Введение

Американский литературный критик и киновед Д. А. Миллер (род. 1948) — американский литературный критик и киновед. Он является профессором-эмеритом имени Джона Ф. Хотчкиса и профессором Высшей школы в отделении английского языка Калифорнийского университета в Беркли.

Образование и преподавание

Он получил степень доктора философии по сравнительной литературе в Йельском университете в 1977 году и преподавал сравнительную литературу и английский язык в Гарвардском и Колумбийском университетах, прежде чем вернуться в Калифорнийский университет в Беркли, где он является членом кафедры английского языка с 2000 года.

Обзор основных работ

Работа Миллера оказала влияние на широкий спектр областей литературных и культурных исследований, включая теорию повествования, историю романа, киноведение и гей-исследования. В своих ранних работах Миллер исследовал культурную и идеологическую функцию романа XIX века на английском и французском языках. Под влиянием структурализма и сосредоточившись на романах Джейн Остин, Джордж Элиот и Стендаля, «Повествование и его разочарования: проблемы завершенности в традиционном романе» (1981) рассматривал сложную связь романа с социальными и этическими принципами, которые он якобы передает. Миллер утверждал, что эти принципы, способствующие завершенности, отрицают открытость, необходимую самому традиционному повествованию, определяемому как «поиск того, что положит конец поиску» и «прерывание того, что будет возобновлено». «Роман и полиция» Миллера (1988) опирался на труды и учение Мишеля Фуко, чтобы рассмотреть то, как пространство романа функционирует как технология дисциплины. «Дисциплинарная власть, – писал Миллер, – конститутивно мобилизует тактику деликатности: это власть полиции, которая никогда не выдает себя за таковую, но либо невидима, либо видима лишь под прикрытием других, более благородных или просто более нейтральных намерений (образовать, лечить, производить, защищать)». Таким образом, книга Миллера опровергала критические восхваления романа как по своей сути эмансипирующего. (Действительно, «Роман и полиция» разоблачили эти восхваления как «поддерживающие хитрость [романа]».) В противовес этой «гипотезе подрывной деятельности» Миллер призвал обратить внимание на способность романа эффективно создавать субъекты, его способность формировать «субъект, привыкший к психическим перемещениям, эвакуациям, реинвестициям в социальный порядок, чья тотализирущая сила циркулирует тем легче, чем она распыляется». В «Анальной веревке» (1990), его определяющей интерпретации фильма Альфреда Хичкока «Веревка» 1948 года, и в его последующих книгах «Вывести Ролана Барта» (1992) и «Место для нас: эссе о бродвейском мюзикле» (1998) Миллер обратился к более явно гей-тематическим произведениям, хотя и настаивал на важности подразумеваемого в репрезентациях и отрицаниях гомосексуальности в мейнстримной культуре. «Анальная веревка» рассматривала, среди прочего, роль коннотации в таких репрезентациях и отрицаниях. Опровергая отказ кинокритиков признать гомосексуальность героев Хичкока (вдохновленных Леопольдом и Лоебом), Миллер утверждал, что знаменитая техника, которая была исключительным и навязчивым объектом внимания кинокритиков, была обусловлена и неотделима от угрозы, исходящей от гомосексуальной мужской сексуальности. Как и в более поздних эссе Миллера о гомосексуальности и голливудском кино «Визуальное удовольствие в 1959 году» (1997) и «Об универсальности горы Брокбек» (2007), «Анальная веревка» утверждала, что эта угроза не была маргинальной, а скорее «центральной» для создания и поддержания гетеросексуальной идентичности. Критическая реакция на «Веревку», как и на «Внезапно, прошлое лето» и «Гору Брокбек», позволила Миллеру обнаружить «гомосексуальный шкаф, построенный для гетеросексуального использования, для удовлетворения, другими словами, гомосексуальной фантазии, которую мы должны понимать не как своеобразную выдумку гомосексуального мужского мозга, а как общую, даже центральную мечту нормального мира» («Визуальное удовольствие в 1959 году»). «Открыто автобиографичный» и программно «романистичный» «Возвращение Ролана Барта» ответил на эту фантазию своей собственной фантазией. Миллер писал, что «он заинтересовался тем, что Барт или любой другой мужчина был геем», только потому, что «такая информация открывала фантазию о возможности облегчить эротический пессимизм, создавая с ним, против него, сексуальность, которая стала «нашей». Таким образом, дань Миллера Барту предвосхитила «Место для нас» в своем желании и решимости разработать, не романтизируя, «гей-сообщество». Действие разворачивается в трех различных общих пространствах, которые также были «скрытыми местами» – названных в названиях глав, «В подвале», «В баре» и «На Бродвее» – исследование Миллером бродвейского мюзикла еще больше усложнило теорию шкафа как «Открытого секрета», которую Миллер впервые выдвинул в «Романе и полиции» и продолжил развивать в «Выведении Ролана Барта». «Место для нас» разделило с «Романом и полицией» подозрение к эмансипационным повествованиям и отказ «Выведения Ролана Барта» от политики «гомосексуального признания». Путь, который Миллер проследил в «Месте для нас», от семейного подвала до Бродвея, таким образом, повлек за собой значительные потери, а также приобретения. Против упрощенных ассимиляционистских убеждений Миллер утверждал, что «появление гомосексуалов на бродвейской сцене – даже тех, кто дружелюбно относится к нашему типу – работает против признания гомосексуального желания, которое распространяется на «другие» субъекты, объекты, отношения, по всей [мюзикл] форме. Действительно, применяя обратную логику, «Джипси» и ее скрытые собратья теперь могут казаться дающими гораздо более полное представление об этом желании, чем все, что мы можем ожидать от контр-традиции гомосексуального признания. В конце концов, кто, увидев шкаф в действии на мюзикльной сцене, тем более мы сами, не заметил бы эту двойную операцию: не только «скрытие» гомосексуального желания, но и проявление по всем ландшафтам обширной сети скрытых мест – назовем их латентностью – якобы готовых для этой цели? Воспринимать шкаф всегда означало также воспринимать множество условий, при которых скрытие было возможно, видеть, даже когда это отрицалось, гомосексуальную предрасположенность мира. Без сомнения, мы любим «Клетку сумасшедших» [aux folles] и ее скудное потомство еще меньше за то, что они заставляют нас признать, к нашему замешательству, как сильно нам не хватает этого возвышенного видения, хотя, возможно, это была единственная правда, которую когда-либо говорила ложь шкафа». Вернувшись к Остин в «Отношение Остин» (1995) и особенно «Джейн Остин, или секрет стиля» (2003), Миллер оставался заинтересован в возможностях, предоставляемых стиранием. Отметив, что «реализм ее произведений не позволяет никому вроде Джейн Остин появляться в них», Миллер утверждал, что всеведущий, лишенный тела и широко восхваляемый (успешный) рассказчик появляется, чтобы компенсировать, хотя бы частично, угнетение незамужней (и следовательно, «неудачной») автора «брачным императивом»: «За славой стиля, намеренно лишенного содержания, скрывается бесчестие субъекта, чья социальная реализация безнадежно недостаточна, как за аисторической беспристрастностью стиля скрывается исторический тупик того, чье социальное представление удваивается как социальное унижение». «Во всяком случае, – писал Миллер позже в «Джейн Остин», – стыд всегда был зашифрованным альтер эго стиля – его альтернативной формой как эго, а стиль – неустанным трудом по управлению и маскировке этого шифрования». Вопросы стиля и его связи со стыдом также были в центре следующей объемной работы Миллера, эссе о «8½» Федерико Феллини. Представленное как ответ на жалобы критиков на то, что Феллини (как и его режиссерский герой) «ничего не говорит» – жалобы, то есть, на «самолюбование» автора и отсутствие содержания и понятной «социальной вовлеченности» – «8½» Миллера утверждало, что фильм очерчивает «два пути»: «В одном направлении идет человек, отмеченный своим страхом перед недостатком бытия и смысла; в другом – стиль, который никогда не признает, кроме как для разрушения, никакого порядка, кроме своего собственного, к которому он должен быть достаточным. В человеке содержание незрелое, недостаточно для желаемой формы; это тормозит все. В стиле содержание теряет любую такую силу давления, растворяясь в игре движения и света; знаки бесчестия, чувства стыда, поведение смущения – внезапно они не имеют большего значения, чем правила школьницы на Диком Западе или законы нации в иностранном посольстве». Эти два пути, по словам Миллера, «составляли основу для социальной вовлеченности…»