Погребальные обряды в Древнем Риме

Похороны в Древнем Риме: обряды, кремация, религиозные традиции и роль в римском обществе. Как элита чтила предков и укрепляла свой авторитет.

56 мин чтения

100%

Источник: Roman funerary practices — Wikipedia

Сравнивайте с английским: нажмите на абзац — оригинал откроется в окне. Кнопка EN под абзацем показывает его прямо в тексте.

Содержание

Введение

Заботы о мертвых в Древнем Риме

Римские погребальные практики включают религиозные ритуалы древних римлян, связанные с похоронами, кремацией и погребением. Они были частью священной традиции (mos maiorum) – неписаного кодекса, из которого римляне черпали свои социальные нормы. Элитные похоронные обряды, особенно процессии и публичные надгробные речи, давали семье возможность публично чествовать жизнь и деяния умершего, его предков и положение семьи в обществе. Иногда политическая элита устраивала дорогостоящие общественные пиры, игры и популярные развлечения после семейных похорон, чтобы почтить память усопших и поддержать свой собственный общественный имидж и репутацию щедрости. Римские гладиаторские игры возникли как похоронные дары для умерших в знатных семьях. Похоронные мероприятия и расходы предположительно ограничивались законами о роскоши, призванными уменьшить зависть между классами и, как следствие, социальные конфликты. Те, кто был менее обеспечен и не имел поддержки большой семьи, могли вступать в гильдии или коллегии, которые предоставляли похоронные услуги своим членам. До погребения и уничтожения тела, мертвые представляли риск ритуального осквернения. Это предотвращалось с помощью погребальных ритуалов, которые отделяли их от мира живых и отправляли их души в подземное царство. Профессиональные погребальные предприниматели организовывали похороны, проводили обряды и утилизировали тело. Даже самые скромные похороны римских граждан и свободных жителей могли быть очень дорогими по сравнению с доходом. Самые бедные и некоторые категории преступников могли быть брошены в ямы или реки, или оставлены гнить на открытом воздухе. Во время эпидемий и пандемий система могла быть полностью перегружена. Считалось, что те, кто умер неестественной или преждевременной смертью, или умер без надлежащих похоронных обрядов, преследуют живых как беспокойные, скитающиеся духи, пока их не изгонят. В ранней истории Рима как ингумация (погребение), так и кремация были распространены среди всех слоев населения. Примерно в середине Республики ингумация была почти полностью заменена кремацией, за некоторыми заметными исключениями, и оставалась наиболее распространенной погребальной практикой до середины Империи, когда она была почти полностью заменена ингумацией. Возможные причины этих масштабных изменений являются предметом научных дискуссий. В раннюю имперскую эпоху похоронные нужды бедных частично удовлетворялись за счет предоставления пепельных гробниц с множеством ниш, известных как колумбарии («голубятни»). В поздней Империи, и особенно в раннехристианскую эпоху, римские катакомбы выполняли аналогичную функцию, служа местом для захоронений. По древней традиции кладбища располагались за пределами ритуальных границ (помериума) городов и поселений. Вдоль дорог выстраивались как величественные памятники, так и скромные могилы, иногда сгруппированные вместе, словно «города мертвых». Живые родственники регулярно посещали могилы, принося умершим еду и вино, а также совершали специальные обряды во время определенных римских праздников и годовщин; при соблюдении надлежащих похоронных обрядов и преемственности заботы от поколения к поколению считалось, что тени ушедших поколений благосклонны к своим живым потомкам. Семьи, которые могли себе это позволить, щедро тратили на гробницы и мемориалы. Римский саркофаг мог быть искусно выполненным произведением искусства, украшенным рельефной скульптурой, изображающей аллегорическую, мифологическую или историческую сцену, или сцену из повседневной жизни. Некоторые гробницы хорошо сохранились, и их изображения и надписи являются важным источником информации о людях, семьях и значимых событиях.

Roman funerary practices include the Ancient Romans' religious rituals concerning funerals, cremations, and burials. They were part of time hallowed tradition (mos maiorum), the unwritten code from which Romans derived their social norms. Elite funeral rites, especially processions and public eulogies, gave the family opportunity to publicly celebrate the life and deeds of the deceased, their ancestors, and the family's standing in the community. Sometimes the political elite gave costly public feasts, games and popular entertainments after family funerals, to honour the departed and to maintain their own public profile and reputation for generosity. The Roman gladiator games began as funeral gifts for the deceased in high status families. Funeral displays and expenses were supposedly constrained by sumptuary laws, designed to reduce class envy and consequent social conflict. The less well off, and those who lacked the support of an extended family could subscribe to guilds or collegia which provided funeral services for members. Until their funeral and disposal, the dead presented a risk of ritual pollution. This was managed through funerary rituals which separated them from the world of the living, and consigned their spirit to the underworld. Professional undertakers were available to organise the funeral, manage the rites and dispose of the body. Even the simplest funerals of Rome's citizen and free majority could be very costly, relative to income. The poorest, and certain categories of criminal, could be dumped in pits or rivers, or left to rot in the open air. During plagues and pandemics, the system might be completely overwhelmed. Those who met an untimely or premature death, or died without benefit of funeral rites were believed to haunt the living as vagrant, restless spirits until they could be exorcised. In Rome's earliest history, both inhumation and cremation were in common use among all classes. Around the mid Republic inhumation was almost exclusively replaced by cremation, with some notable exceptions, and remained the most common funerary practice until the middle of the Empire, when it was almost entirely replaced by inhumation. Possible reasons for these widespread changes are the subject of scholarly speculation. During the early Imperial era, the funeral needs of the poor were at least partly met by the provision of ash tombs with multiple niches, known as columbaria ("dovecote" tombs). During the later Empire, and particularly in the early Christian era, Rome's catacombs performed a similar function as repositories for inhumation burials. By ancient tradition, cemeteries were located outside the ritual boundaries (pomerium) of towns and cities. Grand monuments and humble tombs alike lined the roadsides, sometimes clustered together like "cities of the dead". Tombs were visited regularly by living relatives with offerings to the deceased of food and wine, and special observances during particular Roman festivals and anniversaries; with correct funerary observances and continuity of care from one generation to the next, the shades of departed generations were believed to remain well disposed towards their living descendants. Families who could afford it spent lavishly on tombs and memorials. A Roman sarcophagus could be an elaborately crafted artwork, decorated with relief sculpture depicting a scene that was allegorical, mythological, or historical, or a scene from everyday life. Some tombs are very well preserved, and their imagery and inscriptions are an important source of information for individuals, families and significant events.

Забота о умерших

В греко-римской древности тела умерших считались источником скверны. В то же время, благочестие – любовь и почитание предков – являлось фундаментальной частью древнеримской культуры. Забота об усопших служила посредником между этими двумя эмоционально противоположными установками. Считалось, что если живые должным образом чтят память умерших, совершая погребальные обряды и воздвигая памятники, то духи покойных превращаются в благожелательных предков, оберегающих своих потомков. Те же, кто умирал «до своего времени» или без надлежащих погребальных обрядов, обречены были скитаться по земле, преследуя живых в образе мстительных, бесприютных призраков (лемуров). В «Оде» 1.28 Гораций описывает тень утонувшего, не погребенного моряка, оказавшегося по не своей вине между мирами живых и мертвых, который умоляет прохожего «трижды посыпать его тело пылью», даруя ему покой, или же испытать его возмездие. Цицерон («Законы», 2.22.57) пишет, что «пока на кости не наброшена земля, место, где тело сожжено, не имеет священного статуса». Ритуальное засыпание земли или укладка дерна на кремированные кости, возможно, являлось минимальным условием для превращения могилы в locus religiosus – священное место, находящееся под защитой богов. Погребальные обряды и само погребение могли быть лишены определенных категорий преступников после казни, что демонстрировало, как посредством этого простого упущения власть государства могла распространяться на вечное проклятие души. Рим отличался высокой смертностью, и избавление от тел умерших было важной, практической и зачастую неотложной обязанностью для родственников, а также для гражданских и религиозных властей. Эркер (2011) предполагает, что это мало связано с современными представлениями об общественном здравоохранении и загрязнении, поскольку степень «скверны смерти» при римских погребениях варьировалась в зависимости от социального статуса умершего. В городах и поселках трупы рабов и других обездоленных людей иногда незаконно выбрасывались на улицы под покровом темноты, чтобы избежать расходов на их надлежащее удаление. Их забирали наемные похоронные агенты и уничтожали без церемоний, практически сразу после обнаружения. Ритуалы очищения, предписанные для представителей элитного меньшинства, которые могли находиться «на поминках» в течение нескольких дней перед погребением, были сложными, детальными и требовали предельной осторожности. Аристократия считалась ответственной, прежде всего, за сохранение традиционной идентичности Рима, его чистоты и божественного одобрения. Бодель описывает выбрасывание трупов низкого социального статуса на улицы как нарушение общественного порядка, которое римские власти относили к гражданским правонарушениям, наряду с выбросом навоза и нежелательных продуктов животного происхождения, а также уличными драками. Все эти правонарушения рассматривались в гражданских судах с наложением штрафов на виновных, а не посредством ритуального очищения, которое потребовалось бы в случае религиозной скверны.

In Greco Roman antiquity, the bodies of the dead were regarded as polluting. At the same time, loving duty toward one's ancestors (pietas) was a fundamental part of ancient Roman culture. The care of the dead negotiated these two emotionally opposed attitudes. When properly honoured with funeral rites and memorials by the living, the spirits of the dead were thought to become benevolent ancestors and protect their descendants. Those who died "before their natural term" or without proper funeral rites were thought to wander the earth, and haunt the living as vengeful, vagrant ghosts (Lemures). In Horace's Ode 1.28, the shade of a drowned, unburied sailor, trapped through no fault of his own between the worlds of the living and the dead, implores a passer by to "sprinkle dust three times" on his corpse and give him rest, or suffer his revenge. Cicero (Laws 2.22.57) writes that " until turf is cast upon the bones, the place where the body is cremated does not have a sacred character " The ritualistic casting of earth or placing of turf on the cremated bones might have been the minimum requirement to make a grave a locus religiosus (a religious place, therefore protected by the gods). Burial rites, and burial itself, could be denied to certain categories of criminal after execution, a demonstration that through this simple omission, the power of the state could extend to the perpetual condemnation of souls. Rome had a high mortality rate, and disposal of the dead was an essential, practical and often urgent obligation for relatives, and for civic and religious authorities. Erker (2011) proposes that this had little connection with modern notions of public health and pollution, as the measure of "death pollution in Roman burials varied according to the social status of the deceased." In cities and towns, the corpses of slaves and other impoverished persons were sometimes illegally dumped in the street under cover of darkness to evade the cost of their proper disposal. They were removed by contracted undertakers and disposed without ceremony, virtually as soon as found. The cleansing rituals prescribed for members of the elite minority, who might lie "in state" for several days prior to disposal, were complex, detailed, and sensitive to error. The nobility were thought responsible, above all others and even in death, for sustaining Rome's traditional identity, purity, and divine approval Bodel describes the dumping of low status corpses on the streets as public nuisances, listed by Roman authorities as civil offences, on a par with the dumping of dung and unwanted animal products, and public brawling, all of which were dealt with by fining perpetrators in the civil courts, not by the ritual cleansing that would have been consequent on religious pollution.

Смертность

Джон Бодель оценивает годовую смертность в 30 000 человек среди населения Рима, насчитывающего около 750 000 жителей, не считая жертв чумы и пандемий. При рождении римляне всех сословий имели приблизительную продолжительность жизни 20–30 лет: мужчины и женщины из числа граждан, достигшие зрелости, могли рассчитывать прожить до конца 50-х годов и даже дольше, если не заболеть или не погибнуть в результате несчастного случая. Замужние женщины, которым отводилась роль рождения детей как долга перед семьей и государством, подвергались особому риску смертности при родах – предполагается около 25 материнских смертей на 1000 родов (включая мертворождения). Смертность среди новорожденных и маленьких детей была очень высокой – примерно 1 из 4 рождений, а в худшем случае до 50% смертности до достижения 5-летнего возраста. Недостаточное питание препятствовало росту и ослабляло иммунитет бедных, будь то рабы или свободные люди. Закон предписывал отцу умерщвлять новорожденного, если тот был явно «не пригоден для жизни». Младенцев с менее серьезными уродствами, сомнительным отцовством, рожденных в бедных или порабощенных семьях, или просто нежеланных, могли оставить на произвол судьбы «на попечение богов». Такое оставление не меняло их статуса, но если ребенок был рожден свободным, его отец автоматически лишался родительских прав, отказавшись от них посредством оставления. Установить статус оставленного младенца было затруднительно. Некоторые из них удочерялись, продавались в рабство, но многие умирали. Отношение к этой практике было неоднозначным; в конечном итоге она была запрещена, но тайно продолжалась.

Взрослые

Если у умершего была семья, то патерфамилия (глава семьи) обычно оплачивал, организовывал и возглавлял похороны. Если умерший сам был патерфамилией, то расходы ложились на плечи наследника или наследников, которые должны были оплатить их из своего наследства; как выразился Цицерон, обязанность шла рука об руку с деньгами. Если умершая была замужем, расходы оплачивал её муж, либо они покрывались из её приданого, если она была освобождена от власти отца. Раб, умерший как верный член семьи, мог получить достойные похороны и место в семейном мавзолее, гробнице или колумбарии (общем мавзолее, устроенном как "голубятня"). Его также могли увековечить надписью и поминать в ежегодных семейных обрядах памяти. Вольноотпущенник или вольноотпущенница, умершие как клиенты, могли быть похоронены и помянуты как менее значимые члены семьи своего патрона, за счёт средств патрона.

Дети, младенцы и младенцы

Семьи не были обязаны, согласно обычаю или религии, проводить похоронные обряды для новорожденных. До тех пор, пока их не нарекали и не признавал отец в день их люстрации (именин), на восьмой день после рождения для девочки и на девятый – для мальчика, новорожденные считались ритуально чистыми, обладая лишь самыми базовыми правами личности по закону. Их смерть не оскверняла никого, и их дух не мог превратиться в злобного, привязанного к земле призрака; следовательно, они не нуждались в очистительных похоронных обрядах. Умерших в возрасте менее четырех дней можно было хоронить практически где угодно; в отличие от подавляющего большинства, их можно было погребать в пределах помериума (ритуальной границы города или поселения), часто в домах или "под стрехой" (suggrundarium) дома их семьи. По мнению греческих и римских литературных комментаторов, дети обретали полную человечность постепенно, посредством тщательного обучения и дисциплины; их ритуальная чистота сохранялась, в определенной степени, до наступления подросткового возраста – что отмечалось появлением первой бороды у мальчика и началом менструаций у девочки. Плутарх, утверждавший, что относился к смерти своей новорожденной дочери стоически, считал, что до отпадения и удаления пуповины через неделю после рождения новорожденный был "скорее похож на растение, чем на животное"; если ребенок умирал при рождении, печаль об утраченном потенциале была вполне естественной, но скорбь следовало сдерживать.

Ответственность государства

Цицерон описывает обеспечение похорон и обрядов как "естественную обязанность", соответствующую универсальным представлениям о человеческой заботе и порядочности. Те, кто оказал особую услугу народу или государству, в своей военной или гражданской карьере или в качестве союзника, могли получить право на похороны за государственный счет (funus publicum). Иногда эта честь отмечалась и публично признавалась наследником, но оплата расходов отклонялась как знак постоянной щедрости семьи к народу и государству. Государство вмешивалось в различные общественные и частные аспекты погребения и похоронной практики. В отношении умерших с очень высоким общественным статусом от всего населения ожидалось соблюдение официального траура в течение установленного срока (и не более того). Суммарные законы, призванные ограничить расходы и показное богатство, привилегии и чрезмерные проявления эмоций, часто игнорировались или обходились элитой. "Чрезмерные" проявления скорби – будь то излишняя интенсивность, стоимость или продолжительность – официально осуждались, равно как и использование дров "обработанных топором" для погребальных костров. Окропление вина на прах умершего было запрещено как расточительство, хотя практиковалось как необходимое на протяжении веков. С другой стороны, некоторые люди пытались законным путем избежать бремени и расходов, связанных с похоронными обязательствами, через суд, или незаконно уклониться даже от минимальных расходов на избавление от тела умершего родственника или раба, рискуя штрафом, просто выбросив его на улицу. Бодель (2000) подсчитал, что ежегодно с улиц Рима приходилось убирать около 1500 брошенных и невостребованных трупов, не считая жертв эпидемий. Ответственность за их удаление и утилизацию возлагалась на погребальные компании, работавшие по государственному контракту, и их слуг или рабов, действовавших от имени эдилов – магистратов, отвечавших за содержание храмов, святилищ, общественных зданий и улиц. Кассий Дион утверждает, что во время эпидемии 189 года н.э. в Риме ежедневно умирало 2000 человек, а Светоний сообщает, что одной осенью во время правления Нерона от чумы в Риме умерло 30 000 человек. Неизвестно, как погребальные работники или эдилы справлялись с таким количеством умерших.

Cicero describes the provision of a funeral and rites as a "natural duty", consistent with universal notions of human care and decency. Those who had rendered special service to the people or the state, in their military or civil career or as an ally, might be voted a funeral at state expense (a funus publicum). Sometimes the honour would be noted and publicly acknowledged by the heir, but the payment of costs refused, as a mark of the family's continued generosity to the people and state. The state intervened in several public and private aspects of burial and funeral practice. For certain deceased with a very high public profile, the entire population was expected to go into official mourning over a fixed period (and no longer than that). Sumptuary laws, designed to restrain expenditure and conspicuous display of wealth, privilege and excessive emotion, were often ignored or circumvented by the elite. "Excessive" mourning displays – of too great an intensity, cost or duration – were officially frowned on, as was the use of timbers "finished with the axe" for funeral pyres. The sprinkling of wine on the ashes of the deceased had been banned as extravagant and practised as essential for time immemorial. At the other extreme, some individuals might attempt to lawfully escape the burden and expense of a funeral obligation, through the courts, or unlawfully avoid even the most basic disposal costs for a dead relative or slave, and risk a fine by simply dumping the body in the street. Bodel (2000) calculates that around 1,500 abandoned and unwanted corpses, not counting victims of epidemics, had to be removed from the streets of Rome every year. Responsibility for their removal and disposal fell to government contracted undertakers and their servants or slaves, working on behalf of the aediles, the magistrates who oversaw the maintenance of temples, shrines, public buildings, and the streets. Cassius Dio claims that 2,000 died in Rome every day in the plague outbreak of AD 189; and Suetonius, that in one autumn of Nero's reign, 30,000 in Rome died of plague. It is not known how undertakers or aediles dealt with such numbers of dead.

Предприниматели

Предприниматели (dissignatores, или libitinarii) предоставляли широкий спектр похоронных и услуг по утилизации тел, которые большинство граждан считали унизительными или ритуально нечистыми; эти услуги включали копание могил, сооружение погребальных костров, перемещение и облачение трупов, нанесение косметики на умерших, чтобы скрыть смертную бледность, а также организацию похоронной процессии и кремацию или захоронение; каждая из этих задач являлась отдельной специализацией в этой профессии. Специализированных предпринимателей можно было нанимать для пыток, бичевания или распятия рабов, для проведения казней, а также для переноски или волочения трупов с места казни к месту утилизации. В городе Путеоли, примерно в 100–50 гг. до н.э., предприниматель также выполнял обязанности городского палача. Он и его 32 штатных сотрудника жили за пределами муниципальной границы и могли въезжать в город только для выполнения своей работы, получая оплату в размере установленной ставки за милю, плюс аренда или покупка необходимого оборудования и услуг. Похороны декурионов (местных магистратов, членов городского сената) считались наиболее срочными, за ними следовали похороны молодых людей, умерших преждевременно; их смерть, хотя и не вызывала общественной обеспокоенности, считалась самой скорбной. Определенные услуги должны были оказываться без дополнительной платы, своевременно и в установленном порядке приоритета. Тело раба, оставленное на улице, должно было быть убрано "в течение двух часов после наступления дня" без траура или похоронных обрядов, а владелец раба, в случае обнаружения, должен был заплатить муниципалитету штраф в размере 60 сестерциев. Тела самоубийц, повесившихся, считавшиеся особенно оскорбительными для богов, должны были быть убраны в течение часа после обнаружения, также без траура или похоронных обрядов. Не в каждом городе были профессиональные предприниматели, находящиеся на городской службе; однако во многих городах они были, и считается, что организация и практика в Путеоли в целом отражают римские. Существовали различия в регулировании в разных местах; например, Марциал описывает использование татуированных рабочих в качестве носильщиков трупов в Риме в ночное время; в Путеоли они были специально запрещены.

Undertakers (dissignatores, or libitinarii) supplied a broad range of funeral and disposal services, considered demeaning or ritually unclean to most citizens; these included digging graves, building pyres, moving and dressing corpses, applying cosmetics to the deceased to disguise the pallor of death, and organising the procession and cremation or burial; each of these tasks was a speciality within the profession. Specialist undertakers could be hired to torture, flog or crucify slaves, to perform executions, and to carry or drag corpses from their place of execution to a place of disposal. In the town of Puteoli, circa. 100–50 BC, the undertaker also functioned as the town executioner. He and his 32 permanent staff lived outside the municipal boundary, and could only enter the town to carry out their trades, charged at a given rate per mile, plus hire or purchase of necessary equipment and services. Funerals of decurions (local magistrates, members of the town's senate) were marked out as the most urgent, followed by funerals of the young who had died prematurely; their deaths, though not a public concern, were considered the most grievous. Certain services had to be provided without additional payment, in a timely manner, and in a specific order of priority. Any slave's corpse left on the street must be removed "within two hours of daylight" without mourning or funeral rites, and the slave's owner, if detected, must pay a 60 sestertii fine to the municipality. The corpses of suicides by hanging, deemed particularly offensive to the gods, must be removed within the hour of discovery, again without mourning or funeral rites. Not every city had professional undertakers on its public payroll; but many did, and Puteoli's arrangements and practices are assumed to broadly reflect those in Rome. There were differences in regulation from place to place; for example, Martial describes the night time use of tattooed workmen as corpse carriers in Rome; in Puteoli, they were specifically excluded.

Предприниматели на Эскилине

Вероятным местом расположения штаб-квартиры официальных погребальных служб города Рима был холм Эскилин, где храм в священной роще Либитины был посвящен Венере Либитине как богине-покровительнице похорон и погребальных работников, не позднее 300 года до н.э. Подтвержденное присутствие Венеры на Эскилине, по-видимому, подчеркивает глубоко римскую связь между сексом, страстью и смертью. К концу Республики территория непосредственно за Эскилинскими воротами использовалась как свалка для тел казненных преступников и распятых рабов. Первых просто оставляли там или "волокли с крюком" из других мест служащие погребальных служб, одетые в характерную красную одежду, для уничтожения птицами и зверями. Тела рабов обычно оставляли гнить на крестах. Высшие чины либитинариев (диссигнаторы, которые принимали, организовывали и проводили похоронные обряды) носили отличительную черную одежду, включая черную шляпу. Они считались менее оскверненными и менее оскверняющими, чем те, кто непосредственно контактировал с трупами. Несмотря на публичное объявление о публичных казнях и присутствие на них публики, само зрелище носильщика трупа в красной одежде или тела, которое он волок или нес, считалось осквернением, которого следовало избегать, особенно священниками, в частности жрецами Юпитера. Поэтому носильщики трупов, занимавшиеся своим делом, были обязаны звонить в колокол, чтобы предупредить о своем приближении. За выдачу свидетельства о смерти в офисах погребальных служб на Эскилине взималась плата – своего рода «налог на смерть». Эти средства финансировали государственный вклад в различные праздники, включая элементы Паренталии и священные игры, такие как Луды Аполлинарес и Луды Плебеи. Профессия погребального мастера была одновременно «очищающей и по своей сути грязной»; это была необходимая и презренная торговля, чьи представители извлекали прибыль из крови и смерти. Для подрядчиков она, несомненно, была весьма прибыльной.

Погребальные общества и гранты на погребение

Погребальные общества были одними из немногих частных объединений, финансируемых и организованных частным образом, которые принимались римскими гражданскими властями, в то время как к любым частным организациям обычно относились с подозрением, опасаясь заговора против существующего порядка. В процветающем городе Ланувий существовало погребальное общество, названное в честь почитателей Дианы и Антиноя, основанное в 133 году н.э. и возглавляемое, контролируемое и финансово поддерживаемое покровителем – богатым местным гражданским магистратом. Устав организации гарантировал проведение похоронных обрядов и погребение, или, по крайней мере, мемориал и изображение (ценотаф) для представления или упокоения души умершего, что являлось законной заменой полным похоронам в случае отсутствия тела. Расходы на похороны покрывались при условии своевременной уплаты взносов и соблюдения членом приличий по отношению к Обществу, его божественным и земным покровителям и должностным лицам. Выплаты за самоубийства не производились, а за "шумное или неуправляемое" поведение на собраниях взимался штраф. Члены платили вступительный взнос в размере 100 сестерциев (HS) и 1,25 HS ежемесячно, а также амфору "хорошего вина"; шесть раз в год проводились пиры, посвященные божественным и земным покровителям, включая императорский дом Августов (в данном случае, Адриана, его семью и его покойного возлюбленного, божественного Антиноя). Младшие чиновники и руководители избирались членами из своего состава. В случае неуплаты взносов в течение шести месяцев член терял все внесенные средства. Рабы могли вступить в общество с согласия своего хозяина или хозяйки и, как и все остальные члены, могли баллотироваться на выборные должности с ограниченным сроком пребывания в должности. Существовали различные погребальные общества, обслуживающие похоронные и социальные нужды определенных профессий, такие как носильщики гробов, могильщики, гладиаторы, мясники и палачи, которые были опорочены и посрамлены своей профессиональной связью с кровью и смертью и относились к категории *infames* (бесчестных), которым был предоставлен очень ограниченный набор гражданских прав. Император Нерва предположительно ввел погребальное пособие в размере 250 HS для похорон городских плебеев (низшего класса римских граждан), возможно, в качестве одноразовой попытки заручиться народной поддержкой во время своего недолгого правления (96–98 гг. н.э.). "Почитатели Дианы и Антиноя" из Ланувия выплачивали наследникам 250 HS для покрытия основных похоронных расходов, пира и памятника для "достойных, но не слишком роскошных похорон". В Путеолах на рубеже поздней Республики базовые похороны стоили около 100 HS, а возможно, и меньше. Два столетия спустя социально приемлемые похороны в Италии стоили бы 1000 HS и, вероятно, больше. Самая высокая известная выплата от погребального общества составляет 2000 HS (CIL 8.2557), в военном контексте. В большинстве случаев выплаты погребального общества покрывали лишь часть расходов. Остальное – особенно стоимость погребальных участков и гробниц – могло поступать от наследников, семей и неофициальных пожертвований. В Ланувии дополнительно 50 HS распределялись между присутствующими на погребальном костре; большое количество скорбящих свидетельствовало бы об уважении к умершему. Сумма в 250 HS могла обеспечить существование одного человека в течение года. Константин (правил в 306–337 гг. н.э.) учредил и субсидировал 950 "рабочих мест" для носильщиков гробов, могильщиков и *лектикариев* (носильщиков паланкинов) по всему Константинополю, в рамках проекта по предоставлению бесплатного погребения бедным. Последующие императоры расширили систему под управлением Церкви, предлагая бесплатные похороны и погребение для всех христиан, хотя и не для еретиков. Однако в некоторых случаях эти номинально бесплатные места захоронения покупались и продавались могильщиками как товар.

Burial societies were among the very few privately funded and privately organised associations accepted by Rome's civil authorities, who otherwise tended to suspect any private organisation of conspiracy against the status quo. The affluent town of Lanuvium hosted a burial society called "worshippers of Diana and Antinous", founded in 133 AD and headed, supervised and financially underwritten by a patron, a wealthy local civil magistrate. The organisation's charter guaranteed funeral rites and burial, or at least a memorial and image (cenotaph) to represent or house the spirit of the deceased, a legitimate equivalent to a full funeral if the body was missing. Funeral costs were covered on condition that subscriptions were up to date and the member had respected the proprieties due to the Society, its divine and earthly patrons, and its officials. There was no payout for suicides; and "tumultuous or unruly" behaviour at meetings was met with fines. Members paid a joining fee of 100 sesterces (HS), and another 1.25 HS every month, along with an amphora of "good wine"; there were six feasts each year, dedicated to divine and earthly patrons, including the Imperial domus Augusta (in this case, Hadrian, his family, and his deceased lover, the divine Antinous). Lesser officials and executives were elected by the membership from among their own ranks. If contributions lapsed for six months, the member lost all that they had paid in. Slaves could join, with the consent of their master or mistress, and like all other members, could stand for election to time limited office within the society. Various burial societies existed to serve funeral and social needs within particular professions, such as undertakers, grave diggers, gladiators, butchers and executioners, who were polluted and dishonoured by their professional association with blood and death, and were categorised as infames (infamous ones), allowed a very restricted set of citizens' rights. The emperor Nerva supposedly introduced a burial grant of 250 HS for funerals of the city plebs (Rome's lower citizen class), perhaps in a one off bid for popular support during his brief reign (96–98 AD). Lanuvium's "Worshippers of Diana and Antinous" paid out 250 HS to heirs, to cover the basic obsequies, feast and monument for "a decent yet not very elaborate funeral". In Puteoli at the turn of the Late Republican era, a basic funeral cost around 100 HS, and maybe less. Two centuries on, a socially respectable funeral in Italy would have cost 1000 HS, and probably more. The highest known payout from a burial society is 2,000 HS (CIL 8.2557), in a military context. In most funerals, burial society payouts only covered some of the expenses involved. The remainder especially the cost of burial plots and tombs may have come from heirs, families and unofficial benefactions. In Lanuvium, an additional 50 HS was shared out among those at the pyre; a good turn out of attendant mourners would reflect well on the deceased. The fee of 250 HS could have supported a single person's subsistence for a year. Constantine (reigned 306–337 AD) instituted and subsidised 950 "work stations" for the use of undertakers, grave diggers and pall bearers (lecticarii) throughout Constantinople, part of a project to provide the poor with free funeral services. Subsequent emperors expanded the system under Church management, offering free funerals and burial for all Christians, though not heretics. In some cases, however, these nominally free burial spaces were bought and sold by the grave diggers as marketable commodities.

Объявление о смерти

На похоронах представителей элиты тело умершего могло оставаться в доме семьи в течение нескольких дней после смерти, пока готовились похороны. Если умерший был известной личностью, о смерти объявлял глашатай на форуме или в другом центральном общественном месте. Двери семейного дома закрывались в знак траура, а у входа выставляли кипарисовые ветви, предупреждая всех, особенно понтификов, что входящие рискуют ритуальным осквернением. Семья прерывала свою повседневную жизнь на девять дней траура, в течение которых считалась неприкасаемой, изолированной от общества из-за контакта со смертью. Им не полагалось мыться или заботиться о себе, а также приносить жертвы божествам и называть умершего по имени во время похоронной церемонии. Семье помогал погребальщик и его помощники, которым разрешалось прикасаться к телу и заниматься им, поскольку профессия обрекала их на постоянную ритуальную нечистоту (см. Infamia). Мужчины из семьи не прикасались к телу; его клали на землю, омывали и помазывали родственницы-женщины, а затем помещали на погребальный ложе. Возложение тела на землю – это параллель ритуалу рождения, когда младенца клали на голую землю. Ожидалось, что скорбящие будут одеты в соответствии с положением и обстоятельствами; представитель элиты мог надеть тогу пулла (темную тогу, предназначенную для похорон). Если умершим был мужчина-гражданин, его одевали в его тогу; если он достиг магистратуры, он носил тогу, соответствующую этому званию; а если при жизни заслужил венок, то и в смерти его надевали. Венки также встречаются в захоронениях посвященных в мистериальные культы. Тело укладывали на погребальный диван в подобие живого человека, словно на возлежание. Либитинарии маскировали посмертный бледный цвет косметикой. Тело выставляли для прощания в атриуме семейного дома (domus) ногами к двери на семь и более дней. Иные обстоятельства касались тех, кто, как большинство городских римлян, жил в многоквартирных домах (insulae), или сельской местности, где жило и умирало подавляющее большинство римлян; однако о них известно немного. Практики элиты задокументированы лучше, хотя часто носят ретроспективный, идеализированный, спекулятивный, антикварный или поэтический характер. Цицерон пишет, что для большинства простолюдинов время между смертью и погребением составляло менее 24 часов, что практически не оставляло времени для выставок тела или других длительных церемоний. Бальзамирование считалось необычным, преимущественно египетским обычаем, но некоторые случаи упоминаются в латинской литературе, а другие археологически подтверждены в Империи, вплоть до Галлии. Тойнби предполагает, что некоторые из них могли быть выполнены египетскими жрецами Исиды и Сераписа, обслуживающими клиентов и новообращенных, или просто людьми, которым нравилась идея такого сохранения. Поскольку похороны элиты требовали сложных и трудоемких приготовлений, тело необходимо было сохранять в ожидании погребения или кремации. Император Нерон обожествил свою покойную жену Поппею, удостоив ее божественных почестей за государственный счет, но нарушил имперскую традицию и обычай, приказав забальзамировать и поместить ее в гробницу, а не кремировать.

In elite funerals, the body of the deceased could remain in their family home for several days after death, while their funeral was arranged. If the deceased was socially prominent, the death was announced by a herald, in the forum or other central public space. The doors of the family home were closed as a sign of mourning, and cypress branches were displayed outside the entrance, a warning to all, especially the pontifices, that those who entered risked ritual pollution. The family ceased their daily routines for a nine day mourning period, during which they were considered untouchable, isolated from their broader community because of their contact with death. They should not wash or otherwise care for their own person and could not offer sacrifice to any deity. and calling on the deceased by name throughout the funeral ceremony. The family was assisted by an undertaker and his staff, who were allowed to touch and handle the corpse, being permanently ritually unclean by virtue of their profession (see Infamia). The male relatives did not touch the body; it was placed on the ground, washed and anointed by female relatives, then placed on a funerary bier. The placing of the body on the ground is a doublet of birth ritual, when the infant was placed on the bare earth. Mourners were expected to wear the dress appropriate to the occasion, and to their station; an elite male citizen might wear a toga pulla (a "dark" toga, reserved for funerals). If the deceased was a male citizen, he was dressed in his toga; if he had attained a magistracy, he wore the toga appropriate to that rank; and if he had earned a wreath in life, he wore one in death. Wreaths also are found in burials of initiates into mystery religions. The body was arranged on a funeral couch in a lifelike posture, as if on a dining couch. The libitinarii disguised its death pallor with cosmetics. It lay in state in the atrium of the family home (domus) with the feet pointed toward the door, for seven or more days. Other circumstances pertained to those who lived, as most urban Romans did, in apartment buildings (insulae) or to the rural settings where the vast majority of Romans lived and died; but little is known of them. Elite practices are better documented, though likely often retrospective, idealised, speculative and antiquarian, or poetic. Cicero writes that for most commoners, the time between death and disposal was less than 24 hours. This would have allowed virtually no time for lying in or other long drawn ceremony. Embalming was regarded as uncommon, mainly an Egyptian practice, but some instances are mentioned in Latin literature, and others are archaeologically confirmed in the Empire, as far afield as Gaul. Toynbee speculates that a number of these could have been the work of Egyptian priests of Isis and Serapis, in service of clients and converts, or just people who liked the idea of this form of preservation. Since elite funerals required complex and time consuming arrangements, the body had to be preserved in the meantime, whether it was destined for burial or cremation. The emperor Nero promoted his dead wife Poppaea as a goddess of the Roman state, with divine honours at state expense but broke with imperial tradition and convention by having her embalmed and entombed, rather than cremated.

Обол Харона

"Обол Харона" – это монета, которую помещали в рот или на рот умершего. Этот обычай зафиксирован в литературных источниках и подтвержден археологическими данными, и иногда встречается в контекстах, указывающих на то, что он мог быть заимствован Римом, как и мистериальные религии, обещавшие посвященным спасение или особый переход в загробный мир. Обычай объяснялся мифом о Хароне, лодочнике, перевозившем души новопреставленных через воду – озеро, реку или болото – отделявшую мир живых от царства мертвых. Монета рассматривалась как плата за переправу; сатирик Лукиан замечает, что чтобы избежать смерти, достаточно просто не оплачивать проезд. В повести Апулея "Купидон и Психея" из "Метаморфоз", вплетенной в поиски спасения Луцием, завершающиеся посвящением в тайны Изиды, Психея ("Душа") несет с собой две монеты в своем путешествии в подземный мир, вторая – для обеспечения возвращения или символического возрождения. Свидетельства существования "обóла Харона" встречаются по всей Западной Римской империи вплоть до христианской эпохи, однако нигде и никогда он не практиковался повсеместно и последовательно.

Похоронная процессия

Похороны традиционно проводились ночью для бедных и для тех, кто умер молодым, «не дожившими своего времени», но, по-видимому, не существовало строгих правил относительно времени или продолжительности похорон для элиты или среднего класса. Последний «языческий» император, Юлиан, предпринявший последнюю попытку возродить традиционные религиозные практики, повелел проводить все похороны до рассвета; он утверждал, что это не только соответствовало традиции, но и уменьшило бы риск «загрязнения смертью» при случайном контакте на многолюдных улицах. Он писал, что боги, будучи бессмертными, естественно находили трупы глубоко оскорбительными, и поскольку двери храмов обычно закрывались ночью и открывались днем, боги могли быть недовольны, видя похоронные процессии, проходящие через их храмовые владения в разгар дня. Он также полагал, что ночные похороны соответствовали представлению о смерти как о «последнем сне». Его указ мог быть направлен и против христиан, которые предпочитали дневные погребения и не считали трупы источником осквернения. До этого указа некоторые похороны проводились днем, другие – ночью. Некоторые ночные похороны ограничивались лишь телом, носильщиками, строителями погребальных костров и могильщиками. Большинство длились всего несколько часов; лишь немногие похороны людей высокого статуса могли занять несколько дней. После смерти Августа его тело из семейной виллы в Ноле доставили в Рим для кремации в течение нескольких ночей, эстафетой неся местные сенаторы, всадники и преторианцы. Днем процессия отдыхала в местных базиликах, по-видимому, чтобы избежать дневной жары. Похороны Августа были образцом приличия и сдержанности, но в целом публичные похороны предоставляли прекрасную возможность для театральной саморекламы скорбящих. Толпы на похоронах знаменитых могли быть огромными. Для самых выдающихся граждан, включая большинство императоров, законы о роскоши игнорировались или официально приостанавливались. К концу Республики диктатор Сулла, похороненный за государственный счет, сопровождался огромным количеством конницы и пехоты, магистратов и простых граждан и был перенесен на золотой носилке, сопровождаемой двумя тысячами золотых венцов, символизирующих его должности при жизни. В таких элитных похоронных процессиях наемные актеры или родственники носили или несли предковые маски семьи, которые в современных источниках описываются как «лица», «изображения» или «маски» – неясно, были ли это посмертные или прижизненные маски. Каждая маска представляла предка, занимавшего государственную должность, и, как и при жизни, ей предшествовал ликтор. Практика могла варьироваться в зависимости от периода или семьи, поскольку источники не дают последовательного описания. Плиний Старший описывает демонстрацию этих предковых изображений в домах аристократов и их использование на публичных похоронах. По возможности, гроб несли мужчины из семьи, близкие друзья или освобожденные рабы, выполнявшие свой последний долг перед хозяином; на изображениях похорон показано от четырех до восьми носильщиков. Гораций упоминает об использовании тубы и корну, двух бронзовых трубчатых инструментов, на похоронах. Для социально значимых лиц и тех, чья государственная служба была удостоена государственных похорон, в форуме произносилась хвалебная речь с Ростры. На частных похоронах хвалебная речь произносилась у могилы.

Funerals were traditionally held at night for the poor, and for those who died young, "before their time", but there seems to have been no hard and fast rule on the timing or duration of funerals for the elite or middling classes. The last "pagan" Emperor, Julian, who attempted a last ditch regeneration of traditional religious practise, instructed that all funerals be held before daybreak; this, he claimed, was not only traditional but would reduce the chances of death pollution through accidental contact on crowded streets. He wrote that the gods, being deathless themselves, would naturally find corpses deeply offensive, and because temple doors were usually closed at night and open by day, the gods could take exception to seeing funeral corteges passing their temple precincts in full daylight. He also felt that nighttime funerals harmonised with the idea of death as the "last sleep". His edict may also have been aimed at Christians, who preferred daytime burials and did not consider corpses a pollution. Prior to this edict, some funerals would have been held in daylight, some at night. Some night time funerals would have involved only the corpse, litter bearers, pyre builders and grave diggers. Most would have lasted just a few hours; a very few high status funerals could only be accomplished over several days. After Augustus' death, at his family villa at Nola, his body was carried to his cremation site at Rome by relays of local senators, equites and praetorians over several nights. The cortege rested at local basilicas during daylight, seemingly to avoid the heat of the day. Augustus' funeral was a model of propriety and restraint; but in general, public funerals were excellent opportunities for theatrical self promotion by the bereaved. Crowds for funerals of the famous could be vast. For the most prominent citizens of all, including most emperors, sumptuary laws were ignored or officially suspended. Towards the end of the Republic, the dictator Sulla, given a funeral at public expense, was accompanied by huge numbers of horse and foot soldiers, magistrates and ordinary citizens, and was carried on a golden litter, accompanied by two thousand gold crowns to represent his offices in life. In such elite funeral processions, hired actors or relatives wore or carried the family's ancestral portrait masks, described in contemporary sources as "faces", "images" or "masks" – whether life masks or death masks is not known. Each represented an ancestor who had held public office, and as in life, was preceded by a lictor. Practice may have varied by period or by family, since sources give no consistent account. Displays of these ancestral images in aristocratic houses, and their uses in public funerals are described by Pliny the Elder. Where possible, the bier was carried by men of the family, or male close friends, or freed slaves performing this last duty to their owner; at least four bearers, up to eight, are shown on funeral depictions. Horace mentions use of the tuba and the cornu, two bronze trumpet like instruments, at funerals. For socially prominent individuals, and those whose public service was honoured with a publicly funded funeral, a eulogy was given in the forum, delivered from the Rostra. In a private funeral, the eulogy was delivered at the grave side.

Помилование

Похороны (laudatio funebris) представляли собой формальную речь или панегирик в честь умершего. Это была одна из двух форм выступления на римских похоронах, другой – пение (nenia), которое в основном исполняли женщины. Мужчины-плакальщики могли выражать свою скорбь сдержанным стоном (gemitus); любые более бурные проявления считались неприличными. Эти обычаи связаны с аристократическими семьями, а правила для речей, произносимых на похоронах простого человека, не сохранились. Хотя публичные выступления в Риме были прерогативой мужчин, женщину из высшего сословия также могли почтить публичной хвалебной речью, хотя это случалось редко. Удачно произнесенная похоронная речь могла стать для молодого политика способом заявить о себе. «Похвала тете Юлии» (Laudatio Juliae Amitae), речь, произнесенная юным Юлием Цезарем в честь своей тети, вдовы Гая Мария, подчеркнула его собственные притязания на божественное и царское происхождение и способствовала началу его политической карьеры как народного трибуна. Марий, популярный реформатор и семикратный консул, был политическим наставником Цезаря. Эпитафия умершего, по сути, являлась запечатленной и увековеченной выдержкой из похоронной речи и могла включать в себя перечень должностей (cursus honorum), занимаемых человеком при жизни. Воспевая прошлые деяния, похоронная речь стала предтечей римской историографии.

Удаление

Кладбища обычно размещались за границами города, чтобы избежать физического и ритуального осквернения живых со стороны мертвых. Цицерон (в «De Legibus», 2, 23, 58) относит это к числу древних римских Законов двенадцати таблиц. Некоторые выдающиеся государственные деятели могли пользоваться правом захоронения в устоявшихся семейных гробницах внутри ритуальных границ (помериума) города, однако это было редкой привилегией и использовалось нечасто.

Жертвоприношения

На месте погребения или кремации устанавливался переносный алтарь, и наследник приносил в жертву свинью в присутствии умершего, обычно Церере, главной римской богине зерна, урожая и полей. Хотя Церера и не была богиней подземного мира, она была привратницей между царствами живых и мертвых. Тень усопшего не могла перейти в подземный мир или загробную жизнь без её согласия. Жертву освящали, посыпая молой сальса – священной смесью соли и зерна или муки, затем оглушали или убивали топором или молотом, переворачивали на спину и вскрывали. Внутренности (экста), "божественная часть" жертвы, помещались в глиняный горшок (олла) и исследовались. Аномалия в экстах указывала на отвержение жертвы божеством, в таком случае жертвоприношение следовало повторить со свежей жертвой. Если всё казалось благополучным, жертву разделывали и распределяли между покровительствующей богиней, скорбящими и тенью умершего. Ди Мане получали свою долю отдельно; считалось, что живые, вкушавшие трапезу с Ди Мане, фактически приносили себя в жертву мертвым и могли понести последствия. С другой стороны, семьи и усопшие могли разделять годовщины и праздничные трапезы. Почти всё жертвенное мясо доставалось скорбящим, жарилось и съедалось. На поминальных трапезах небольшую порцию для умершего сжигали на вертеле вместе с телом или, в случае погребения, помещали рядом с ним. Эксты сжигались на переносном алтаре, поглощаемые пламенем как доля Цереры. По мнению Цицерона, если не была принесена в жертву свинья, похороны не считались религиозными, а могила – могилой. Необходимо было принести и получить принятие жертвы, чтобы обеспечить загробную жизнь и место упокоения для усопшего. Похороны высшего ранга могли включать в себя жертвоприношение более дорогостоящего домашнего животного, например, вола, или нескольких жертв разных видов; и хотя предпочтение отдавалось жертвоприношению животных, те, кто не мог себе этого позволить, могли принести либацию вина, зерна или других продуктов питания; менее действенное приношение, чем жертвоприношение животных, но Овидий говорит, что Церера довольна малым, если приношение чисто.

A portable altar was set up at the place of burial or cremation pyre, and the heir offered sacrifice of a pig in the presence of the deceased, usually to Ceres, Rome's principal grain, harvest and field goddess. Though not an underworld deity, Ceres was doorwarden between the realms of the living and the dead. The shade of the deceased could not pass into the underworld or afterlife without her consent. The sacrificial victim was consecrated by sprinkling with mola salsa, a sacred mixture of salt and grain or flour, then stunned or killed with an axe or hammer, turned on its back and gutted. The guts (exta), the "divine portion" of the sacrifice, were placed in an earthenware pot (olla) and examined. Abnormality in the exta indicated divine rejection of the offering, in which case the sacrifice must be repeated with a fresh victim. If all seemed satisfactory, the victim was cut up, and distributed between the presiding goddess, the mourners and the shade of the deceased. The di Manes were given their portion separately; it was believed that the living who shared a meal with the di Manes effectively offered themselves to the dead, and could suffer consequences. On the other hand, families and the departed could share anniversary and festive meals. Almost all sacrificial meat was given to the mourners, roasted and eaten. At funeral meals, a small portion for the deceased was cremated on a spit with the body or, if a burial, placed alongside it. The exta were burned on the portable altar, consumed by the flames as Ceres' portion. As far as Cicero was concerned, unless a sow had been sacrificed a burial was not religious and a grave was not a grave. Sacrifice had to be offered and accepted to secure an afterlife and resting place for the deceased. The highest status funerals might sacrifice a more costly domestic animal, such as an ox, or several victims of different kinds; and while animal sacrifice was preferred, those who could not afford it could offer a libation of wine, and grain or other foodstuffs; a less potent offering than animal sacrifice but Ovid says that Ceres is content with little, as long as the offering is pure.

Кремация, ингумация и резект

На кремации наследник зажигал костер факелом, отворачивая лицо. Считалось, что после того, как тело было потреблено огнем, дух умершего начинал отделяться от мира живых. После кремации наследник окроплял пепел вином, собирал его вместе с остатками костей, помещал в кремационную урну и захоранивал. Иногда это делала жена умершего; Ливия так поступила с пеплом своего мужа, императора Августа. Пепел захоранивали либо в месте кремации, либо рядом с ним (в этом случае местом погребения был бюст), либо в другом месте, тогда место кремации называлось устринум (множественное число – устрина); покойного можно было почитать как в устринуме, так и на месте захоронения пепла. В одном устринуме, обычно каменном, могли совершаться многочисленные кремации, и обычно он принадлежал одной семье. Некоторые были высотой в несколько этажей и служили дымоходом, который разжигали снизу. Массовые кремации, при которых несколько тел сжигались одновременно на одном костре, были эффективны, но использовались только для бедных, во время эпидемий или на полях сражений. В противном случае устринум очищали после использования, чтобы избежать смешения пепла из разных тел, хотя известны случаи намеренного смешения. Каракалла намеренно смешал прах своего брата Геты с прахом его казненных сторонников, как последнее оскорбление. С другой стороны, известны примеры пар, чьи прах помещали в один сосуд, как выражение любви. В архаичном Риме практиковалось погребение, но в период Средней и Поздней Республики и Империи, вплоть до I и II веков, кремация стала наиболее распространенной практикой. Тойнби описывает переход от погребения к кремации как начавшийся, за исключением нескольких знатных семей, к 400 г. до н.э. Патриции из рода Корнелиев продолжали погребать своих умерших до 79 г. до н.э., когда диктатор Сулла стал первым патрицием Корнелием, которого кремировали, возможно, опасаясь, что в противном случае его тело будет осквернено сторонниками его заклятого врага Гая Мария. Древний Сепулькретум на Римском форуме содержит свидетельства как погребения, так и кремации, а законы, касающиеся обеих практик, восходят к V веку до н.э. Кремация была намного дороже и трудоемче, чем погребение; в самом простом и дешевом варианте погребение требовало лишь выкопанной ямы в земле с каким-либо покрытием. Планирование и проведение кремации требовали специальных знаний. Непланированные кремации Помпея и Калигулы оставили их тела лишь частично сожженными из-за недостатка топлива или умения. Дрова для костров были дорогими; в среднем для эффективного, хорошо сложенного костра требовалось около полукорда древесины, и после розжига его нужно было поддерживать в течение 8–9 часов, чтобы тело было полностью сожжено. Для кремации элиты монеты и скульптурные изображения костров обычно показывают восемь слоев древесины, каждый из которых уложен перпендикулярно верхнему и нижнему, так что вся конструкция напоминала алтарь, а тело было по крайней мере частично скрыто внутри. Дым от костра можно было ароматизировать душистыми травами, листьями и возлияниями. Для элиты сжигали ладан, который не только маскировал неприятные запахи, но и, будучи смолистым, был легко воспламеняемым. В Остии и, вероятно, в других местах, муниципально финансируемые похороны бывших чиновников иногда предусматривали до 50 фунтов ладана. Для кремации высшего сословия строили многоэтажные костры с богато украшенным внешним видом и не менее роскошной "комнатой" внутри, чтобы поместить труп на погребальном ложе. Вокруг тела клали подношения, которые должны были сгореть в огне. В некоторых случаях на костре помещали восковую копию умершего. При обожествлении умерших императоров в костре прятали орла в клетке и выпускали по сигналу, чтобы, казалось, перенести императорскую душу на небеса. Когда Проперций описывает свою умершую возлюбленную Цинтию, посещающую его во сне, платье призрака обгорело сбоку, а огонь костра разъел знакомое кольцо, которое она носила. К концу I века н.э. кремация была настолько распространенной, что Тацит мог назвать ее *Romanus mos* («римским обычаем»). Плутарх рассказывает о традиции, согласно которой царь Нума Помпилий, которому приписывают введение важнейших религиозных обрядов Рима, запретил кремацию. Возможно, по крайней мере частично продолжая повиноваться этому запрету и, возможно, исходя из понимания, что «часть подразумевает целое», перед кремацией с трупа могли отрезать палец и либо похоронить его отдельно, не сожженным, либо сжечь в меньшем, более прохладном огне в конце траурного периода. Это могло быть сделано для завершения очищения семьи и полного возвращения умершего к матери-земле и легитимизации могилы. Эта практика, известная как *os resectum* («отрезанная кость»), засвидетельствована литературными источниками и в некоторой степени археологией, по крайней мере в одном случае кремации известного человека сенаторского сословия и в нескольких находках в колимбариумах, вероятно, принадлежавших вольноотпущенникам или очень простым гражданам. Со временем погребение снова стало нормой. Бодель (2008) указывает на основной переход от кремации к погребению, начавшийся среди рабов и вольноотпущенников примерно в середине I века н.э. В конечном итоге кремация осталась особенностью погребальных обрядов обожествленных императоров и очень немногих других. Причины этого сдвига не совсем ясны. Некоторые данные указывают на сохранение тела христианством, следуя примеру погребения Иисуса, в преддверии воскресения: почитание физических останков мучеников: предписания и предпочтения мистерийных религий, высокую стоимость кремации по сравнению с погребением или философское влияние более состоятельного класса в Римской империи.

At a cremation funeral, the heir lit the pyre with a torch, his face averted. Once the corpse had been consumed in the fire, the spirit of the deceased was thought to have begun their separation from the world of the living. After a cremation, the heir sprinkled the ashes with wine, gathered them along with any traces of bone, placed them in a cremation urn and interred them. This was sometimes done by the wife of the deceased; Livia did so with the ashes of her husband, the emperor Augustus. The ashes were interred either in or next to the cremation site (in which case the funeral place was a bustum) or interred elsewhere, in which case the cremation place was known as ustrinum (plural, ustrina); the deceased could be commemorated both at the ustrinum and the place of ash burial. A single ustrinum, usually stone built, could accommodate many successive cremations, and usually belonged to a single family. Some were several storeys high, and functioned as a chimney, whose fires could be fed from beneath. Mass cremations, in which several bodies were burned simultaneously in the same pyre were efficient but were used only for the poor, or during epidemics, or on battlefields. Otherwise the ustrinum was supposed to be cleared after use, to avoid the mixing of ashes from different bodies, though a few cases are known in which this was deliberately done. Caracalla deliberately mixed the ashes of his brother Geta with those of his executed supporters, as a final insult. On the other hand, a few examples are known of couples whose ashes were contained in the same vessel, as an expression of love. Inhumation was practiced regularly in archaic Rome, but in the Mid to Late Republic and the Empire into the 1st and 2nd centuries, cremation became the most common burial practice. Toynbee describes the change from burial to cremation as generally starting, excepting a few noble families, by 400 BC. Patrician members of the gens Cornelia continued inhumating their dead until 79 BC, when the dictator Sulla became the first patrician Cornelius to be cremated, perhaps because he feared that otherwise his body would be defaced by supporters of his arch enemy, Gaius Marius. The ancient Sepulcretum, in the Roman Forum, shows evidence of both inhumation and cremation, and laws relating to both practices go back to the 5th century BC. Cremation was far more costly and time consuming than inhumation; at its simplest and least costly, inhumation required little more than a scraped hollow in the ground, with some form of covering. The planning and execution of cremations required expertise. The unplanned cremations of Pompey and Caligula left their bodies part burnt for want of sufficient fuel or skill. Wood for pyres was expensive; on average, an effective, well built pyre employed about half a cord of timber and once lit, it must be tended for 8 or 9 hours to ensure that the body was completely consumed. For cremations of the elite, coin and sculptural evidence for pyres usually shows eight layers of timber, each laid at right angles to those above and below, with the whole resembling an altar and the body at least partly concealed within. The smoke of the pyre could be sweetened with aromatic herbs, leaves and libations. For the elite, incense could be burnt; it not only masked unpleasant smells, but being resinous was highly flammable. At Ostia, and probably elsewhere, municipally funded funerals for ex officials were sometimes granted up to 50 pounds of incense. For the highest status cremations, pyres of several storeys were built, with a lavishly decorated exterior and an equally well appointed "room" within, to house the corpse on its funeral couch. Offerings to be consumed in the flames of the pyre were placed around the body. In some cases, a wax replica of the deceased was placed atop the pyre. In the deification of deceased emperors, a caged eagle was concealed in the pyre, and released on cue to seemingly carry the Imperial soul to heaven. When Propertius describes his dead lover Cynthia visiting him in a dream, the revenant's dress is scorched down the side and the fire of the pyre has corroded the familiar ring she wears. In the late 1st century AD, cremation was such a commonplace that Tacitus could refer to it as Romanus mos ("the Roman Way"). Plutarch recounts a tradition that king Numa Pompilius, who was credited with the introduction of Rome's most important religious practices, forbade cremation. Perhaps in at least partial continued obedience to this prohibition, and perhaps on the understanding that "a part implies the whole", a complete finger could be cut from the corpse before its cremation and either buried separately, unburnt, or burned in a smaller, cooler fire at the end of the mourning period. This may have been done to complete the household's purification, and to fully return the deceased to mother Earth and legitimise the grave. The practice, known as os resectum ("cut off bone") is attested by literary sources and to some extent, by archaeology, in at least one cremation of a named individual of senatorial class, and in several columbaria deposits, likely of freedmen or very ordinary citizens. Over time, inhumation once again became the norm. Bodel (2008) places the main transition from cremation to burial as starting among slaves and freedmen around the mid first century AD. Eventually, cremation remained a feature of imperial deification funerals, and very few others. The reasons for this shift are not well understood. Some evidence points to Christianity's preservation of the body, following the example of Jesus' entombment, anticipating resurrection: the veneration of martyrs' physical remains: the proscriptions and preferences of mystery religions, the sheer cost of cremation, compared to burial: or the philosophical influence by the wealthier class in the Roman empire.

Новендиалис

Второй похоронный пир и обряды, называемые novendialis или novemdialis, проводились через девять дней или более после смерти. Часто приносилась еще одна жертва Манам умершего (или, возможно, семейным Пенатам – Цицерон упоминает принесение в жертву барана в качестве подношения семейным Ларам). Умерший, как получатель жертвы, теперь считался божеством, хотя и одним из бесчисленных дии манес подземного мира. Все тело жертвенного животного сжигалось на земле, а на могилу выливали возлияние Манам умершего. Мясо жертвы не делилось между живыми и мертвыми. Проводились обряды очищения с использованием "огня и воды", чтобы окончательно отделить умершего от мира живых. Это завершало период полного траура и освобождало семью от похоронных обязанностей. Траурная одежда откладывалась, объявлялся день открытых дверей и устраивался пир. Среди знати древние законы Нумы освобождали мужчин семьи от дальнейшего траура; женщины семьи могли быть назначены продолжать траур от имени всего домохозяйства до 10 месяцев, освобождая своих мужчин от строгостей официального траура и возвращая их к общественной жизни и ее обязанностям.

Взрослые

В качестве погребального инвентаря для взрослых могли включаться одежда высокого качества, личные украшения, благовония, пища и напитки, а также кровь, в которой, по всей видимости, покойник нуждался или которая ему нравилась при жизни. Лампы встречались повсеместно. С самых ранних времен пищу и напитки, а также жертвы божествам, обычно преподносили в оллах; их часто использовали для хранения праха умерших, и прах нескольких человек мог быть помещен на одну гробничную полку. В некоторых захоронениях предметы погребального инвентаря, по-видимому, подвергались ритуальному "уничтожению" – их намеренно повреждали перед погребением. В других случаях поврежденные вещи могли использоваться из соображений экономии. В некоторых могилах обнаруживаются один или несколько крупных гвоздей, возможно, чтобы "удержать" дух умершего в могиле и предотвратить его скитания.

Младенцы и дети

Римские литературные и юридические источники утверждали, что забота об умерших, не прорезавших зубы новорожденных, была иррациональной, а оплакивание их – проявлением самолюбования и истерии. Тем не менее, в погребальный инвентарь младенцев могли включать игрушки, домашних животных, пищу и изображения защитных божеств детства или родов, чтобы оберегать душу ребенка в его загробном путешествии. Кладбища с необычно большим количеством захоронений младенцев и детей могли указывать на близость святилища, где родители искали божественного вмешательства и исцеления для детей, умерших, несмотря на все усилия. Кладбища с непропорционально скудными материальными свидетельствами смерти младенцев или мертворожденных были интерпретированы как подтверждение общего отсутствия заботы или культуры эмоционального безразличия к самым маленьким; этот кажущийся недостаток может быть связан скорее с почвенными условиями, неблагоприятными для сохранения останков младенцев, небрежностью при прошлых раскопках и чрезмерной зависимостью от субъективных и ненадежных заявлений элитных литературных источников как руководства к современной практике и, следовательно, к планированию последующих раскопок. В римской Британии на многих местах захоронений и кремаций младенцев, прорезавших зубы и умерших, обнаруживались небольшие резные фигурки медведей, лунулы и фаллические символы, бусы, колокольчики, монеты и глиняные сосуды. В греко-римском мире медведь считался животным Артемиды (или, для римлян, Дианы), божественной девы-охотницы и покровительницы диких животных, защитницы родов, кормления и младенцев, особенно девочек. В Брешии, Италия, фигурки медведей, по-видимому, выполняли функцию проводников и спутников для детей в загробном мире. Лунула и фаллос с рогом призывали защиту от зла и несчастий. Бусы, найденные на захоронениях, часто изготавливались из материалов, используемых в медицине, таких как черный янтарь (джет), который, согласно Плинию в его "Естественной истории", мог излечивать зубную боль и другие недуги. Колокольчики, особенно тинтинабулы, помогали отгонять зло и предотвращать сглаз. Колокольчики также встраивались в раствор римских катакомб в качестве защитного устройства над детскими могилами. Это было особенно распространено в четвертом веке.

Roman literary and legal sources declared that concern for dead, un teethed newborns was irrational, and mourning them was self indulgent and hysterical. Nevertheless, grave goods in infant burials could include toys, pets, food and images of protective childhood or birth deities, to guard the child's soul on its journey. Cemeteries containing an unusually high number of infant and child burials could indicate a nearby shrine or sanctuary, since lost, where parents had sought divine intervention and healing for children who had died despite their efforts. Cemeteries with disproportionately scant material evidence of infant or still born deaths have been interpreted as confirmatory evidence for a general lack of care, or a culture of emotional indifference to the very young; this apparent lack may have more to do with soil conditions unfavourable to the preservation of infant remains, carelessness in past excavations, and over reliance on the opinionated and unreliable pronouncements of elite literary sources as a guide to contemporary practice, and thus to the planning of later excavations. In Roman Britain, many burial and cremation sites of infants who had teethed and died contained small jet bear carvings, lunulae and phallic symbols, beads, bells, coins, and pottery beakers. In the Graeco Roman world, the bear was an animal of Artemis (or for Romans, Diana), the divine virgin huntress and patron goddess of wild animals, protectress of childbirth, nursing and infants, especially infant girls. In Brescia, Italy, bear figurines appear to have functioned as guides and companions for children in the afterlife. The lunula, and the phallus with a horn invoked protection from evil and misfortune. Beads found in burial sites were often made from materials used for medicinal purposes in the realm of the living, such as jet, which Pliny claims in his Historia Naturalis can cure toothaches and other ailments. Bells, epecially tintinnabuli helped to drive away evil and avert the evil eye. Bells were also set into the mortar of the Roman Catacombs as a protective device over children's tombs. This was especially common in the fourth century.

Праздники

Забота об умерших не прекращалась с похоронами и официальным периодом траура, а была непреходящей обязанностью. Цицерон утверждает, что главная и определяющая функция жречества по отношению к умершим соответствовала всеобщему, естественному закону: поддерживать память об усопших посредством проведения традиционных обрядов. Древние вотивные дары, приносимые знатным умершим Лация и Рима, свидетельствуют о сложных и дорогостоящих погребальных подношениях и пирах в компании усопших, вере в загробную жизнь и их личной связи с богами. По мере развития римского общества его республиканская знать стала меньше тратить на пышные похороны и роскошные усыпальницы для своих умерших, и больше – на монументальные дары общине, такие как пожертвование храма или общественного здания, в честь жертвователя которого устанавливалась статуя с выгравированным именем. Элитные частные надписи на гробницах дают представление о широком спектре мемориальных практик, таких как погребальные игры, заимствованные из соседних культур и общин.

Похоронные игры (ludi funebres)

В римской и греческой литературе встречаются драматические описания игр, проводимых в честь или для умилостивления духов умерших. В «Илиаде» Гомера, книга 23, Ахилл устраивает погребальные игры в честь Патрокла, а в «Энеиде» Вергилия, книга 5, Эней проводит игры в годовщину смерти своего отца. Очень похожие сцены изображены на стенах элитных гробниц в Этрурии и Кампании; некоторые, по-видимому, изображают бои не на жизнь, а на смерть. Первые такие *ludi funebres* в Риме были проведены в 264 году до н.э. во время войны против Карфагена: три пары гладиаторов сражались насмерть у погребального костра Брута Перы, что было описано как *munus* (мн.ч. *munera*) – долг или повинность, которую предок ожидал от своих потомков, в данном случае – от своего сына. Для друзей и семьи был устроен пир, который, возможно, состоялся в последний день *novendialis*. Подобные гладиаторские *munera* стали центральным событием на элитных римских погребальных играх. В конце Республики *munus*, устроенный на похоронах бывшего консула и *Pontifex Maximus* Публия Лициния в 183 году до н.э., включал 120 гладиаторов, сражавшихся в течение трех дней, публичное раздавание мяса (*visceratio data*) и заполнение форума столами и шатрами, использовавшимися для пира. Гладиаторские *munera* стали очень популярными, но также считались роскошными, гедонистическими и потенциально развращающими. Организатор (*editor*) *munus* мог рассчитывать на голоса в своей политической карьере даже за одно обещание устроить погребальные игры. Сулла нарушил свои собственные законы о роскоши, будучи претором, чтобы почтить память своей умершей жены Метеллы исключительно пышным гладиаторским *munus*. Гладиаторов могли восхищать за их храбрость и презирать за кровопролитие их профессии, которая могла быть сопоставима с функцией палача. Оскорбительный термин *bustuarius* («гробник») иногда использовался по отношению к низшему классу гладиаторов, которых могли воспринимать не более чем как поставщиков живой крови для духов умерших. Юлий Цезарь разорвал любую строгую связь между похоронами и *munera*, посвятив свои игры 65 года до н.э., с 320 парами гладиаторов, своему отцу, который умер 20 лет назад. В Имперскую эпоху государство взяло на себя организацию и финансирование самых экстравагантных гладиаторских *munera*, включив их в существующий, давний список общественных мероприятий, спонсируемых государством (*ludi*), и связав их с щедростью имперской администрации. Любые изначально религиозные элементы в этих *munera* обычно подчинялись их развлекательной ценности. В середине и конце Империи христианские зрители, комментировавшие гладиаторские игры, считали их особенно жестокой и извращенной формой человеческих жертвоприношений «языческим демонам».

Roman and Greek literature offers dramatic accounts of games to honour or propitiate the spirits of the dead. In Homer's Iliad, Book 23, funeral games are held by Achilles to honour Patroclus, and in Virgil's Aeneid, Book 5, Aeneas holds games on the anniversary of his father's death. Very similar episodes are depicted on the walls of elite tombs in Etruria, and Campania; some appear to show combats to the death. The first such ludi funebres in Rome were given in 264 BC, during the war against Carthage; three pairs of gladiators fought to the death at the pyre of Brutus Pera, in what was described as a munus (pl. munera), a duty or provision owed to an ancestor by his descendants – in this case, his son. A feast was provided for friends and family; this may have been on the last day of the novendialis. Similar gladiatora munera became a core event at elite Roman funeral games. In the late Republic, a munus held for the funeral of the ex consul and Pontifex Maximus Publius Licinius in 183 BC involved 120 gladiators fighting over 3 days, public distribution of meat (visceratio data) and the crowding of the forum with dining couches and tents as venue for the feast. Gladiator munera became very popular, but they were also thought luxurious, self indulgent and potentially corrupting. The host (editor) of a munus stood to gain votes in his political career for even the promise of funeral games. Sulla broke his own sumptuary laws during his stint as praetor to honour his dead wife, Metella, with an exceptionally lavish gladiator munus. The gladiators themselves could be admired for their courage, and despised for the bloodiness of their profession, whose function could approximate that of an executioner. The insulting term bustuarius ("tomb man") was sometimes used for the lower class of gladiator, who might be perceived as no more than provider of living blood to the spirits of the dead. Julius Caesar broke any strict link between funerals and munera when he dedicated his ludi of 65 BC, with its 320 pairs of gladiators, to his father, who had been dead for 20 years. In the Imperial era, the state took over the organisation and subsidy of the most extravagant gladiatora munera, incorporating them into the existing, long standing roster of public, state sponsored events (ludi), and identifying them with the generosity of Imperial officialdom. Any originally religious elements in these munera tended to be subsumed by their entertainment value. In the mid to late Empire, Christian spectators who commented on the gladiator games thought them a particularly savage and perverse form of human sacrifice to "pagan demons".

Праздники и культы мертвых

Начиная с 13 февраля, умершие родители и их предки почитались на девятидневном ежегодном фестивале, Parentalia, который был юридическим обязательством каждого paterfamilias. Церемонию открытия проводили Весталки. Семьи разными путями отправлялись на внегородские кладбища, где покоились их предки, и устраивали пышные пиршества у семейных гробниц. Поведение во время Parentalia варьировалось от показной публичной демонстрации до (по свидетельству христиан) пьяной жизнерадостности. Последний день Parentalia был Фералия (21 февраля) – событие несколько более мрачного характера, во время которого предков (di Manes) умиротворяли «композицией из венков, посыпанием зерна и щепоткой соли, хлебом, вымоченным в вине, и разбросанными фиалками». Фералия также была обрядом экзорцизма: Овидий считал ее более деревенским, примитивным и древним обрядом, чем сама Parentalia. По-видимому, она служила ритуалом очищения перед Каристией на следующий день, когда семья устраивала неформальный банкет в честь взаимной привязанности между собой и благосклонными умершими предками (которых Овидий отождествляет с Ларами). Полночные обряды праздника Лемурии (9, 11 и 13 мая) были еще более древними и таинственными; семьи избавлялись в полночь от потенциально угрожающих лемуров, которых считали скитающимися или обиженными di Manes или di parentes – духами членов семьи, умерших «не вовремя» (от болезни, несчастного случая или насилия) и не способных войти в полную загробную жизнь, пока не наступит «естественный срок». До этого времени ежегодная забота о них или изгнание злых духов было обязанностью paterfamilias, который должен был в полночь выплевывать черные бобы на пол дома, как пищу для мертвых. Любой злой дух, не удовлетворенный этим подношением, мог быть изгнан из дома громким звоном бронзовых горшков. В городе Риме 24 августа, 5 октября и 8 ноября открывали полусферическую яму или свод, известный как mundus cerialis (буквально «мир» Цереры или Caereris mundus), с официальным объявлением «mundus patet» («мунд открыт»). Там приносили жертвы божествам подземного мира и Церере как богине-хранительнице плодородной земли и ее подземных врат. Открытие давало духам умерших возможность временно покинуть подземный мир и законно бродить среди живых, что Уорд Фаулер описывает как «праздники, так сказать, для призраков». Значение этого ритуала остается неясным; традиция связывает его с основанием Рима Ромулом, который учредил государственный зерновой склад как общий ресурс по этрусскому образцу. Форма мунда описывалась как отражение или инверсия купола верхнего неба. Открытие мунда было одним из немногих случаев, когда римляне официально вступали в контакт со своими коллективными di Manes – помимо Parentalia и Lemuralia. Другие события, такие как Розалия (фестиваль роз), Виолария (фестиваль Аттиса), но особенно dies natalis (день рождения) и день смерти усопших, отмечались благочестивыми с обилием цветов, жертвоприношений и семейных пиров.

Starting on 13 February, dead parents and their ancestors were honoured at a nine day annual festival, the Parentalia, a legal obligation of every paterfamilias. Its opening rites were performed by the Vestal Virgins. Families made their various ways to the extramural cemeteries where their ancestors had been laid to rest, and held extravagant feasts at their family tombs. Behaviour at Parentalia varied between ostentatious public display and (according to Christian witnesses) drunken joie de vivre. The last day of Parentalia was Feralia (21 February), a somewhat darker affair in which the ancestors (the di Manes) were placated with "an arrangement of wreaths, a sprinkling of grain and a bit of salt, bread soaked in wine and violets scattered about". Feralia was also an exorcism: Ovid thought it a more rustic, primitive and ancient affair than the Parentalia itself. It appears to have functioned as a cleansing ritual for Caristia on the following day, when the family held an informal banquet to celebrate the mutual affection between themselves and their benevolent ancestral dead (whom Ovid identifies as Lares). The midnight rites of the Lemuria festival (9, 11, and 13 May), were yet more ancient and obscure; families were redeemed at midnight from the potentially threatening lemures, undertood to be vagrant or resentful di manes or di parentes, the spirits of those family members who had died "before their time" (through disease, accident or violence) and could not enter a full afterlife until they reached a "natural term". Until then, their yearly care, or exorcism as malignant spirits, was a duty of the family's paterfamilias, who must spit black beans onto the floor of the family home at midnight, as food for the dead. Any malign spirit not satisfied by this offering could be exorcised from the domus by the family's loud clashing of bronze pots. In the city of Rome, on 24 August, 5 October and 8 November, a hemispherical pit or vault, known as the mundus cerialis (literally "the world" of Ceres or Caereris mundus) was opened with the official announcement "mundus patet" ("the mundus is open"). Offerings were made there to underworld deities, and to Ceres as guardian goddess of the fruitful earth and its underworld portals. Its opening offered the spirits of the dead temporary leave from the underworld, to roam lawfully among the living, in what Warde Fowler describes as 'holidays, so to speak, for the ghosts'. The significance of this ritual remains uncertain; tradition dated it to the foundation of Rome by Romulus, who established a state grain store as a common resource, on the Etruscan model. The shape of the mundus was described as a reflection or inversion of the dome of the upper heavens. The opening of the mundus was among the very few occasions that Romans made official contact with their collective di Manes – the others being Parentalia and Lemuralia. Other events such as the Rosalia (festival of Roses), the Violaria (a festival of Attis) but especially the dies natalis (birthday) and death day of the deceased were observed by the pious, with an abundance of flowers, sacrifice and family feasts.

Эпитафии

Эпитафии – один из основных классов надписей. Дополнительная информация варьируется, но в совокупности римские эпитафии предоставляют сведения о семейных отношениях, политических должностях и римских ценностях, отражая выбор того, какие аспекты жизни умершего следует восхвалять. В погребальной культуре, стремившейся увековечить память об усопших вне пределов индивидуальной памяти, эпитафии и надгробные знаки имели большое значение. Надпись *sit tibi terra levis* (обычно сокращается как S·T·T·L) – распространенная надпись на погребальных предметах, приблизительно переводимая как «Пусть земля будет тебе легкой». Стандартное римское погребальное посвящение – *Dis Manibus* («богам Манам»). Региональные варианты включают греческий эквивалент *theoîs katachthoníois* и местно распространенную, но загадочную надпись из Лугдунума «посвященную под топором» (*sub ascia dedicare*). С подъемом христианства происходит глубокий сдвиг в содержании эпитафий. В то время как традиционные эпитафии обычно указывают день рождения человека, его земные достижения и продолжительность жизни, в них также могут отражаться философские убеждения. Эпитафии эпикурейцев часто выражали ту или иную форму высказывания *non fui, fui, non sum, non desidero* – «Я не был, я был, я не существую, я не желаю», или *non fui, non sum, non curo* – «Я не был, я не существую, меня это не касается». Среди людей небогатого сословия любящие эпитафии для юных, как вольнорожденных, так и рабов – Дасен приводит примеры от 2 до 13 лет – склонны преувеличивать их короткую жизнь, трагически упущенные таланты, радость, которую они приносили, и то, чего они могли бы достичь, если бы не вмешалась судьба. Для тех семей, которые не могли позволить себе прочную надпись, течение времени вызывало значительное беспокойство, поскольку доступные им надгробия постепенно разрушались, смещались или уничтожались, и точное местоположение могилы и личность умершего терялись по мере заполнения кладбища. Многие не получали ни надгробия, ни эпитафии; большинство римских рабов были *servi rustici*, использовавшимися для сельскохозяйственных работ, и лишь немногие из них имели возможности, доступные многим городским домашним рабам, – купить свою свободу за заработанные деньги и обещание будущих услуг. Почти все они оставались рабами на протяжении всей жизни, «и считается, что они практически не встречаются в эпиграфических (или иных) источниках».

Epitaphs are one of the major classes of inscriptions. Additional information varies, but collectively, Roman epitaphs offer information on family relationships, political offices, and Roman values, in choosing what aspects of the deceased's life to praise. In a funeral culture that sought to perpetuate remembrance of the dead beyond the power of individual memory, epitaphs and markers counted for a lot. The inscription sit tibi terra levis (commonly abbreviated as S·T·T·L) is a commonplace marking on funerary items, approximately translating as "May the earth rest lightly on you". A standard Roman funerary dedication is Dis Manibus ("to the Manes gods"). Regional variations include its Greek equivalent, theoîs katachthoníois and Lugdunum's locally commonplace but mysterious "dedicated under the trowel" (sub ascia dedicare). There is a profound shift in content during the rise in dominance of Christianity. While traditional epitaphs usually note the person's day of birth, earthly achievements and lifespan,

Philosophical beliefs may also be in evidence. The epitaphs of Epicureans often expressed some form of the sentiment non fui, fui, non sum, non desidero, "I did not exist, I have existed, I do not exist, I feel no desire", or non fui, non sum, non curo, "I did not exist, I do not exist, I'm not concerned about it". Among the non elite, fond epitaphs for the young, both freeborn and slaves Dasen gives examples ranging from 2 years old to 13 – tend to make much of their brief lifetimes, tragically wasted talents, the pleasure they gave and what they would have achieved in life had fate not intervened. For those families who could not afford a durable inscription, the passage of time would have brought considerable anxiety, as such grave markers as they could provide gradually eroded, shifted or were displaced, with the grave's exact location, and the identity of the deceased, lost as the cemetery gradually filled. Many would have received no marker or epitaph at all; most of Rome's slaves were servi rustici, used for agricultural labour, and very few of them had the opportunities afforded to many urban household slaves, to buy their freedom with money earned and a promise of future favours. Almost all would have been enslaved for the whole of their lives, "and it is thought that they practically never appear in the epigraphic (or any other) record".

Имиджэнс ("имиджэнс")

"Изображения" (ед. число – imago, мн. число (лат.) – imagines), которые некоторые знатные римские семьи выставляли на похоронах, обычно хранились в специально изготовленных шкафах в атриуме их семейного дома. Существует некоторая неопределенность относительно того, были ли эти imagines maiorum ("образы предков") похоронными масками, слепками с лица умерших, бюстами или всем этим вместе. "Изображения" могли быть расположены в виде родословного древа, с надписью (titulus), суммирующей должности (honores) и деяния (res gestae) усопшего, что могло быть облегчено за счет развешивания масок. В любом случае, в доме также выставлялись портретные бюсты членов семьи, выполненные из камня или бронзы. Эти imagines, вероятнее всего, изготавливались из воска, раскрашивались и детализировались для создания максимально точного изображения. Они использовались не только на похоронах, но и на важных семейных торжествах, таких как свадьбы. Поэтому их не помещали в гробницу, а хранили в семейном доме (domus). Их изготовление считалось делом, требующим высокого мастерства; они должны были быть точным подобием изображаемого, но, по-видимому, не рассматривались как произведения искусства. Поскольку упоминания об imagines часто не проводят различий между каменными или бронзовыми памятными портретными бюстами – примеров которых сохранилось в изобилии – и похоронными масками из более хрупких материалов, ни один из них нельзя с уверенностью идентифицировать как сохранившийся до наших дней. Известно, что трехмерные, очень реалистичные изображения умерших аристократов сжигались на кремационных похоронах высшего ранга; например, на похоронах Суллы и Юлия Цезаря, а также на "funus imaginarium" (похоронах образа) императора Септимия Севера. Восковая фигура Цезаря, помещенная на костре над его останками, демонстрировала раны, нанесенные убийцами. Тело Септимия уже было кремировано там, где он умер, в Британии; по версии Иродиана, прах императора был доставлен в Рим и с почестями помещен в его мавзолей. Тем временем его веристическое восковое изображение выставлялось на всеобщее обозрение в течение семи дней, в течение которых имперские врачи диагностировали у него ухудшение состояния, затем объявили его мертвым на седьмой день и сожгли на огромном костре в ходе грандиозного публичного представления обожествления, включая выпуск орла, "уносящего его душу в небо".

The "images" (sing. (Singular) imago, pl. (Latin plural) imagines) displayed by some noble Roman families at funerals were usually kept in cabinets made for the purpose, in the atrium of their family home. There is some uncertainty about whether these imagines maiorum ("images of the great ones") were funeral masks, lifemasks, busts, or all of these. The "images" could be arranged in a family tree, with a title (titulus) summarizing the individual's offices held (honores) and accomplishments (res gestae), a practice that might be facilitated by hanging masks. In any case, portrait busts of family members in stone or bronze were displayed in the home as well. These imagines were most likely made of wax, coloured and detailed to create as accurate a depiction as possible. They were not only used at funerals but were also displayed at important family gatherings such as weddings. They were therefore not housed in the tomb, but in the family domus. Their making was acknowledged as requiring a high level of skill; they were intended as a faithful rendition of their subject, but were apparently not considered works of art. Since references to imagines often fail to distinguish between stone or bronze commemorative portrait busts – extant examples of which are abundant – and funeral masks made of more perishable materials, none can be identified with certainty as having survived. Three dimensional, highly realistic images of deceased nobles are known to have been consumed by fire in the highest status cremation funerals; for example, at Sulla's and Julius Caesar's funerals, and at the "funus imaginarium" (funeral of the image) of emperor Septimius Severus. Caesar's wax image, placed on the pyre above his mortal remains, showed the wounds of his murder. Septimius' body had aleady been cremated, where he had died, in Britain; in Herodian's version, the emperor's ashes were brought to Rome and reverentially laid to rest in his mausoleum. Meanwhile, his veristic wax image lay in state for seven days, during which it was diagnosed as increasingly ill by the imperial physicians, then declared dead by them on the seventh day and cremated on a vast pyre, in a grand public display of deification, including the release of an eagle "bearing his soul to heaven":

Среди простолюдинов детские захоронения иногда сопровождались гипсовой посмертной маской или, в некоторых случаях, гипсовой негативной формой, из которой можно было восстановить такую маску или лицо ребенка; "средство для сохранения памяти семей, которые вкладывали свои амбиции в потомков и заменяли своих детей прославленными предками". Однако веристическая традиция погребальных изображений способствовала развитию реалистической римской портретной скульптуры. В римском Египте портреты мумий из Фаюма отражают традиции египетского и римского погребального портрета, а также техники эллинистической живописи.

Городские и пригородные

В Риме места захоронения "всегда были ограничены и часто оспаривались". Законодательство, запрещавшее почти все захоронения в пределах ритуальных границ римских городов и поселков, привело к развитию некрополей вдоль внегородских дорог, настоящих "городов мертвых", с их собственными основными и подъездными путями, водоснабжением и лучшими участками для возведения грандиозных памятников или мавзолеев. Удобства для посетителей включали комнаты для семейных трапез, кухни и огороды. Четкого зонирования не было: захоронение освящало землю, а не наоборот, и земля за пределами периметра каждой гробницы считалась нечистой, открытой для всеобщего доступа. Участки можно было арендовать или купить, с готовыми к использованию или индивидуальными гробницами. Кладбище Изола-Сакра и гробницы, выстроившиеся по обе стороны Виа Аппия Антика, служат яркими примерами придорожных кладбищ. В самом Риме гробницы также тянулись вдоль обоих берегов Тибра – важного водного пути, по берегам которого постоянно двигались баржи и располагались причалы. Там продолжали строить гробницы и в имперскую эпоху, несмотря на неудобства, которые они, вероятно, создавали для бизнеса в доках и на причалах, а также для планирования, строительства и обслуживания речных дорог, мостов и акведуков. Рим был практически окружен своими мертвыми. Кладбища, гробницы и захороненные там люди находились под защитой религиозных и гражданских законов и запретов. Место захоронения считалось священным (locus religiosus); оно принадлежало богам Мане, поскольку там было погребено или найдено тело. Нарушение этого места считалось причинением боли и дискомфорта умершему, будь то сенатор или раб. Обнаружение любого ранее неизвестного захоронения на не освященной (общественной или частной) земле немедленно ограничивало ее дальнейшее использование: место являлось священным и оставалось таковым, пока понтифики не соглашались отменить этот статус и не убрали тело или кости. Считалось, что смерть от удара молнии – это явное указание Юпитера на то, что место и жертва принадлежат ему; место соответствующим образом отмечалось, а жертва хоронилась, хотя и не по "обычным обрядам". Цицерон упоминает важное решение понтификов о том, что любая могила на государственной земле незаконна и, следовательно, не может считаться священным местом. Это решение проложило путь к массовой эксгумации земли кладбища недалеко от Коллинских ворот Рима и ее последующему использованию в качестве общественной земли. Примерно в то же время кремационные печи (устрины) и свалки были запрещены на Эсквилине и в пределах 2 миль за городской стеной. Цицерон полагал, что все это было связано с минимизацией риска пожаров; это был один из факторов, но зловоние Эсквилине представляло собой более непосредственную и печально известную проблему для общественности. Союзник Августа, Меценат, засыпал это место 25-футовым слоем почвы, построил там роскошную городскую виллу и открыл ее обширные сады для публики, полностью за свой счет; это принесло ему большую заслугу как общественному благодетелю. Различные погребальные сооружения, построенные на окраине Рима богатыми покровителями в то время, предположительно, были попытками удовлетворить похоронные нужды самых бедных. Они включали в себя обширные колумбарии со встроенными эффективными крематориями для массового сжигания. В имперскую эпоху кремация и предоставление могил были проявлением покровительства; например, полностью подземные колумбарии с местами для вольноотпущенников из дома Юлиев-Клавдиев на участке Винья-Колина. Нарушение или повреждение гробниц, мемориалов и законно захороненных человеческих останков влекло за собой серьезные наказания – злонамеренное повреждение считалось смертным преступлением, хотя обнаружение и наказание или компенсация скорее зависели от того, чьи останки, гробницы или мемориалы были затронуты, и кто применял или игнорировал закон. Некрополь на Виа Базилиано, состоящий из 545 тесно прижатых друг к другу и даже перекрывающихся могил, свидетельствует о том, что нарушение законов о погребении было "очевидным фактом жизни". Мемориальные камни были найдены вмурованными в дома, повторно использованными для создания памятников совершенно не связанным лицам и переработанными в официальных зданиях. В Путеолах муниципалитет штрафовал каждого, кто повредил гробницу декуриона (местного младшего магистрата) на 20 000 сестерциев. Правонарушители могли быть привлечены к ответственности в гражданских судах. Некоторые надгробные надписи предлагали денежное вознаграждение любому, кто сообщал о правонарушителях властям. Некоторые мемориалы перечисляли тех, кому разрешалось быть похороненными там; другие называли лиц или "чужие кланы", не имевшие права на использование гробницы. Некоторые застройщики, похоже, просто удаляли или игнорировали захоронения. Захоронения можно было делить, переделывать и продавать частями или целиком, или сдавать в аренду для покрытия расходов на содержание; прибыль можно было извлекать из земли любыми подходящими способами, например, продажей цветов из садов у гробниц, но она должна была использоваться только для ремонта, улучшения или обслуживания участка или его памятников, а не для "наживы на смерти". Есть свидетельства серьезных, почти одновременных посягательств, кражи камней и неремонтируемого ущерба гробницам, надгробиям и эпитафиям. Гробницы можно было законно перемещать – обычный результат частых наводнений кладбищ – после получения разрешения от понтификов, но они также могли постепенно разрушаться из-за небрежности и быть потеряны. Семьи могли переезжать или вымирать. В Помпеях был обнаружен читаемый мемориальный камень, перевернутый и переделанный в сиденье для общественного туалета. До создания христианских кладбищ на территории христианских церквей и мест мученичества почти все кладбища располагались за пределами городских стен. Джон Бодель обнаружил, что у трех кладбищ имперской эпохи был "пик активности" в течение 150–200 лет интенсивного использования, охватывающего, возможно, 4–5 поколений, прежде чем они были заполнены, а их земля была перепрофилирована. По мере расширения городов и поселков за пределы их первоначальных юридических и ритуальных границ, ранее внутригородские кладбища должны были быть переопределены как "вне города" с помощью актов и маркеров, или их захоронения были перемещены, освобождая необходимую землю для общественного или частного использования. Среди самых разрушительных и навязчивых строительных проектов Рима были его акведуки, планирование и строительство которых требовали крайней осторожности в юридических переговорах с землевладельцами и землепользователями, а также, по возможности, избежания повреждений гробниц, могил, памятников, часовен и святилищ. Расширение Римской стены императором Аврелианом обошло эти проблемы, включив священные и религиозные места в структуру своих новых стен; однако некоторое строго незаконное разрушение было неизбежным, и это было официально признано и компенсировано. Там, где сталкивались частные и общественные интересы, закон предусматривал возмещение убытков частным лицам, но не их предотвращение. К II веку до н.э. монументальные гробницы аристократов стали частью сельского и пригородного ландшафта вилл, окруженные гробницами менее знатных членов семьи и превосходящие по численности скромные гробницы управляющих, простых арендаторов и рабов, которые управляли этим местом. Вдали от главных дорог между городами и поселками могилы полевых рабочих занимали неплодородную землю, не пригодную для посадки или выпаса скота; землевладельцы могли предлагать место для захоронения на своей собственности кому пожелают и где пожелают; могилы считались священными, где бы они ни находились. В качестве землемера Сикул Флакк обнаружил, что надгробные камни на краю поместий легко можно было спутать с пограничными знаками (циппи). Многие представители элиты предпочитали быть похороненными среди своих предков на семейной ферме и вилле, пока император Марк Аврелий не запретил эту практику в попытке ограничить распространение Антонинской чумы (165–180 гг. н.э.). Запрет оставался в силе, по крайней мере, до IV века. Наследники могли быть обязаны условиями наследства сохранить наследство нетронутым, не продавать его по частям и поддерживать имя семьи; этого можно было достичь, передав собственность вольноотпущенникам, которые приняли имя своего бывшего хозяина. Любой, кто унаследовал или купил собственность, автоматически приобретал ее могилы, памятники и местных богов, включая дии Мане и Ларов, которые, по крайней мере, по мнению народа, были тесно связаны с...

In Rome, burial places were "always limited and frequently contested". The legislation that forbade almost all burial within the ritual boundaries of Roman cities and towns led to the development of necropolises alongside extramural roads, veritable "cities of the dead", with their own main and access roads, water supplies and prime development sites for grand monuments or mausolea. Amenities for visitors included rooms for family dining, kitchens and kitchen gardens. There was no zoning as such; the burial consecrated the ground, not vice versa, and the land beyond each tomb's perimeter was profane, open to public access. Plots could be rented or bought, with or without user ready or customised tombs. The great cemetery of Isola Sacra and the tombs that line both sides of the Via Appia Antica offer notable examples of roadside cemeteries. In the city of Rome, tombs also lined both embankments of the Tiber, a major waterway whose towpaths and wharves were in near constant use. Tombs were still being built there in the Imperial era, despite the hindrances they must have posed to businesses at docks and wharves, and the planning, building and maintenance of riverine roadways, bridges and aqueducts. Rome was virtually encircled by its dead. Cemeteries, tombs and their dead were protected by religious and civil laws and interdicts. A place used for burial was a locus religiosus; it belonged to the Manes gods because a body was buried there, or found there. Its disturbance was thought to cause pain and discomfort to the deceased, whether senator or slave. The discovery of any previously unknown interment on profane (public or private) land created an immediate encumbrance to its further use; it had revealed itself as a locus religiosus, and remained so unless the pontifs agreed to revoke its status and remove the body or bones. Death by lightning strike was thought a clear statement by Jupiter that the place and the victim belonged to him; the place was marked out accordingly, and the victim buried, though not with "ordinary rites". Cicero records a major pontifical decision that any grave in publicly owned land was unlawful, and therefore could not be treated as a locus religiosus. The decision paved the way for a mass exhumation of cemetery land just outside Rome's Colline Gate, and its eventual re use as public land. At more or less the same time, cremation hearths (ustrina) and rubbish dumping were banned from the Esquiline and for 2 miles beyond the city wall. Cicero thought that all this had to do with minimising the risk of fires; that was a factor, but the Esquiline's odour was a more immediate and notorious public nuisance. Augustus' ally Maecenas covered the site with 25 feet depth of soil, built himself a luxury urban villa there and opened its extensive gardens to the public, all at his own expense; this earned him much credit as a public benefactor. Various funerary structures built on Rome's outskirts by wealthy patrons around this time have been suggested as attempts to serve the funeral needs of the very poor. They included extensive columbaria with built in, efficient mass crematoria. In the Imperial era, cremation and tomb provision were displays of patronage; for example, the entirely underground columbaria with spaces for freedmen of the Julio Claudian house, at the Vigna Colina site. Disturbance or damage to tombs, memorials and lawfully interred human remains carried substantial penalties – malicious damage was a capital offence, though detection and punishment or compensation rather depended on whose remains, tombs, or memorials were involved, and who was applying or ignoring the law. The Via Basiliano's necropolis of 545 graves, jammed together and even overlapping, provides the evidence that violation of burial law was a "sore fact of life". Memorial stones have been found incorporated into houses, reused to create monuments to completely unrelated persons, and recycled in official buildings. In Puteoli, the municipality fined anyone who damaged the tomb of a decurion (a local, junior magistrate) 20,000 sestercii. Offenders could be prosecuted in civil courts. Some tomb inscriptions offer a cash reward to anyone who reported offenders to the civil authorities. Some memorials list those entitled to be placed there; some name persons or "alien clans" not entitled to use of the tomb. Some developers seem to have simply removed or ignored burial markers. Burial plots could be divided, subdivided and sold on, in parts or as a whole, or rented out to help cover the cost of maintenance; profits could be raised from the land by any appropriate means, such as sale of flowers from tomb gardens, but must only be used to repair, improve or maintain the site or its monuments, and not to "profit from death". There is evidence of severe near contemporary encroachments, theft of stones and unrepaired damage to tombs, grave markers and epitaphs. Tombs could be lawfully moved – a common result of frequent flooding of cemeteries – after exemption by the pontifices, but they could also gradually decay through neglect, and be lost. Families could move away, or die out. In Pompeii, a legible memorial stone was discovered face down, reshaped to make seating for a public latrine. Until the creation of Christian cemeteries at intramural sites of Christian churches and martyrdoms, almost all cemeteries were extramural. John Bodel found that three cemeteries of the Imperial era each had a "peak life" of between 150 and 200 years intensive use, involving perhaps 4 or 5 generations, before they were filled, and their land was repurposed. As cities and towns expanded beyond their original legal and ritual boundaries, formerly intramural cemeteries had to be redefined as "outside the city" with deeds and markers, or their burials moved, releasing much needed land for public or private use. Among Rome's most disruptive and obtrusive building projects were its aqueducts, whose planning and construction involved extreme care in legal negotiation with landowners and landusers, and avoidance of damage, if possible, to tombs, graves, monuments, chapels and shrines. The emperor Aurelian's expansion of Rome's walled areas skirted these issues by incorporating sacred and religious places into the fabric of his new walls; some strictly unlawful destruction, however, would have been inevitable, and this was officially recognised and compensated. Where private and public interests collided, the law provided for restitution of loss to private parties, but not prevention. By the 2nd century BC, the monumental tombs of aristocrats were a part of the rural and suburban villa landscape, surrounded by tombs of lesser family members, outnumbered by the humbler tombs of the bailiffs, commoner tenants, and slaves who ran the place. Far from the main roads between towns and cities, the graves of field workers occupied poor ground not worth the planting or grazing; landowners could offer burial space on their own property for whoever they wished, and wherever they pleased; graves were sacred no matter where. In his capacity as a land surveyor, Siculus Flaccus found that grave markers at the edge of estates were easily mistaken for boundary markers (cippi). Many of the elite chose burial among their ancestors at the family farm and villa, until the emperor Marcus Aurelius banned the practice in an effort to limit the spread of the Antonine Plague (165 to 180 AD). The ban remained in place until at least the 4th century. Heirs might be obliged by the terms of their inheritance to keep their inheritance whole, not sell it piecemeal, and to keep the family name alive; this could be done by leaving the property to freedmen, who adopted the name of the master who freed them. Whoever inherited or bought a property automatically acquired its graves, monuments and resident deities, including its dii Manes and Lares, who were closely associated – at least in popular opinion – with ancestor cult. If the family villa had to be sold, it was not unusual for the contract of sale to maintain the vendor's traditional rights of access to their family tombs, so that they could continue to observe their ancestral and commemorative rites and duties.

Общие могилы

Церемония похорон, приемлемая для римской элиты, могла стоить в несколько раз больше годового дохода среднего гражданина и была недоступна для самых бедных, зависящих от милостыни или случайного дневного заработка, не имевших возможности оплатить или поддерживать членство в погребальном братстве. Социальное положение беднейших граждан могло быть незначительно выше, чем у рабов, но перспективы достойного погребения у них могли быть гораздо хуже. Несомненно, некоторых тайно выбрасывали родственники, а то и эдилы – вернее, их слуги. Известно о нескольких исторических кризисах, связанных с захоронениями, в основном вызванных голодом и эпидемиями, приводившими к перегрузке мест для захоронения. Тела самых бедных, будь то рабы или вольноотпущенники, могли предавать бесчестию на тех же местах, что и тела казненных преступников, объявленных врагами государства (noxii). Вероятно, большинство из них сбрасывали в ямы (puticuli, ед. число puticulus), подобные тем, что находились на Эскилине, за чертой города, или, в худшем случае, в канализацию или реки, где их останки рассеивались. Для совершенно обедневших, а также во время периодов исключительно высокой смертности, таких как голод или эпидемия, массовые захоронения или кремации с минимальными или вовсе без обрядов могли быть единственным реалистичным выходом, в пределах возможностей властей и погребальных служб. Некоторые современные исследователи рассматривают это как признак апатичного безразличия среди беднейших слоев римского общества, живущего в условиях жесточайшей конкуренции. Для защиты останков в подобие гроба или керамической гробницы с двускатной крышей иногда использовали плитки с бортиками (или тегулы), известные в современной археологии как "alla cappuccina" ("как капюшон монаха-капуцина"). Во время церемоний в память об умерших libations (возлияния) иногда совершались через трубку или воронку, проникавшую в гробницу, которую закупоривали, когда она не использовалась. Вместе с телом часто помещали погребальные дары; для удобства умершего могли положить подушку из туфа или дерева.

Домашние гробницы, колумбарии и мавзолеи

"Домашние гробницы" для состоятельных, знатных, но в большинстве случаев, вероятно, неэлитарных семей, часто располагались в огороженной внешней территории, которая могла включать сад. Внешний вид таких гробниц мог быть весьма декоративным, призванным привлекать внимание и любопытство прохожих, напоминая по функциям, если не по облику, полуобщественные атриумы частных городских домов. Большинство из них имели украшенную комнату для пиров, с полками, кухонным оборудованием и каменными ложами для возлежания или местом для их установки, а также саркофаги с замурованными телами или алтари или урны с прахом. Доступ во внутренние помещения, вероятно, был привилегией членов семьи, большинство из которых могли рассчитывать на собственное погребение здесь, в награду за заботу об усопших родственниках. Рабы, освобожденные по завещанию хозяина, принимали фамилию бывшего владельца и многие его семейные обязанности. Со временем их имена и эпитафии могли быть добавлены к уже имеющимся на фасаде гробницы, создавая династическую историю для любого прохожего. Большинство владельцев гробниц предусматривали в завещаниях средства на семейные пиры и празднества, которые постепенно превращали умершего из "оскверненного тела в почитаемого предка". Самые маленькие "домашние гробницы" представляли собой каменные сооружения, похожие на ящики, с перпендикулярными стенами, низкой крышей, но углубленные на несколько футов под уровень земли и внутри достаточно высокие, чтобы в них можно было стоять. Стены предоставляли возможности для украшения, включая небольшие настенные росписи, рельефы и мозаичные стены и полы; при необходимости можно было добавлять дополнительные этажи, над или под землей, для размещения дополнительных погребальных урн или захоронений. В некоторых случаях мозаичные полы в домашних гробницах тщательно удалялись, помещался дополнительный труп, затем мозаика восстанавливалась и все запечатывалось, с установленной в мозаику "кормушкой" для подношений новому усопшему. Некоторые гробницы имели входной вестибюль и несколько комнат для хранения вещей, необходимых для поминальных церемоний и пиров. Состоятельные и знатные семьи строили большие, иногда огромные, мавзолеи. Кастель Сант-Анджело у Ватикана, изначально мавзолей Адриана, является наиболее хорошо сохранившимся, поскольку был перестроен в крепость. Семейная гробница Сципионов находилась на аристократическом кладбище и использовалась с III века до н.э. по I век н.э. В грандиозный мавзолей могли входить окружающие цветники, рощи, виноградники и сады как источник дополнительного дохода, приемные и кухни для семейных визитов и пиров. Некоторые строили небольшие коттеджи для постоянных садовников и привратников, которые занимались обслуживанием комплекса, предотвращали кражи (особенно еды и напитков, оставляемых для умерших), выселяли бродяг и защищали усопших от беспокойства и осквернения. Дороги, ведущие из городов, были усажены небольшими мавзолеями, такими как гробницы на Виа Латина вдоль Аппиевой дороги. Гробница Эврисака Пекаря – знаменитая и изначально очень роскошная гробница в престижном месте недалеко от Порта Маджоре в Риме, воздвигнутая богатым пекарем-вольноотпущенником около 50–20 гг. до н.э. Гробницы в Петре, на дальнем востоке Империи, высечены в скалах, некоторые с изысканными фасадами в эллинизированном стиле "барокко" имперского периода. Катакомбы Рима располагались полностью под землей. Они были широко использованы христианами, но также и представителями всех религий, с некоторой специализацией, например, существовали отдельные еврейские участки. Это обширные системы узких туннелей в мягкой породе под Римом, где ниши продавались семьям усопших в весьма прибыльной торговле. Украшением служили росписи, многие из которых сохранились. В христианский период захоронение рядом с могилой известного мученика стало желанным, и над такими могилами, часто расположенными в катакомбах под ними, открывались большие погребальные залы. В них были ряды гробниц, а также место для семейных трапез, которые теперь, вероятно, следует рассматривать как агапэ. Многие крупные римские церкви возникли как погребальные залы, которые изначально были частными предприятиями; семья Константина владела тем, что находилось над могилой святой Агнессы Римской, руины которой находятся рядом с Санта-Констанца, изначально мавзолеем семьи Константина, образующим апсиду зала.

"House tombs" for well off, prominent but in most cases, probably sub elite families were often contained within a low walled exterior precinct, which might include a garden. The exterior of such tombs could be highly decorative, designed to provoke the notice and curiosity of passers by, rather like the semi public atria of private town houses in function, if not appearance. Most had a decorated room for banqueting, complete with shelving, cooking facilities and stone built banqueting couches or space for couches to be brought in, and either sarcophagi containing the immured dead or cinerary altars or urns containing their ashes. Entry to the inner rooms was likely privileged to family members, most of whom could anticipate their own burial here, rewarding their commitment to care of their departed relatives. Slaves freed by their master's will took on their former owner's family name and many of their family responsibilities. In due course, their own names and epitaphs might be added to those already listed on the tomb frontage, a dynastic history to be read by any passer by. Most tomb owners made provision in their wills to cover the cost of family banquets and festivals, whose observance would gradually transform the deceased from "polluted body to sanctified ancestor". The smallest "house tombs" were box like, masonry structures with perpendicular walls, low roofed but submerged some feet below ground level and on the inside, high enough to stand in. The walls afforded opportunities for decoration, including small wall paintings, reliefs and mosaic walls and floors; extra floors could be added at need, above or below ground level, to contain additional cremation urns, or inhumation burials. In some cases, mosaic floors within house tombs were carefully removed, an additional corpse interred, then the mosaic repaired and the whole resealed, with a "feeding tube" set into the mosaic to provide for the new interment. Some tombs had an entrance lobby and several rooms to store paraphernalia for memorial ceremonies and feasts. Wealthy, prominent families built large, sometimes enormous, mausoleums. The Castel Sant'Angelo by the Vatican, originally the mausoleum of Hadrian, is the best preserved, as it was converted to a fortress. The family Tomb of the Scipios was in an aristocratic cemetery, and in use from the 3rd century BC to the 1st century AD. A grand mausoleum might include surrounding flower gardens, groves, vineyards and orchards as a source of extra income, reception rooms and kitchens for family visits and feasts. Some had small cottages built to house permanent gardeners and caretakers, employed to maintain the tomb complex, prevent thefts (especially of food and drink left there for the deceased), evict any indigent homeless, and protect the dead from disturbance and harm. The roads from cities were lined with smaller mausolea, such as the Tombs of Via Latina, along the Appian Way. The Tomb of Eurysaces the Baker is a famous and originally very ostentatious tomb in a prime spot just outside Rome's Porta Maggiore, erected for a rich freedman baker around 50–20 BC. The tombs at Petra, in the far east of the Empire are cut into cliffs, some with elaborate facades in the Hellenised "baroque" style of the Imperial period. The Catacombs of Rome were entirely underground. They were famously used by Christians, but also by all religions, with some specialization, such as special Jewish sections. They are large systems of narrow tunnels in the soft rock below Rome, where niches were sold to the families of the deceased in a very profitable trade. Decoration included paintings, many of which have survived. In the Christian period, burial near the grave of a famous martyr became desirable, and large funeral halls were opened over such graves, which were often in a catacomb underneath. These contained rows of tombs, but also space for meals for the family, now probably to be seen as agape feasts. Many of the large Roman churches began as funeral halls, which were originally private enterprises; the family of Constantine owned the one over the grave of Saint Agnes of Rome, whose ruins are next to Santa Costanza, originally a Constantinian family mausoleum forming an apse to the hall.

Саркофаги

По мере того как ингумация становилась всё более распространённой, саркофаги постепенно вытесняли погребальные урны, в которые помещали прах кремированных. Особенно во II–IV веках они часто украшались рельефами, ставшими важным средством выражения для поздней римской скульптуры. Сцены, изображённые на них, заимствовались из мифологии, религиозных верований, связанных с мистериями, аллегорий, истории, а также сцен охоты или пиршеств. На многих саркофагах изображены Нереиды, фантастические морские существа и другие морские мотивы, которые могли отсылать к расположению Островов Блаженных за морем, с портретом умершего на раковине. Саркофаг ребёнка мог изображать трогательные сцены семейной жизни, купидонов или играющих детей. Некоторые надписи на гробницах упоминают имена младенцев и изображают эпизоды из их короткой жизни на саркофагах. Их изображали как подросших детей, независимо от возраста или контекста, но никогда как новорождённых. Таким образом, они включались в семейные поминальные празднества. Некоторые саркофаги могли быть заказаны при жизни человека и изготовлены по индивидуальному заказу, чтобы выразить его убеждения или эстетические предпочтения. Большинство же производились массово, и если они содержали портрет умершего – как это часто бывало – лицо фигуры оставалось незавершённым до момента покупки. Резной саркофаг пережил переход к христианству и стал первым распространённым местом для христианской скульптуры, как, например, саркофаг Юниуса Басса середины IV века.

Военные похороны и захоронения

"Култ мертвых, – отмечается, – был особенно важен для людей, чья профессия подвергала их преждевременной смерти". Римское понятие пиетаса включало стремление солдат чтить память павших товарищей, хотя условия войны могли препятствовать своевременному совершению традиционных обрядов. В менее критических обстоятельствах их могли кремировать по отдельности, а прах помещать в сосуд для перевозки на постоянное место захоронения. Когда римская армия под командованием Публия Квинтилия Вара потерпела сокрушительное поражение в битве в Тевтобургском лесу в 9 году н.э., она осталась без должного поминовения, пока Германик и его войска не обнаружили поле боя спустя несколько лет и не соорудили погребальный курган над останками воинов. В постоянных гарнизонах Империи часть жалованья каждого солдата откладывалась и объединялась для погребальных расходов, включая ритуальную трапезу, погребение и поминовение усопших. Солдаты, умершие от болезни или несчастного случая в обычной жизни, удостаивались тех же обрядов, что и гражданские лица. Надгробия и памятники по всей Империи свидетельствуют о дислоцированных в отдельных лагерях (кастрах) военных и подразделениях. Если тело не удавалось найти, смерть могли почтить кенотафом или тогой, чтобы подчеркнуть его гражданство. Души умерших судились перед трибуналом в подземном мире, и те, кто совершил добрые дела, отправлялись на Елисейские поля, а злодеи – в Тартар. Неясно, насколько древними, устойчивыми и широко распространенными были эти верования; они, по-видимому, находились под влиянием греческой мифологии и мистерий. Строгие стоики и эпикурейцы считали душу материальной субстанцией, которая после смерти покидала свое телесное вместилище, чтобы воссоединиться с неопределенной вселенской жизненной силой. Вера в сохранение индивидуальной души после смерти проявляется в домашних и культовых практиках предков, которые стремились кормить, насыщать и поддерживать душу как знакомого духа, сохранившего личность, характер и предпочтения, а также склонность заботиться о тех, кто заботится о ней; обожествленного предка, а не просто одного из бесчисленного и безличного сообщества теневых богов Манов. Мистерии, по-видимому, обещали бессмертие только посвященным. Известные формы эзотерической религии объединяли римскую, египетскую и ближневосточную мифологию и астрологию, описывая путь посвященных через сферы луны, солнца и звезд. Непосвященные или лишенные добродетели оставались позади, а подземный мир становился исключительно местом мучений. Распространенные изображения загробной жизни блаженных включают покой, небесный пир и видение Бога (Деуса или Юпитера).

"The cult of the dead", it has been noted, "was particularly important to men whose profession exposed them to a premature demise". The Roman value of pietas encompassed the desire of soldiers to honor their fallen comrades, though the conditions of war might interfere with the timely performance of traditional rites. Under less urgent circumstances, they might be cremated individually, and their ashes placed in a vessel for transport to a permanent burial site. When the Roman army under the command of Publius Quinctilius Varus suffered their disastrous defeat at the Battle of Teutoburg Forest in 9 AD, they remained uncommemorated until Germanicus and his troops located the battlefield a few years later and made a funeral mound for their remains. In the permanent garrisons of the Empire, a portion of each soldier's pay was set aside and pooled for funeral expenses, including the ritual meal, the burial, and commemoration. Soldiers who died of illness or an accident during the normal routines of life would have been given the same rites as in civilian life.]] Tombstones and monuments throughout the Empire document military personnel and units stationed at particular camps (castra). If the body could not be recovered, the death could be commemorated with a cenotaph. or togate to emphasize his citizenship. and judged at death before a tribunal in the underworld, with those who had done good being sent to the Elysian Fields and those who had done ill sent to Tartarus. It is unclear how ancient, persistent and widely held such beliefs could have been; they seem influenced by Greek mythology and mystery cults. Strict Stoics and Epicurians declared the soul a material quality, drawn at death from its bodily home to rejoin an indistinct universal life force. Belief in the persistence of an individual soul after death is evident in domestic and ancestor cult practices that seek to feed, satisfy and sustain the soul as a familiar spirit, still imbued with an identity, personality and preferences, and a tendency to care for those who care for it; a divinised ancestor, rather than just one of a vast and impersonal community of shadowy Manes gods. The mysteries seem to have promised immortality only for the initiated. Known forms of esoteric religion combined Roman, Egyptian, and Middle Eastern mythology and astrology, describing the progress of its initiates through the regions of the moon, sun, and stars. The uninitiated or virtueless were then left behind, the underworld becoming solely a place of torment. Common depictions of the afterlife of the blessed include rest, a celestial banquet, and the vision of God (Deus or Jupiter).

Философия

Основная часть римской философии, например, стоики, проповедовала созерцание и принятие неизбежности смерти всех смертных. «Необходимо, чтобы кто-то оставался, а кто-то уходил, радуясь при этом с теми, кто рядом, и не скорбя об ушедших». Сильное горе – это неспособность постичь и принять природу вещей. Эпиктет призывал рассматривать близких как «сосуд» или «хрустальный кубок», который может разбиться и остаться в памяти, не тревожа душу, поскольку «ты любишь смертного, нечто, что тебе не принадлежит. Оно дано тебе на время, не неразрывно и не навечно, а подобно инжиру в определенный сезон года. Если ты тоскуешь по нему зимой, ты глупец». Нет реального консенсуса, по крайней мере, в сохранившихся римских текстах и эпитафиях, относительно того, что происходит с человеком после смерти, или о существовании загробной жизни. Плиний Старший в своей «Естественной истории» утверждает, что большинство людей полагают, что после смерти человек возвращается в нечувствующее состояние, предшествовавшее рождению, но признает, хотя и с пренебрежением, что есть те, кто верит в бессмертие души. Сенека Младший кажется менее последовательным, приводя аргументы обеих сторон, указывая, что смерть влечет за собой полное уничтожение, но при этом говоря о некотором выживании духа после его освобождения из темницы тела. Тацит в конце «Агриколы» занимает противоположную точку зрения Плинию, утверждая, что мудрые верят, что дух не умирает вместе с телом, хотя он, возможно, имеет в виду конкретно благочестивых, что отсылает к мифологической идее Элизиума.