Введение
«Освобожденный Прометей» – лирическая драма Перси Биши Шелли, впервые опубликованная в 1820 году. Она посвящена мучениям греческого мифологического героя Прометея, который бросает вызов богам и дарит человечеству огонь, за что подвергается вечным наказаниям и страданиям от руки Зевса. Пьеса вдохновлена классическими «Прометеями», трилогией пьес, приписываемых Эсхилу. Пьеса Шелли повествует об освобождении Прометея из плена, но, в отличие от версии Эсхила, примирения между Прометеем и Юпитером (Зевсом) не происходит. Вместо этого Юпитер лишается поддержки своих стихий и теряет власть, что позволяет Прометею быть освобожденным. Пьеса Шелли – это «драма для чтения», то есть она не предназначалась для сценической постановки. В духе романтической поэзии Шелли писал, обращаясь к воображению, намереваясь, чтобы сцена его пьесы жила в воображении читателей. Тем не менее, пьеса полна напряжения, тайн и других драматических эффектов, которые, теоретически, делают ее пригодной для постановки.
Prometheus Unbound is a four act lyrical drama by Percy Bysshe Shelley, first published in 1820. It is concerned with the torments of the Greek mythological figure Prometheus, who defies the gods and gives fire to humanity, for which he is subjected to eternal punishment and suffering at the hands of Zeus. It is inspired by the classical Prometheia, a trilogy of plays attributed to Aeschylus. Shelley's play concerns Prometheus' release from captivity, but unlike Aeschylus' version, there is no reconciliation between Prometheus and Jupiter (Zeus). Instead, Jupiter is abandoned by his supportive elements and falls from power, which allows Prometheus to be released. Shelley's play is a closet drama, meaning it was not intended to be produced on the stage. In the tradition of Romantic poetry, Shelley wrote for the imagination, intending his play's stage to reside in the imaginations of his readers. However, the play is filled with suspense, mystery and other dramatic effects that make it, in theory, performable.
Предыстория
Мэри Шелли в письме от 5 сентября 1818 года впервые описала работу своего мужа Перси Шелли над произведением «Освобожденный Прометей». 22 сентября 1818 года, находясь в Падуе, Шелли написал Мэри, которая была в Эсте, с просьбой: «Пришли мне листы «Освобожденного Прометея», которые ты найдешь пронумерованными от одного до двадцати шести на столе в беседке». Других свидетельств о том, когда Шелли начал работу над «Освобожденным Прометеем», живя в Италии, немного, но впервые о своем прогрессе Шелли упоминает в письме к Томасу Лав-Пикоку 8 октября 1818 года: «Я писал – и действительно только что закончил первый акт лирической и классической драмы, которую я собираюсь назвать «Освобожденный Прометей». Шелли приостановил работу над поэмой после смерти своей дочери Клары Эверины Шелли 24 сентября 1818 года. После ее смерти Шелли начал путешествовать по Италии и не вернулся к драме до 24 января 1819 года. Шелли также написал Лиху Ханту, сообщив ему, что пьеса закончена. Однако пьеса еще не была опубликована; Шелли столкнулся с задержками в редактировании и завершении работы из-за еще одной трагедии – смерти его сына Уильяма Шелли, скончавшегося 7 июня 1819 года. Публикация пьесы задерживалась, поскольку Джон Гисборн, которому Шелли доверил доставку текста в Англию, откладывал свою поездку. Лишь в декабре 1819 года рукопись с первыми тремя актами «Освобожденного Прометея» была отправлена в Англию. К этому времени четвертый акт оставался незавершенным, и 23 декабря 1819 года Шелли написал Гисборну: «Я только что закончил дополнительный акт к «Прометею», который Мэри сейчас переписывает, и который будет приложен для твоего ознакомления перед отправкой книготорговцу». Находясь в Италии, Шелли беспокоился о ходе публикации «Освобожденного Прометея». С марта по апрель он написал множество писем Чарльзу Олье, спрашивая о продвижении драмы и желая узнать, верен ли текст, поскольку он не мог самостоятельно проверить оттиски. Перси и Мэри Шелли с нетерпением ждали выхода книги в свет и в течение июля 1820 года спрашивали жену Гисборна, Томаса Медвина и Джона Китса о дате ее публикации. Лишь в конце августа они получили известие о том, что книга издана. Они с нетерпением ждали опубликованного издания и получили его к ноябрю 1820 года. После получения экземпляра Шелли написал Олье 10 ноября 1820 года: «Мистер Гисборн прислал мне копию «Прометея», которая, безусловно, прекрасно напечатана. Однако жаль, что опечаток так много, и во многих отношениях они искажают смысл поэзии, которую, боюсь, даже с этим недостатком, мало кто поймет или полюбит». Исправленное издание было отправлено 20 января 1821 года вместе с письмом от Шелли, в котором он объяснял: «Ошибки в «Прометее», которые я должен был отправить давно – это внушительный список, как вы увидите». Шелли не забыл о типографских ошибках и даже позже раскритиковал Чарльза Олье, когда отправил «Адонаиса» для публикации.
Акт II
Действие II Сцена I начинается в долине Индийского Кавказа, где Океанида Азия провозглашает: "Настал сезон, настал день, настал час; / При восходе солнца должна ты прийти, сестра моя возлюбленная", – и входит Пантея. Пантея рассказывает Азии, как изменилась жизнь для нее и Ионы после падения Прометея и как она узнала о любви Прометея во сне. Азия просит Пантею "поднять очи, дабы я мог прочесть написанную душу его!" Пантея соглашается, и сон Прометея открывается Азии. Азия видит в глазах Пантеи другой сон, и они обсуждают множество новых образов природы, которыми наполнены их умы, и слова "Следуй! Следуй за мной!" повторяются в их сознании. Вскоре их слова подхватывают Эхо, призывающие их следовать за ними. Азия вопрошает Эхо, но те лишь зовут их дальше: "В мире неведомом / спит голос невысказанный; / одним твоим шагом / может быть нарушен его покой", – и обе начинают следовать за голосами. Сцена II происходит в лесу, в окружении духов и фавнов. Хотя сцена быстро переходит к следующей, духи описывают путешествие Азии и Пантеи и как "Там играют зачарованные вихри / Эхо, музыкальные, что влекут, / По могущественному закону Демогоргона, / С нежным восторгом или сладким трепетом, / Всех духов на этом тайном пути". Сцена III происходит в горах, и Пантея объявляет: "Звук принес нас сюда – в царство Демогоргона". После того, как Азия и Пантея потрясены окружающим и становятся свидетелями проявлений природы в горах, начинается Песнь Духов, призывающая их "В глубину, в глубину, / Вниз, вниз!" Азия и Пантея спускаются, и сцена IV начинается в пещере Демогоргона. Пантея описывает Демогоргона на его эбеновом троне: "Я вижу могучую тьму, заполняющую место власти, и лучи мрака, кружащиеся вокруг, словно свет от полуденного солнца, не взираемый и бесформенный; ни конечностей, ни формы, ни очертаний; но мы чувствуем, что это живой Дух". Азия вопрошает Демогоргона о создателе мира, и Демогоргон заявляет, что Бог сотворил все, включая все доброе и все злое. Азия возмущена тем, что Демогоргон не откроет имя Бога, и сначала требует: "Произнеси имя его: мир, изнывающий от боли, / Просит лишь имени его: проклятия низвергнут его". Азия продолжает расспрашивать Демогоргона и повествует об истории Сатурна и Юпитера как правителей вселенной. Она заявляет, что "Тогда Прометей / Дал мудрость, что есть сила, Юпитеру, / И лишь этим законом, 'Пусть человек будет свободен', / Одел его в господство над широким Небом. Не знать ни веры, ни любви, ни закона; быть / Всемогущим, но без друзей – вот истинное царство". Она обвиняет Юпитера во всех бедах мира: голоде, болезнях, распрях и смерти. Прометей же, продолжает она, дал человеку огонь, знание о добыче руды, речь, науку и медицину. Демогоргон просто отвечает: "Все духи порабощены, служащие злу: / Ты знаешь, таков ли Юпитер или нет", и, когда Азия продолжает настаивать на ответе, Демогоргон утверждает, что "Судьба, Время, Случай, Везение и Перемены? – Всему подвержено, кроме вечной Любви". Азия заявляет, что ответ Демогоргона совпадает с тем, что подсказало ей собственное сердце, и затем спрашивает, когда Прометей будет освобожден. Демогоргон восклицает: "Зри!" – и Азия наблюдает, как гора раскрывается, и колесницы устремляются по ночному небу, что Демогоргон объясняет как движение Часов. Один Час остается, чтобы поговорить с Азией, и Азия спрашивает его, кто он. "Я – тень судьбы, страшнее, чем мой облик: прежде чем планета / Зайдет, тьма, что восходит со мной, / Окутает вечной ночью небесный трон безвластный". Азия вопрошает о значении слов Часа, а Пантея описывает, как Демогоргон поднялся со своего трона, чтобы присоединиться к Часу в путешествии по небу. Пантея видит, как приближается другой Час, и он просит Азию и Пантею отправиться с ним. Колесница взлетает, и сцена V происходит на вершине горы, где колесница останавливается. Час утверждает, что его лошади устали, но Азия подбадривает его. Однако Пантея просит Час остаться и "скажи, откуда свет, / Что наполняет облако? Солнце еще не взошло", и Час отвечает ей: "Аполлон / Удерживается на небе чудом; и свет течет от твоей могучей сестры". Пантея понимает, что Азия изменилась, и описывает, как ее сестра излучает красоту. Песня наполняет воздух, воспевая "Жизнь Жизни" – песню о силе любви. Азия рассказывает о своем нынешнем состоянии и описывает: "Сферы, где воздух, которым мы дышим, – это любовь, / Которая в ветрах на волнах движется, / Гармонизируя эту землю с тем, что мы чувствуем в выси". Именно через любовь она видит, как люди проходят сквозь время, и завершает размышления идеей о грядущем рае.
Акт III
Действие III, сцена I происходит на небесах, Юпитер восседает на троне перед другими богами. Юпитер обращается к богам и призывает их ликовать его всемогуществом. Он утверждает, что покорил всё, кроме души человечества, "что может поколебать / нашу древнюю империю, хоть и основанную / на извечной вере и извечном страхе". Юпитер признаёт: "И ныне породил Я дивное создание, / То роковое дитя, ужас земли, / Что ждёт лишь часа, когда придёт пора, / Неся с пустого трона Демогоргона / Ужасающую силу вечно живых членов, / Что облачали тот незримый дух, / Чтобы спуститься вновь и попрать искру". Он повелевает богам выпить, а затем говорит: "И даже тогда / Два духа могучих, слившись воедино, создали третьего, / Сильнее обоих, что, лишённое тела, / Между нами парит, ощутимое, но невидимое, / В ожидании воплощения, что восходит с трона Демогоргона. / Победа! Победа! Не чувствуешь ли, мир, / Землетрясение от грохота его колесницы, взмывающей / к Олимпу? Ужасный образ, кто ты? Говори!" Появляется Демогоргон и отвечает: "Вечность". Он заявляет, что он сын Юпитера и могущественнее его. Юпитер умоляет о пощаде и утверждает, что даже Прометей не допустит его страданий. Когда Демогоргон не отвечает, Юпитер объявляет, что сразится с ним, но, когда Юпитер пытается атаковать, стихии отказываются ему помогать, и Юпитер падает. Сцена II происходит у реки на Атлантиде, Океан обсуждает падение Юпитера с Аполлоном. Аполлон заявляет, что не станет углубляться в это падение, и они расходятся. Сцена III происходит на Кавказе после того, как Геркулес освободил Прометея. Геркулес говорит Прометею: "Славнейший из духов! Так сила служит / мудрости, доблести и долготерпеливой любви, / а ты – форма, что их оживляет, / как раб". Прометей благодарит Геркулеса, затем обращается к Азии и описывает ей пещеру, которая станет их домом и позволит им быть вместе навеки. Прометей просит Час отнести Иону, с раковиной Протея, над землёй, чтобы она могла "вдохнуть в многослойную раковину, / угасив её могучую музыку; она станет / Как гром, смешанный с чистым эхом: затем / Вернись; и ты будешь жить рядом с нашей пещерой". Он взывает к Земле, и она отвечает, что чувствует жизнь и радость. Затем она провозглашает: "И смерть станет последним объятием для той, / кто заберёт жизнь, которую дала, подобно матери, / прижимая к себе дитя: «Не покидай меня вновь». Азия спрашивает Землю, почему она упоминает о смерти, и Земля отвечает, что Азия не может понять, потому что она бессмертна. Затем она описывает природу смерти, войны и неверной веры. Затем она призывает духа, своего факелоносца, который проведёт Прометея, Азию и остальных к храму, некогда посвящённому Прометею, который станет их пещерой. Сцена IV происходит в лесу возле пещеры, куда их направил дух. Пантея описывает, как дух когда-то был близок к Азии, и Азия и дух начинают беседовать о природе и любви. Час приходит и сообщает об изменении: "Как только стих звук, грохот которого заполнил / бездны неба и широкую землю, / произошла перемена: неуловимый воздух / и всеобъемлющий солнечный свет преобразились, / словно чувство любви, растворившись в них, / обволокло сферический мир". Затем он описывает революцию в человечестве: троны были свергнуты, и люди стали относиться друг к другу как равные и с любовью. Человечество больше не боялось тирана Юпитера, люди перестали быть тиранами, и "сокрытая красками завеса, которую те, кто был, называли жизнью, / что подражала, словно цветами, небрежно разбросанными, / всему, во что верили и надеялись люди, сорвана; / отвратительная маска пала, и остался человек / без скипетра, свободный, неограниченный, но человек / равный, неразделенный на классы, без племен и наций, / освобожденный от страха, поклонения, иерархии, царь / над самим собой; справедливый, нежный, мудрый: но человек / бесстрастный; нет, всё же свободный от вины и боли".
Сатанинский герой
Шелли сравнивает своего романтического героя Прометея с Сатаной Мильтона из "Потерянного рая". Единственное воображаемое существо, в какой-либо степени напоминающее Прометея, – это Сатана, и, по моему мнению, Прометей – более поэтичный персонаж, чем Сатана, поскольку, помимо мужества, величия и твердой, терпеливой оппозиции всемогущей силе, он может быть описан как свободный от пороков амбиций, зависти, мести и стремления к личному возвышению, которые в герое "Потерянного рая" мешают восприятию. Характер Сатаны порождает в уме губительную казуистику, заставляющую нас сопоставлять его проступки с его страданиями и оправдывать первые, поскольку последние превосходят всякую меру. В сознании тех, кто рассматривает эту великолепную вымысел с религиозным чувством, он порождает нечто еще худшее. Но Прометей, как бы, является воплощением высшей степени морального и интеллектуального совершенства, движимого чистейшими и истинными мотивами к наилучшим и благороднейшим целям. Иными словами, хотя в Сатане Мильтона воплощен дух бунтарства, и, как утверждает Мод Бодкин, «тема его героической борьбы и стойкости перед безнадежными обстоятельствами пробуждает в поэте и читателе ощущение собственного положения перед лицом судьбы», его характер несовершенен, поскольку его цели не гуманистичны. Сатана подобен Прометею в своей борьбе против вселенной, но теряет свой героический облик, превратившись в змея, жаждущего лишь мести и ставшего врагом человечества. В "Потерянном рае" Бог способен легко низвергнуть Сатану. Хотя оба божественных существа представляют собой нечто, противостоящее человеческой воле, они оба воплощают нечто внутри человеческого разума, стремящееся ограничить неконтролируемую свободу воли: разум и совесть. Однако версия Юпитера Шелли не в силах подавить волю Прометея, и Шелли наделяет силой разума и совести своего Бога: Незримую Силу из "Гимна интеллектуальной красоте". Персонаж Демогоргона, по словам Бодкин, представляет Бессознательное. Это «неизвестная сила в душе, которая, после крайней борьбы и полного отказа сознательной воли, благодаря воображению и творческому элементу, нисходящему в глубины, может восстать и потрясти привычное отношение человека, изменяя его устоявшиеся напряжения и угнетения». Демогоргон – противоположность Юпитеру, который «в мифе ощущается как напряжение, тирания, установленная в далеком прошлом духом человека над самим собой и своим миром, тирания, которая, пока не будет свергнута, держит его скованным и мучимым, оторванным от своих творческих сил». Однако в первом акте Шелли использует Фурий как образ распятия Иисуса. Когда Прометея терзают фурии, Пантея описывает его как «юношу с терпеливым взглядом, пригвожденного к кресту». Вскоре после этого Прометей просит фурию: «Прекрати муки этого пылающего взгляда; / Закрой эти бледные губы; пусть этот терновый лоб / не истекает кровью» и «Чтобы твои муки не сотрясали этот крест». Для этого Шелли обращается к классическому мифу, чтобы использовать идею Золотого века Сатурна, а затем сочетает ее с библейскими представлениями о грехопадении и тысячелетии.
Позднее редактирование
Шелли продолжал работать над пьесой до своей смерти 8 июля 1822 года. После его смерти его отец, Тимоти Шелли, отказался разрешить Мэри Шелли публиковать какие-либо стихи Шелли, что помешало немедленному изданию исправленных версий пьесы. Хотя она и не хотела помогать парижским издателям А. и В. Галиньяни с изданием собрания сочинений Шелли, в конечном итоге она прислала "Errata" в январе 1829 года. Галиньяни учли большинство ее изменений в пунктуации, но лишь немногие – в орфографии. Следующее критическое издание вышло только в 1839 году, когда Мэри Шелли подготовила собственное издание сочинений Шелли для Эдварда Моксона. В издание вошли примечания Мэри Шелли о создании и истории "Освобожденного Прометея". Еще до смерти Шелли завершил множество исправлений к рукописному изданию своих работ, но многие из этих изменений не были включены в издание, подготовленное Мэри Шелли. Уильям Россетти в своем издании 1870 года подверг сомнению усилия Мэри Шелли: «Миссис Шелли привнесла в задачу редактирования произведений своего мужа глубокую привязанность и безграничный энтузиазм. Но слабое здоровье и боль от воспоминаний ограничили ее редакторскую работу: кроме того, судя по результату, можно сказать, что миссис Шелли не обладала даром последовательной точности». Позже, в 1911 году, Чарльз Локок в своем издании сочинений Шелли предположил: «Можем ли мы предположить, что миссис Шелли вообще не использовала этот конкретный список? Что она использовала предварительный список, – тот, который Шелли "надеялся отправить через день-два" (10 ноября 1820 года), – а не "громадный список", который, возможно, был утерян в течение девяти лет? Если эта гипотеза не подтвердится, мы можем только предположить, что "громадный список" Шелли был не таким уж и грозным, как мог бы быть». Несмотря на то, что редакция Мэри Шелли "Освобожденного Прометея" имеет своих критиков, ее версия текста легла в основу многих последующих изданий. В 1845 году Г. Г. Фостер опубликовал первое американское издание стихотворений Шелли, опиравшееся как на правки Мэри Шелли, так и на ее примечания. Фостер был настолько привержен изданию Мэри Шелли, что, когда Эдгар Аллан По предложил внести некоторые изменения в текст, Фостер ответил: «Но я не чувствовал себя вправе изменять текст, санкционированный миссис Шелли, которую я считаю евангелистом ее преображенного супруга». Однако, как и Россетти, он часто расходился с Мэри Шелли во мнениях относительно пунктуации и использования заглавных букв. Россетти пошел дальше Фостера и в предисловии к своему изданию написал: «Я считаю своим прямым долгом и правом исправить абсолютно неправильную грамматику, исправить абсолютно неправильную рифму и исправить абсолютно неправильный размер», но при этом подчеркнул, что его целью было уважать первоначальный поэтический замысел Шелли.
Аллегория или миф
Эрл Вассерман полагал, что Прометей воплощает в себе "Единый Ум" в человечестве, и таким образом "драма – это история эволюции Единого Ума к совершенству".
Критический отклик
Мелвин Соулв считал, что "Освобожденный Прометей" настолько идеализирован и оторван от реальной жизни, что моральный урок не играет существенной роли в восприятии произведения, и, более того, настолько искусно завуалирован, что критики расходятся в его интерпретации. Уильям Батлер Йейтс прославил его как одно из "священных писаний мира".
Музыкальные адаптации
Хьюберт Пэрри использовал отрывки из поэмы в "Сценах из "Освобожденного Прометея" Шелли (1880), впервые представленные 7 сентября 1880 года на фестивале "Три хора" в Глостере. Произведение было описано как "уместный поэтический выбор для оркестровой хоровой кантаты, отражавшей радикальные политические взгляды Пэрри того времени". Хавергал Брайан полностью положил на музыку первую и вторую части в своем "Прометее без оков" для хора и оркестра, который он сочинял с 1937 по 1944 год.