Муравей и кузнечик: Басня о труде и предусмотрительности.

Введение

Сказка Эзопа о добродетелях трудолюбия и предусмотрительности.

"Муравей и кузнечик", также известная как "Кузнечик и муравей" (или "Муравьи"), – одна из басен Эзопа, под номером 373 в Индексе Перри. Басня описывает, как голодный кузнечик умоляет муравья о еде, когда наступает зима, и ему отказывают. Эта ситуация заключает в себе моральные уроки о ценности упорного труда и планирования будущего. Однако, даже в античные времена, некоторые относились к этим советам с недоверием, и альтернативная версия представляла трудолюбие муравья как скупость и корыстолюбие. Изящный ироничный пересказ Жана де Лафонтена на французском языке позже расширил дискуссию, включив в нее темы сострадания и благотворительности. С XVIII века кузнечик стал восприниматься как символ художника, и вопрос о месте культуры в обществе также был затронут. Споры о неоднозначном смысле басни обычно ведутся посредством адаптации или переосмысления басни в литературе, искусстве и музыке.

Сказка и контрсказка

В этой басне рассказывается о саранче (в оригинале – цикаде), которая провела лето, поя и танцуя, в то время как муравей (или муравьи в некоторых версиях) трудился, запасая пищу на зиму. Когда наступает зима, саранча умирает от голода и просит муравья о еде. Однако муравей упрекает его в праздности и говорит, чтобы он танцевал всю зиму. Версии басни встречаются в стихотворных сборниках Бабриуса (140) и Авиана (34), а также в нескольких прозаических сборниках, включая те, что приписываются Синтипасу и Афтонию Антиохийскому. Греческая цикада из оригинала сохранена в латинских и романских переводах. Существует и другая басня, отдельно пронумерованная 112 в Индексе Перри, в которой фигурирует навозный жук как неразумное насекомое, обнаруживающее, что зимние дожди смывают навоз, которым оно питается. Эта басня встречается в большом количестве средневековых латинских источников и также представлена в виде моральной баллады в стихах Эусташа Дешампа под названием La fourmi et le céraseron. С самого начала предполагается предварительное знакомство с баснею, и в ней приводятся примеры человеческого поведения, предусмотрительного и неразумного, олицетворяемые насекомыми. Помимо включения в народные сборники басен Эзопа в эпоху Возрождения, она послужила темой для творчества ряда неолатинских поэтов, включая Габриэле Фаэрно (1563), Иеронима Осиуса (1564) и Кандида Панталеона (1604). Эта история использовалась для обучения добродетелям трудолюбия и опасностям нерассудительности. В некоторых версиях в конце приводится мораль, например: «Празднующая душа будет страдать от голода», «Работай сегодня, чтобы есть завтра» и «За июлем следует декабрь». В «Баснях Лафонтена» окончательный вывод не делается, хотя утверждается, что автор тонко высмеивает свои собственные, печально известные, небрежные привычки. Однако точка зрения в большинстве пересказов басни поддерживает муравья, что обусловлено похвалой муравью в библейской Книге Притчей, где он упоминается дважды. Первая притча увещевает: «Иди к муравью, ленивец! Рассмотри его пути и будь мудр: он не имеет ни начальника, ни надзирателя, ни правителя, но готовит пищу свою летом и собирает пропитание во время жатвы» (6.6–8). Позже, в параллельном изречении Агура, насекомые фигурируют среди «четырех вещей, которые малы на земле, но очень мудры. Муравьи – народ не сильный, но они готовят пищу свою летом» (30.24–25). Тем не менее, существовала и альтернативная традиция, также приписываемая Эзопу, в которой муравей рассматривался как плохой пример. Она представлена в виде контр-басни и имеет номер 166 в Индексе Перри. В ней рассказывается, что муравей когда-то был человеком, который постоянно занимался земледелием. Не будучи довольным результатами своего труда, он по ночам грабил урожай у своих соседей. Это разгневало царя богов, который превратил его в муравья. Но даже изменив облик, человек не изменил своих привычек и до сих пор ходит по полям, собирая плоды чужого труда и запасая их для себя. Мораль, извлеченная из этой басни в древнегреческих источниках, заключалась в том, что легче изменить внешность, чем нравственный характер. С античных времен она редко привлекала внимание. Среди немногих известных собирателей басен, которые записали ее позже, были Габриэле Фаэрно (1564) и Роджер Л’Эстранж (1692). Последний заметил, что «добродетель и порок муравья во многих случаях трудно отличить, кроме как по имени».

The fable concerns a grasshopper (in the original, a cicada) that has spent the summer singing and dancing while the ant (or ants in some versions) worked to store up food for winter. When winter arrives, the grasshopper finds itself dying of hunger and begs the ant for food. However, the ant rebukes its idleness and tells it to dance the winter away now. Versions of the fable are found in the verse collections of Babrius (140) and Avianus (34), and in several prose collections including those attributed to Syntipas and Aphthonius of Antioch. The fable's Greek original cicada is kept in the Latin and Romance translations. A variant fable, separately numbered 112 in the Perry Index, features a dung beetle as the improvident insect which finds that the winter rains wash away the dung on which it feeds. The fable is found in a large number of mediaeval Latin sources and also figures as a moral ballade among the poems of Eustache Deschamps under the title of La fourmi et le céraseron. From the start it assumes prior knowledge of the fable and presents human examples of provident and improvident behaviour as typified by the insects. As well as appearing in vernacular collections of Aesop's fables in Renaissance times, a number of Neo Latin poets used it as a subject, including Gabriele Faerno (1563), Hieronymus Osius (1564) and Candidus Pantaleon (1604). The story has been used to teach the virtues of hard work and the perils of improvidence. Some versions state a moral at the end along the lines of "An idle soul shall suffer hunger", "Work today to eat tomorrow", and "July is follow'd by December". In La Fontaine's Fables no final judgment is made, although it has been argued that the author is there making sly fun of his own notoriously improvident ways. But the point of view in most retellings of the fable is supportive of the ant, a point of view influenced by the commendation in the biblical Book of Proverbs, which mentions the ant twice. The first proverb admonishes, "Go to the ant, you sluggard! Consider her ways and be wise, which having no captain, overseer or ruler, provides her supplies in the summer, and gathers her food in the harvest" (6.6–8). Later, in a parallel saying of Agur, the insects figure among the 'four things that are little upon the earth but they are exceeding wise. The ants are a people not strong, yet they provide their food in the summer.' (30.24–25)

There was, nevertheless, an alternative tradition also ascribed to Aesop in which the ant was seen as a bad example. This appears as a counter fable and is numbered 166 in the Perry Index. It relates that the ant was once a man who was always busy farming. Not satisfied with the results of his own labour, he plundered his neighbours' crops at night. This angered the king of the gods, who turned him into what is now an ant. Yet even though the man had changed his shape, he did not change his habits and to this day goes around the fields gathering the fruits of other people's labour, storing them up for himself. The moral given the fable in old Greek sources was that it is easier to change in appearance than to change one's moral nature. It has rarely been noticed since Classical times. Among the few prominent collectors of fables who recorded it later were Gabriele Faerno (1564), and Roger L'Estrange (1692). The latter's comment is that the ant's "Vertue and Vice, in many Cases, are hardly Distinguishable but by the Name".

В искусстве

Из-за влияния басен Лафонтена, в которых «La cigale et la fourmi» стоит в начале, кузнечик затем стал пословичным примером беспечности во Франции: настолько, что Жюль Жозеф Лефевр (1836–1911) мог написать картину обнаженной женщины, грызущей один из своих ногтей среди опадающих листьев, и быть уверенным, что зрители поймут замысел, дав ей название «La Cigale». Картина была выставлена на Салоне 1872 года с цитатой из Лафонтена, «Quand la bise fut venue» (Когда подул северный ветер), и была воспринята как критика недавно свергнутого Наполеона III, который привел страну к катастрофической войне с Пруссией. Другая с тем же названием, также известная как «Девушка с мандолиной» (1890), была написана Эдуардом Биссоном (1856–1939) и изображает цыганскую музыкантшу в платье без рукавов, дрожащую в падающем снегу. Так же называется картина Генриетты Рей (ученицы Лефевра), на которой изображена обнаженная девушка с мандолиной, перекинутой через спину, прижимающаяся к корням дерева среди опадающих листьев. Кузнечика и муравья обычно изображают женщинами, поскольку оба слова для этих насекомых женского рода в большинстве романских языков. Изображение кузнечика как музыканта, обычно играющего на мандолине или гитаре, стало традицией, возникшей, когда насекомое изображалось в человеческом обличье, поскольку певцы сопровождали себя на этих инструментах. Скульптор и художник Игнац Штерн (1679–1748) также изобразил кузнечика слабо одетым и дрожащим в парных статуях, созданных под названием басни, в то время как веселый муравей одет теплее. Однако антиклерикальный художник Жан Жорж Виберт изобразил мужских персонажей в своей картине «La cigale et la fourmi» 1875 года. Она изображена как средневековая сцена, в которой менестрель с высокой лютней на спине встречает монаха на заснеженном холме. Монах, тепло укутанный, собирал милостыню и, возможно, читает музыканту нотацию о его беспечности. Напротив, натуралист Виктор Габриэль Жильбер (1847–1933) изображает басню, разыгрывающуюся на рынке небольшого городка на севере Франции. Пожилой торговец хмурится на престарелую женщину, остановившуюся поблизости, в то время как ее молодая спутница смотрит на нее с тревогой. В своей литографии из сюиты Вольпини, «Les cigales et les fourmis» (1889), Поль Гоген избегает вынесения суждения. Подзаголовок – «Воспоминание о Мартинике», – изображает группу женщин, сидящих или лежащих на земле, а на заднем плане другие женщины проходят мимо с корзинами на головах. Он доволен тем, что они демонстрируют поведение, традиционно приписываемое насекомым, без моральных комментариев. Долгое время иллюстраторы сборников басен, как правило, сосредотачивались на изображении зимних пейзажей, а встреча между насекомыми занимала лишь нижний передний план. В XIX веке насекомые увеличились в размерах и начали носить человеческую одежду. Эта тенденция воспроизведена в курьезном издании 1894 года «Choix de Fables de La Fontaine, Illustrée par un Groupe des Meilleurs Artistes de Tokio», напечатанном в Японии и иллюстрированном одними из ведущих мастеров гравюры на дереве того времени. Интерпретация Кадзиты Ханко происходит в типичном заснеженном пейзаже, где сверчок приближается к соломенной хижине, за которым через окно наблюдает одетый муравей. Более раннее китайское произведение, заказанное в середине века бароном Феликсом Себастьяном Фейелем де Конше через его дипломатические контакты, использует человеческие фигуры для изображения ситуации. Старуха в лохмотьях подходит к хозяйке дома, работающей за прялкой на открытой веранде. Использование насекомых для иллюстрации морального урока продолжается и в XX веке. На бронзовой медали Жана Вернона 1930-х годов молящаяся цикада изображена прижавшейся к ветке, а муравей поднимается снизу, опираясь ногами о буковый орех. На одной стороне выгравирован его резкий ответ: «Vous chantiez, j’en suis fort aise./ Eh bien, dansez maintenant.» (Ты пел? Я рад; ну, танцуй теперь.) Джейкоб Лоуренс изображает почти ту же сцену в своем чернильном рисунке басни 1969 года, но с другим моральным посылом. Там плачущий кузнечик стоит перед сидящим муравьем, который тянется, чтобы запереть дверь своего склада. Примечательно, что художественные настроения к настоящему времени изменились, и теперь признается, что беспечность – не всегда единственная причина бедности. Тем не менее, Венгрия использовала эту басню для продвижения кампании по сбережениям на марке в 60 форинтов в 1958 году. В следующем году она снова появилась в серии, изображающей сказки, а также в качестве одного из множества кулонов на марке в 1,50 төgrög из Монголии. В этом случае основной маркой была посвящена Всемирной выставке 1970 года в Японии с изображением сказочного павильона Сумитомо.

Because of the influence of La Fontaine's Fables, in which La cigale et la fourmi stands at the beginning, the grasshopper then became the proverbial example of improvidence in France: so much so that Jules Joseph Lefebvre (1836–1911) could paint a picture of a female nude biting one of her nails among the falling leaves and be sure viewers would understand the point by giving it the title La Cigale. The painting was exhibited at the 1872 Salon with a quotation from La Fontaine, Quand la bise fut venue (When the north wind blew), and was seen as a critique of the lately deposed Napoleon III, who had led the nation into a disastrous war with Prussia. Another with the same title, alternatively known as "Girl with a Mandolin" (1890), was painted by Edouard Bisson (1856–1939) and depicts a gypsy musician in a sleeveless dress shivering in the falling snow. Also so named is the painting by Henrietta Rae (a student of Lefebvre's) of a naked girl with a mandolin slung over her back who is cowering among the falling leaves at the root of a tree. The grasshopper and the ant are generally depicted as women because both words for the insects are of the feminine gender in most Romance languages. Picturing the grasshopper as a musician, generally carrying a mandolin or guitar, was a convention that grew up when the insect was portrayed as a human being, since singers accompanied themselves on those instruments. The sculptor and painter Ignaz Stern (1679–1748) also has the grasshopper thinly clad and shivering in the paired statues he produced under the title of the fable, while the jovial ant is more warmly dressed. But the anticlerical painter Jehan Georges Vibert has male characters in his picture of "La cigale et la fourmi" from 1875. It is painted as a mediaeval scene in which a minstrel with a tall lute on his back encounters a monk on a snow covered upland. The warmly shrouded monk has been out gathering alms and may be supposed to be giving the musician a lecture on his improvidence. By contrast, the Naturalist Victor Gabriel Gilbert (1847–1933) pictures the fable as being enacted in the marketplace of a small town in Northern France. An elderly stall keeper is frowning at a decrepit woman who has paused nearby, while her younger companion looks on in distress. In his lithograph from the Volpini Suite, “Les cigales et les fourmis” (1889), Paul Gauguin avoids making a judgment. Subtitled ‘a souvenir of Martinique', it pictures a group of women sitting or lying on the ground while in the background other women walk past with baskets on their heads. He is content that they exemplify the behaviour proverbially assigned to the insects without moral comment. For a long time, the illustrators of fable books had tended to concentrate on picturing winter landscapes, with the encounter between the insects occupying only the lower foreground. In the 19th century the insects grew in size and began to take on human dress. It was this tendency that was reproduced in that curiosity of publishing, the 1894 Choix de Fables de La Fontaine, Illustrée par un Groupe des Meilleurs Artistes de Tokio, which was printed in Japan and illustrated by some of the foremost woodblock artists of the day. Kajita Hanko's treatment of the story takes place in a typical snowy landscape with the cricket approaching a thatched cottage, watched through a window by the robed ant. An earlier Chinese treatment, commissioned mid century by Baron Félix Sébastien Feuillet de Conches through his diplomatic contacts, uses human figures to depict the situation. An old woman in a ragged dress approaches the lady of the house, who is working at her spinning wheel on an open verandah. Use of the insects to point a moral lesson extends into the 20th century. In Jean Vernon's bronze medal from the 1930s, the supplicant cicada is depicted as crouching on a branch while the ant rears up below with its legs about a beechnut. Engraved to one side is its sharp reply, Vous chantiez, j’en suis fort aise./ Eh bien, dansez maintenant. (You sang? I'm glad; now you can dance.) Jacob Lawrence depicts much the same scene in his 1969 ink drawing of the fable, but with a different moral intent. There a weeping grasshopper stands before a seated ant who reaches back to lock his storeroom door. It is notable that artistic sentiment has by now moved against the ant with the recognition that improvidence is not always the only cause of poverty. Nevertheless, Hungary used the fable to promote a savings campaign on a 60 forint stamp in 1958. The following year it appeared again in a series depicting fairy tales, as it did as one of many pendents on a 1.50 tögrög stamp from Mongolia. In this case the main stamp was commemorating the 1970 World's Fair in Japan with a picture of the Sumitomo fairy tale pavilion.

Позднейшие адаптации

Изображение муравья Ла Фонтеном как несовершенного персонажа, усиленное двусмысленностью альтернативной басни, привело к тому, что и это насекомое стали рассматривать не как пример добродетели. Балет Жюля Массена «Цикада» в двух актах, впервые поставленный в 1904 году в Парижской опере-комик, изображает цикаду как благотворительную женщину, жалеющую «La Pauvrette» (бедную маленькую). Но Ла-Паврет, принятая и накормленная, проявляет грубость и бессердечие, когда ситуация меняется. Цикада умирает в снегу в конце балета. Поэма Ла Фонтена также была высмеяна во многих французских пародиях. В «Реабилитации муравья» Жозефа Отрана муравей, имея лишь солому для еды, соглашается поделиться своими запасами с цикадой, если она споет ему песню, напоминающую о лете, что, по его мнению, будет стоить больше, чем цена. «Марсель, поэт и цикада» Тристана Корбьера – легкая литературная критика плохого поэта. В XX веке Жан Ануи использует ее в качестве основы для двух почти независимых басен. В «Муравей и цикада» муравей становится перетруждающейся домохозяйкой, за которой следует пыль даже в могилу. Цикада замечает, что предпочитает нанимать служанку. В «Цикаде» Ануи обращается к реалиям художественной жизни, представляя цикаду как тип женщины-музыканта. В этой басне она предстает певицей ночного клуба, просящую лису стать ее агентом. Он считает, что она станет легкой жертвой его манипуляций, но она обращается с ним с такой холодной изящностью, что он сам начинает петь. Версия Пьера Перре 1990 года на уличном сленге сатирически изображает более традиционную роль цикады как беспечной «королевы хит-парадов». Подрыв заключается в четырехстрочной морали в конце, где он советует, что лучше быть импресарио, чем исполнителем. Ролан Бакри переносит сказку на новую почву в своей «Fable Electorale». Неизбранный политик, лишенный средств, посещает муравья и, на вопрос о том, чем он занимался во время прошлых выборов, отвечает, что пел национальный гимн. Играя на последних словах басни Ла Фонтена («Eh bien, dansez maintenant»), промышленник советует ему баллотироваться в президенты («presidensez maintenant»). С другой стороны, Франсуаза Саган обращает сатиру против чрезмерно трудолюбивых. Ее муравей всю зиму делал запасы и призывает кузнечика инвестировать в ее товары, когда придет весна. Но нужды кузнечика невелики, и она советует вместо этого устроить распродажу. Например, Анти-рак Лига превратила баню в атаку на курение. Мольба кузнечика, нуждающегося в сигарете, отвергается другой игрой с оригинальным концом. Итак, она курила все лето? Хорошо, теперь кашляйте («Et bien, toussez»). Английский писатель У. Сомерсет Моэм по-другому переворачивает моральный порядок в своем рассказе «Муравей и кузнечик» (1924). В нем речь идет о двух братьях, один из которых – развратник, которого его трудолюбивый брат постоянно вытаскивает из беды. В конце последний приходит в ярость, узнав, что его «кузнечик»-брат женился на богатой вдове, которая затем умирает и оставляет ему состояние. Позже рассказ был адаптирован в фильме «Encore» (1951) и английском телесериале «Час Сомерсета Моэма» (1960). Джеймс Джойс также адаптирует баню в рассказ о братском конфликте в эпизоде «Ондт и Грейсхопер» в «Поминки по Финнегану» (1939) и делает братьев-близнецов Шема и Шона противоположными тенденциями в человеческой личности: эти двое – близнецы, отсчитывающие время для Homo Vulgaris. В Америке поэтическая басня Джона Сиарди для детей «Джон Дж. Пленти и Скрипач Дэн» (1963) отстаивает поэзию против фанатичной тяжелой работы. Муравей Сиарди, Джон Дж. Пленти, так стремится к сбережениям, что съедает очень мало из того, что сберег. Тем временем Скрипач Дэн, кузнечик, и его жена-муравей, не подчиняющаяся правилам, переживают зиму без посторонней помощи и возобновляют игру на музыке с возвращением весны. Амброз Бирс предлагает два варианта сказки в своей «Фантастической басне». В первом, «Кузнечик и муравей», после того, как муравей спрашивает, почему кузнечик не сделал запасов, тот отвечает, что сделал, но муравьи ворвались и забрали все. В другом, «Муравьи и кузнечик», кузнечик – шахтер, который был слишком занят добычей, чтобы подготовиться, а муравьи заменены политиками, для которых его работа – «бесплодная забава». В рассказе Джона Апдайка «Брат кузнечик» (1987) рассказывается о двух зятьях, чья жизнь параллельна басне о муравье и кузнечике. Один, Фред Барроу, живет консервативно и сдержанно; другой, Карлайл Лотроп, тратит деньги расточительно, особенно на совместные каникулы для семей обоих мужчин, даже когда становится финансово несостоятельным. Однако в конце происходит неожиданное изменение архетипических ролей персонажей. Когда Карлайл умирает, Фред, теперь разведенный и одинокий, понимает, что ему досталась богатая сокровищница воспоминаний, которых не было бы без щедрости его друга. «Революция» («La Rivoluzione»), стихотворение итальянского коммунистического писателя Джанни Родари, предлагает альтернативную политическую мораль, прорезая дебаты о долге, сострадании и утилитаризме, которые стали наследием басни Ла Фонтена. Он просто описывает, как муравей отдает половину своих запасов цикаде. Такая щедрость – настоящая революция! В стихотворении Дмитрия Быкова «Басня» (Басня) кузнечик умирает от холода и мечтает, что на небесах муравей однажды попросит ее позволить ему разделить ее танец, на что она ответит: «Иди работай!»

La Fontaine's portrayal of the Ant as a flawed character, reinforced by the ambivalence of the alternative fable, led to that insect too being viewed as anything but an example of virtue. Jules Massenet's two act ballet Cigale, first performed at the Opéra Comique in Paris in 1904, portrays the cicada as a charitable woman who takes pity on "La Pauvrette" (the poor little one). But La Pauvrette, after being taken in and fed, is rude and heartless when the situation is reversed. Cigale is left to die in the snow at the close of the ballet. La Fontaine's poem has also been subverted by several French parodies. In Joseph Autran's Réhabilitation de la fourmi, the ant, while only having straw to eat himself, agrees to share his stocks with the cicada, so long as she sings him a song that would remind them of the summer, which, to him, will be more than worth the price. Tristan Corbière's A Marcelle le poete et la cigale is a light hearted literary criticism of a bad poet. In the 20th century, Jean Anouilh uses it as the basis for two almost independent fables. In La fourmi et la cigale the ant becomes an overworked housewife whom the dust follows into the grave. The cicada's comment is that she prefers to employ a maid. In La Cigale, Anouilh engages with the reality of the artistic life, reviewing the cicada as the type of the female musician. In this fable she figures as a night club singer who asks a fox to act as her agent. He believes that she will be an easy victim for his manipulations but she handles him with such frosty finesse that he takes up singing himself. Pierre Perret's 1990 version in urban slang satirises the cicada's more traditional role as a thoughtless ‘queen of the hit parade’. The subversion lies in the four line moral at the end, in which he advises that it is better to be an impresario than a performer. Roland Bacri takes the tale into fresh territory with his Fable Electorale. An unelected politician out of funds visits the ant and, on being asked what he did during the past election, replied that he sang the national anthem. Playing on the final words of La Fontaine's fable (Eh bien, dansez maintenant), the industrialist advises him to stand for president (presidensez maintenant). On the other hand, Francoise Sagan turns the satire against the too industrious. Her ant has been stockpiling all winter and urges the grasshopper to invest in her wares when spring comes. But the grasshopper's needs are few and she advises holding a discount sale instead. To take a final example, the Anti Cancer League has turned the fable into an attack on smoking. The grasshopper's appeal, out of pocket and desperate for a cigarette, is turned down by another play on the original ending. So, she had smoked all through the summer? OK, now cough (Et bien, toussez). The English writer W. Somerset Maugham reverses the moral order in a different way in his short story, "The Ant and The Grasshopper" (1924). It concerns two brothers, one of whom is a dissolute waster whose hard working brother has constantly to bail out of difficulties. At the end the latter is enraged to discover that his 'grasshopper' brother has married a rich widow, who then dies and leaves him a fortune. The story was later adapted in the film Encore (1951) and the English television series Somerset Maugham Hour (1960). James Joyce also adapts the fable into a tale of brotherly conflict in "The Ondt and the Gracehoper" episode in Finnegans Wake (1939) and makes of the twin brothers Shem and Shaun opposing tendencies within the human personality:
These twain are the twins that tick Homo Vulgaris. In America, John Ciardi's poetical fable for children, "John J. Plenty and Fiddler Dan" (1963), makes an argument for poetry over fanatical hard work. Ciardi's ant, John J. Plenty, is so bent upon saving that he eats very little of what he has saved. Meanwhile, Fiddler Dan the grasshopper and his non conforming ant wife survive the winter without help and resume playing music with the return of spring. Ambrose Bierce has two variant of the tale in his Fantastic Fable. In the first, "The Grasshopper and the Ant", after the ant asks the grasshopper why it didn't make any stocks, it replies that it actually did, but the ants broke in and took them all away. In another, "The Ants and the Grasshopper", the grasshopper is a miner who was too busy digging to prepare, while the ants are replaced by politicians, for whom it is his work which is "profitless amusement". John Updike's 1987 short story "Brother Grasshopper" deals with a pair of brothers in law whose lives parallel the fable of the ant and the grasshopper. One, Fred Barrow, lives a conservative, restrained existence; the other, Carlyle Lothrop, spends his money profligately, especially on joint vacations for the two men's families, even as he becomes financially insolvent. However, at the end comes an unexpected inversion of the characters' archetypal roles. When Carlyle dies, Fred, now divorced and lonely, realizes that he has been left with a rich store of memories which would not have existed without his friend's largesse. "Revolution" (La Rivoluzione), a poem by the Italian Communist writer Gianni Rodari, offers an alternative political moral by cutting through the debate over duty, compassion, and utilitarianism that has been the legacy of La Fontaine's fable. He describes simply seeing an ant give half of his provisions to a cicada. Such generosity is the true revolution! In Dmitry Bykov's poem "Fable" (Басня) the grasshopper is perishing from cold and dreams that in Heaven the ant will someday ask her to let him share in her dance, to which she'll answer "Go and work!"

Моральные и художественные дебаты

Ла Фонтен следует древним источникам в своем пересказе басни XVII века, где муравей в конце предлагает, чтобы, поскольку кузнечик все лето пел, теперь он танцевал для его развлечения. Однако он критикует муравья лишь за отсутствие великодушия. Кузнечик просил о займе, который обещал вернуть с процентами, но "У муравья был изъян, / Она не давала в долг". Читатели того времени знали о христианском долге милосердия и поэтому чувствовали моральную двусмысленность басни. Это еще больше подчеркивается гравюрой Гюстава Доре 1880-х годов, изображающей историю как человеческую сцену. Женщина-музыкант стоит у двери в снегу, а дети в доме смотрят на нее с сочувствием. Их мать смотрит сверху по лестнице. Ее неустанный труд проявляется в том, что она продолжает вязать, но в стране, где женщины-трикотажистки (les tricoteuses) насмехались над жертвами гильотины во время Французской революции, эта деятельность также ассоциировалась с отсутствием жалости. Другие французские баснописцы после Лафонтена уже начали контратаку на самодовольного муравья. Около 1800 года Жан-Жак Буасар заставляет сверчка ответить муравью на критику его наслаждений жизнью философским утверждением, что, поскольку нам всем суждено умереть, копить – глупость, а наслаждаться – мудрость. В католическом учебном пособии (Fables, 1851) Жак Мельхиор Вильфранш предлагает продолжение, в котором муравей теряет свои запасы и просит помощи у пчелы. Прежние насмешки муравья над кузнечиком теперь обращены против него самого: но затем пчела показывает, что уже предоставила кузнечику убежище и приглашает муравья присоединиться, поскольку "Все, кто страдает, заслуживают помощи в равной степени". У басни Лафонтена было также несколько переводов на русский язык, в большинстве из которых для обозначения кузнечика использовалось слово "стрекоза". Хотя сегодня это слово означает стрекозу, в то время оно могло использоваться и для обозначения кузнечика. Наиболее известная "Стрекоза и муравей" Ивана Крылова (1808) близко следует французскому оригиналу, но в варианте 1782 года Ивана Хемницера, просто озаглавленном "Кузнечик", есть альтернативная концовка. Она комментирует последние слова муравья, говоря, что они были произнесены лишь для того, чтобы преподать кузнечику урок, после чего муравей действительно накормил кузнечика из жалости. В XX веке басня вошла в политическую сферу. Мультфильм Уолта Диснея "Кузнечик и муравьи" (1934) рассматривает дилемму, как бороться с беспечностью, с точки зрения "Нового курса" Франклина Д. Рузвельта. Безответственность кузнечика подчеркивается его песней "Мир должен нам жить", которая позже в том же году стала хитом Ширли Темпл, переписанной, чтобы отразить сюжет более раннего мультфильма. В конце концов, муравьи жалеют кузнечика на определенных условиях. Королева муравьев разрешает кузнечику остаться, но он должен играть на скрипке в обмен на кров и пищу. Он соглашается на это соглашение, наконец осознав, что должен быть полезным, и "меняет свою мелодию" на…

La Fontaine follows ancient sources in his 17th century retelling of the fable, where the ant suggests at the end that since the grasshopper has sung all summer she should now dance for its entertainment. However, his only direct criticism of the ant is that it lacked generosity. The Grasshopper had asked for a loan which it promised to pay back with interest, but "The Ant had a failing,/She wasn't a lender". The readers of his time were aware of the Christian duty of charity and therefore sensed the moral ambiguity of the fable. This is further brought out by Gustave Doré's 1880s print which pictures the story as a human situation. A female musician stands at a door in the snow with the children of the house looking up at her with sympathy. Their mother looks down from the top of the steps. Her tireless industry is indicated by the fact that she continues knitting but, in a country where the knitting women (les tricoteuses) had jeered at the victims of the guillotine during the French Revolution, this activity would also have been associated with lack of pity. Other French fabulists since La Fontaine had already started the counter attack on the self righteous ant. In around 1800 Jean Jacques Boisard has the cricket answering the ant's criticism of his enjoyment of life with the philosophical proposition that since we must all die in the end, Hoarding is folly, enjoyment is wise. In a Catholic educational work (Fables, 1851) Jacques Melchior Villefranche offers a sequel in which the ant loses its stores and asks the bee for help. The ant's former taunt to the grasshopper is now turned on himself:

But then the bee reveals that it has already given the grasshopper shelter and invites the ant to join him since 'All who are suffering/Deserve help equally.' La Fontaine's fable also had a number of translations into Russian, in most of which the word used for the grasshopper is strekoza. Though that word means a dragonfly today, at the time it could be used for a grasshopper as well. Ivan Krylov's best known "The Grasshopper and the Ant" (Strekoza i muravej, 1808) follows the French original closely, but in the 1782 variant by Ivan Chemnitzer, simply titled "The Grasshopper", there is an alternative ending. This comments on the ant's final words that they were only spoken for the sake of teaching the grasshopper a lesson, after which the ant really did feed the grasshopper out of pity. In the 20th century the fable entered the political arena. Walt Disney's cartoon version, The Grasshopper and the Ants (1934) confronts the dilemma of how to deal with improvidence from the point of view of Franklin D. Roosevelt's New Deal. The Grasshopper's irresponsibility is underlined by his song "The World Owes us a Living", which later that year became a Shirley Temple hit, rewritten to encase the story of the earlier cartoon. In the end the ants take pity on the grasshopper on certain conditions. The Queen of the Ants decrees that the grasshopper may stay, but he must play his fiddle in return for his room and board. He agrees to this arrangement, finally learning that he needs to make himself useful, and 'changes his tune' to

In recent times, the fable has again been put to political use by both sides in the social debate between the enterprise culture and those who consider the advantaged have a responsibility towards the disadvantaged. A modern satirical version of the story, originally written in 1994, has the grasshopper calling a press conference at the beginning of the winter to complain about socio economic inequity, and being given the ant's house. This version was written by Pittsburgh talk show guru Jim Quinn as an attack on the Clinton administration's social programme in the USA. In 2008 Conservative columnist Michelle Malkin also updated the story to satirize the policies of 'Barack Cicada'. There have been adaptations into other languages as well. But the commentary at the end of an Indian reworking explains such social conflict as the result of selective media presentation that exploits envy and fear. The fable has equally been pressed into service in the debate over the artist's place within the work ethic. In Marie de France's mediaeval version the grasshopper had pleaded that its work was 'to sing and bring pleasure to all creatures, but I find none who will now return the same to me.' The ant's reply is thoroughly materialistic, however: 'Why should I give food to thee/When you cannot give aid to me?' At the end of the 15th century, Laurentius Abstemius makes a utilitarian point using different insects in his similar fable of the gnat and the bee. The gnat applies to the bee for food and shelter in winter and offers to teach her children music in return. The bee's reply is that she prefers to teach the children a useful trade that will preserve them from hunger and cold. The fable of "A Gnat and a Bee" was later to be included by Thomas Bewick in his 1818 edition of Aesop's Fables. The conclusion he draws there is that 'The many unhappy people whom we see daily singing up and down in order to divert other people, though with very heavy hearts of their own, should warn all those who have the education of children how necessary it is to bring them up to industry and business, be their present prospects ever so hopeful.' The arts are no more highly regarded by the French revolutionary Pierre Louis Ginguené whose "New Fables" (1810) include "The Grasshopper and the Other Insects". There the Grasshopper exhorts the others to follow his example of tireless artistic activity and is answered that the only justification for poetry can be if it is socially useful. Such utilitarianism was soon to be challenged by Romanticism and its championship of the artist has coloured later attitudes. In the early decades of the 20th century, the Romanian poet George Topîrceanu was to make the case for pure artistic creation in "The ballad of a small grasshopper" (Balada unui greier mic), although more in the telling than by outright moralising. A cricket passes the summer in singing; autumn arrives, but he continues. It is only in icy winter that the cricket realizes that he hasn't provided for himself. He goes to his neighbour, the ant, to ask for something to eat, but the ant refuses saying, “You wasted your time all summer long.” The English folk singer and children's writer Leon Rosselson subtly turns the tables in much the same way in his 1970s song The Ant and the Grasshopper, using the story to rebuke the self righteous ant (and those humans with his mindset) for letting his fellow creatures die of want and for his blindness to the joy of life. In the field of children's literature, Slade and Toni Morrison's rap retelling of the fable, Who's Got Game? : The Ant or the Grasshopper? (2003), where the grasshopper represents the artisan, provokes a discussion about the importance of art. An earlier improvisation on the story that involves art and its value was written by the Silesian artist Janosch under the title "Die Fiedelgrille und der Maulwurf" (The fiddling cricket and the mole), originally published in 1982 and in English translation in 1983. There the cricket fiddles for the entertainment of the animals all summer but is rejected by the stag beetle and the mouse when winter comes. She eventually encounters the mole who loves her music, especially because he is blind, and invites her to stay with him. The theme had been treated at an even further distance in Leo Lionni's Frederick (1967). Here a fieldmouse, in a community narrowly focused on efficiently gathering for the winter, concentrates instead on gathering impressions. When the other mice question the usefulness of this, Frederick insists that 'gathering sun rays for the cold dark winter days' is also work. Indeed, the community comes to recognise this after the food has run out and morale is low, when it is Frederick's poetry that raises their spirits.

В последнее время басня снова используется в политических целях обеими сторонами в социальных дебатах между сторонниками предпринимательской культуры и теми, кто считает, что привилегированные слои общества несут ответственность перед менее удачливыми. Современная сатирическая версия истории, написанная в 1994 году, изображает кузнечика, созывающего пресс-конференцию в начале зимы, чтобы пожаловаться на социально-экономическое неравенство, и получающего дом муравья. Эта версия была написана Джимом Куинном, ведущим ток-шоу из Питтсбурга, как атака на социальную программу администрации Клинтона в США. В 2008 году консервативный обозреватель Мишель Малкин также обновила историю, чтобы высмеять политику "Барака Цикады". Были также адаптации на другие языки. Но комментарий в конце индийской переработки объясняет такой социальный конфликт как результат выборочного представления в СМИ, которое эксплуатирует зависть и страх. Басня также была использована в дебатах о месте художника в рамках трудовой этики. В средневековой версии Мари де Франс кузнечик умолял, что его работа заключается в том, чтобы "петь и доставлять удовольствие всем существам, но я не нахожу никого, кто бы теперь вернул мне то же самое". Однако ответ муравья вполне материалистичен: "Зачем мне давать тебе пищу, если ты не можешь помочь мне?" В конце XV века Лоренцио Абстемиус делает утилитарный вывод, используя различных насекомых в своей аналогичной басне о комаре и пчеле. Комар обращается к пчеле за едой и укрытием зимой и предлагает научить ее детей музыке взамен. Ответ пчелы заключается в том, что она предпочитает научить детей полезному ремеслу, которое защитит их от голода и холода. Басня "Комар и пчела" позже была включена Томасом Бьюиком в его издание басен Эзопа 1818 года. Вывод, который он делает, заключается в том, что "многих несчастных людей, которых мы ежедневно видим, поющих и развлекающих других, хотя и с очень тяжелым сердцем, должны предупредить всех, кто занимается воспитанием детей, о том, насколько важно воспитывать их в трудолюбии и деловитости, какими бы ни были их нынешние перспективы". Искусство не высоко ценится французским революционером Пьером Луи Гингене, чьи "Новые басни" (1810) включают "Кузнечика и других насекомых". Там кузнечик призывает других следовать его примеру неустанной художественной деятельности и получает ответ, что единственным оправданием поэзии может быть ее социальная полезность. Этот утилитаризм вскоре был оспорен романтизмом, и защита художника повлияла на более поздние взгляды. В первые десятилетия XX века румынский поэт Джордже Топырчану отстаивал чистое художественное творчество в "Балладе о маленьком кузнечике" (Balada unui greier mic), хотя и скорее в повествовании, чем в прямой морализации. Кузнечик проводит лето, пением; наступает осень, но он продолжает. Лишь в ледяную зиму кузнечик понимает, что не позаботился о себе. Он идет к своему соседу, муравью, просить еды, но муравей отказывает, говоря: "Ты все лето бездельничал". Английский фолк-певец и детский писатель Леон Россельсон тонко меняет ситуацию в своей песне 1970-х годов "Муравей и кузнечик", используя историю, чтобы упрекнуть самодовольного муравья (и людей с таким мышлением) за то, что он позволяет своим сородичам умереть от нужды и за его слепоту к радости жизни. В области детской литературы рэп-пересказ басни Слейда и Тони Моррисон "Who's Got Game? : The Ant or the Grasshopper?" (2003), где кузнечик представляет ремесленника, вызывает дискуссию о важности искусства. Более ранняя импровизация на тему, затрагивающая искусство и его ценность, была написана силезским художником Яношем под названием "Die Fiedelgrille und der Maulwurf" ("Скрипичный кузнечик и крот"), впервые опубликованная в 1982 году и в английском переводе в 1983 году. Там кузнечик играет на скрипке для развлечения животных все лето, но зимой его отвергают жук-олень и мышь. В конце концов он встречает крота, который любит его музыку, особенно потому, что он слеп, и приглашает его пожить с ним. Эта тема была рассмотрена еще более отдаленно в "Фредерике" Лео Лионни (1967). Здесь полевая мышь, в сообществе, сосредоточенном исключительно на эффективной подготовке к зиме, вместо этого сосредотачивается на сборе впечатлений. Когда другие мыши сомневаются в полезности этого, Фредерик настаивает на том, что "собирать солнечные лучи для холодных темных зимних дней" – это тоже работа. Действительно, сообщество признает это после того, как еда заканчивается и моральный дух падает, когда именно поэзия Фредерика поднимает им настроение.