify Antonio for the insult and humiliation he has suffered at his hands. This is why he goes so far as to bring his knife and scales into the court. For Shylock, however, the desired climax was to refuse the pound of flesh with a gesture of divine compassion. When the verdict goes against him, he is crushed because he has been robbed of this opportunity, not because he lusts for Antonio's death. This was my interpretation. This is the Shylock I have tried to show." In 1904 Adler had the Grand Theater built in what was to be the Yiddish Theater District at the corner of Bowery and Canal Street, the first purpose built Yiddish theater in New York. His wife Sara had branched out to do her own plays at the Novelty Theater in Brooklyn, and the family had taken up residence in a four story brownstone, with an elevator, in the East Seventies. (They would later move one more time, to Riverside Drive.) Around this time Lincoln Steffens wrote a piece saying that Yiddish theater in New York had eclipsed English language theater in quality. This golden age was not to last. The years 1905–1908 saw half a million new Jewish immigrants to New York, and once again the largest audience for Yiddish theater was for lighter fare. Adler hung on, but the Thomashefskys were making a fortune at the Thalia; plays with titles like Minke the Servant Girl were far outdrawing fare like Gordin's Dementia Americana (1909). It would be 1911 before Adler scored another major success, this time with Tolstoy's The Living Corpse (also known as Redemption), translated into Yiddish by Leon Kobrin. In 1919–1920, Adler, despite his own socialist politics, found himself in a labor dispute with the Hebrew Actors' Union; he played that season in London rather than New York. A stroke in 1920 while vacationing in upstate New York nearly ended his acting career, although he continued to appear occasionally, usually as part of a benefit performance for himself, often playing Act I of The Yiddish King Lear: the title character remains seated throughout the entire act. In 1924, he was well enough to perform in the title role of a revival of Gordin's The Stranger, inspired by Tennyson's "Enoch Arden": the character is "a sick and broken man", so the Adler was able to integrate his own physical weakness into the portrayal. However, March 31, 1926, he collapsed suddenly, dying almost instantly. He is buried in Old Mount Carmel Cemetery in Glendale, Queens.

Семья

Адлер был женат трижды, сначала на Софии (Соне) Оберландер (умерла в 1886 году), затем на Дине Штеттин (брак заключен в 1887 году, развелись в 1891 году) и, наконец, на актрисе Саре Адлер (ранее Саре Хайне) (брак заключен в 1891 году), которая пережила его более чем на 25 лет. Его и Сони дочь Ривха (Ребекка) умерла в возрасте 3 лет. Соня умерла от инфекции, подхваченной во время родов их сына Абрама в 1886 году. Сын Абрама, Аллен Адлер (1916–1964), среди прочего, был сценаристом фильма «Запретная планета». Будучи женат на Соне, Адлер завязал роман с Дженни "Дженни" Кайзер, от которой у него был сын, актёр Чарльз Адлер (1886–1966). У Адлера и Дины Штеттин родилась дочь Селия Адлер (1889–1979). У него и Сары Хайне было шестеро детей: известные актеры Лютер (1903–1984) и Стелла Адлер (1901–1992) и менее известные актеры Джей (1896–1978), Франсис, Джулия и Флоренс. Джейкоб и Стелла Адлер – члены Зала славы американского театра. Его сестра Сара / Суре Адлер и её семеро детей эмигрировали в Нью-Йорк в 1905 году. Его племянница, Франсин Ларримор, дочь Сары, стала бродвейской актрисой, снимавшейся также в фильмах. Он был прапрадядей актера Джерри Адлера.

Мемориалы

Мемуары Адлера были опубликованы в нью-йоркской социалистической газете на идиш Die Varheit в 1916–1919 годах и ненадолго возобновились в 1925 году при неудачной попытке возрождения этой газеты; при этом он уклонялся от точного указания последовательности его отношений с женой Соней, Дженни Кайзер и Диной Штеттин. Они содержат лишь фрагментарное описание его нью-йоркской карьеры. В англоязычной книге, основанной на этих мемуарах, Розенфельд пытается восполнить пробелы своими комментариями. В небольшом эссе «Шмендрик, мой Мефистофель», одном из последних написанных им отрывков, Адлер описывает последний раз, когда он видел спектакль «Шмендрик» на мемориале Голдфадена в 1912 году. Выражая сожаление по поводу выбора пьесы для мемориала – «Голдфаден написал вещи и получше», – он тем не менее признает: «Но тот же горький Шмендрик был нашим заработком. Я стиснул зубы. Я призвал духов Аристофана, Шекспира, Лопе де Веги. Я плакал и глотал слезы. И проклинал судьбу, связавшую меня с ним. Но даже проклиная и осуждая, слезы наворачивались на глаза. Вся моя жизнь, все мое прошлое предстало передо мной на этой сцене. Бедная, слабая первая ступень нашего идишского театра. Благодарю тебя за счастье, которое ты нам подарил. Благодарю тебя, Шмендрик, мой любимый, мой родной».