Эразм Дарвин: Старший брат Чарльза и его жизнь.

Введение

Эразм Алви Дарвин (29 декабря 1804 – 26 августа 1881), прозванный Эрасом или Расом, был старшим братом Чарльза Дарвина, родившимся на пять лет раньше его. Они росли в семейном доме The Mount House в Шрусбери, Шропшир, Англия. Он был единственным сыном, помимо Чарльза, четвёртым из шести детей Сюзанны (в девичестве Уэджвуд) и Роберта Дарвина, а также внуком Эразма Дарвина и Джосии Уэджвуда, представителей семьи, исповедовавшей унитарианство. Он состоял в полусекретном обществе Кембриджских Апостолов – дискуссионном клубе, в основном предназначенном для самых одаренных студентов.

Образование

Он получил образование в Шрусберийской школе между 1815 и 1822 годами в качестве пансионера, и будучи болезненным и усидчивым мальчиком, он больше интересовался книгами и растениями, чем друзьями. Его мать умерла в 1817 году, и в сентябре 1818 года к нему в школу присоединился брат Чарльз. Дарвину наскучила классическая программа, и он увлекся химией, а Чарльз стал его помощником. У них дома был оборудован в качестве лаборатории садовый сарай. В 1822 году Эразм поступил на медицинский курс в Крайст-колледж, Кембридж, где изучал химию под руководством профессора Джеймса Камминга. Когда в 1825 году пришло время для годичной практики в больнице, он отправился в Эдинбургский университет, сопровождая своего младшего брата, который только начинал там изучать медицину. Они планировали заранее, Эразм думал: "Нам будет очень приятно быть вместе, мы будем чувствовать себя максимально комфортно", прибыв в Эдинбург заранее, чтобы наладить контакты со старыми друзьями семьи в кругах вигов, и таким образом "мы оба сможем читать не покладая рук". Эразм записался на занятия к Джону Лизарсу, "обаятельному" и уважаемому хирургу, находившемуся на другой стороне площади Хирургов от его главного соперника, блистательного Роберта Нокса, который два года спустя оказался вовлечен в дело похитителей тел Бурка и Хейра. Ближе к концу марта Эразм закончил практику в больнице, оставив Чарльза, и поступил в лондонскую школу анатомии. К 1828 году Эразм был готов к экзамену на степень бакалавра медицины в Кембриджском университете, и в начале нового года его в Кембридж сопровождал брат Чарльз, который отказался от медицинской карьеры и начал курс для получения священного сана. Летом того же года он совершил тур по континентальной Европе, посетив Мюнхен, Милан и Вену, а по возвращении домой на рождественские каникулы он и Чарльз посетили Лондон, осмотрев научные учреждения.

Выход на пенсию

Летом 1829 года он оставил медицину, поскольку его отец, доктор Роберт Уоринг Дарвин, считал, что "хрупкое телосложение" Эразма не выдержит карьеры, "требующей, в случае успеха, огромного напряжения сил и ума", и решил обеспечить ему пенсию. Эрас был "очень согласен" выйти на пенсию в 26 лет и планировал жить в Лондоне с "воздушным матрасом в своей комнате", чтобы приезжающий Чарльз мог останавливаться у него. Братья посетили Бирмингемский музыкальный фестиваль, который Чарльз описал как "великолепнейшее" впечатление. В то Рождество Чарльз навестил Эраса в Лондоне на три недели, воспользовавшись воздушным матрасом, а затем снова на Пасху 1831 года перед поездкой к "геологам" в Уэльс, но поскольку Эразм отсутствовал в городе, когда появилась возможность присоединиться к плаванию на "Бигле", Чарльз снял жилье в Лондоне для подготовки. Отправление было отложено, и Эразм посетил Плимут на несколько дней, чтобы Чарльз показал ему HMS Beagle. Он все еще находился на борту утром 10 декабря, чтобы попрощаться непосредственно перед отплытием. В 1833 году Эразм был близок с Фанни Уэджвуд, женой Хенсли Уэджвуда (которую в семье называли Фанни Хенсли, поскольку в семье было так много женщин по имени Фанни), а также с Эммой Уэджвуд, как отметила его сестра Кэтрин в письме их брату Чарльзу Дарвину во время его длительного путешествия на "Бигле": "Он, кажется, влюблен в Фанни Хенсли больше, чем когда-либо, и почти живет в Клэпхеме. Папа давно обеспокоен последствиями и ожидает увидеть что-то в газетах. Я думаю, что настоящая опасность заключается в Эмме Уэджвуд, в которую, как я подозреваю, мистер Эразм влюблен больше, чем кажется, или, возможно, чем он сам осознает. Эразм, возможно, также сделал предложение Эмме Уэджвуд в этот период. Позже Эмма вышла замуж за Чарльза, став Эммой Дарвин.

Гарриет Мартино

В мае 1834 года Чарльз получил письмо от своих сестер, в котором они рекомендовали ему брошюры «Законы о бедных и нищие», иллюстрированные Гарриет Мартино, ярой и независимой литературной виги, и сообщали, что «Эразм знаком с ней и очень ее ценит, и все читают ее небольшие книги, и если у вас будет свободный час, вы можете их прочесть, а потом выбросить за борт, чтобы они не занимали драгоценное место». В октябре 1836 года, после возвращения Чарльза из путешествия, он остановился у своего брата в оживленном Лондоне, где Эразм наслаждался литературным досугом, его неделя была наполнена интеллектуальными обедами, а дни он проводил с мисс Мартино. Их отец беспокоился, что ее радикальные взгляды делают ее неподходящей кандидатурой в жены и могут оказать плохое влияние на его сыновей. Чарльз писал: «Эразм только что вернулся от поездки с мисс Мартино. Наша единственная защита от столь восхитительной свекрови – в том, что она заставляет его слишком много работать. Он начинает понимать (как он выразился), что он не будет лучше ее «негра». – Представьте себе бедного Эразма, негра у такой философской и энергичной дамы. – Каким бледным и несчастным он будет выглядеть. – Она уже упрекает его в праздности. – Она собирается однажды объяснить ему свои взгляды на брак. – Полное равенство прав – часть ее учения. Я сильно сомневаюсь, что это будет так на практике. Мы должны молиться за нашего бедного «негра». В декабре Чарльз навестил Мартино и заметил: «Она была очень приятна и сумела поговорить о невероятном количестве тем, учитывая ограниченное время. Я был удивлен, обнаружив, что она не так уж и некрасива, но, по-видимому, она поглощена своими проектами, своими мыслями и своими способностями. Эразм смягчил это, утверждая, что на нее не следует смотреть как на женщину». Эрас имел космополитический круг друзей, включая Мартино и своего родственника Хенсли Уэджвуда, и устраивал камерные обеды с такими гостями, как Чарльз Лайелл, Чарльз Бэббидж и Томас Карлейль. Радикальная и оппозиционная «инакомыслие было нормой». Весной 1837 года Чарльз переехал в соседнее жилье, чтобы иметь возможность легко навещать Эраса и посещать его обеды. В апреле 1838 года Чарльз рассказал своей старшей сестре Сьюзен, что видел, как весной того же года впервые выпустили носорога из зоопарка, который «брыкался и вставал на дыбы» и галопировал от радости. Затем он передал сплетню о том, что мисс Мартино в последнее время была «такой же игривой, как носорог. – Эразм был с ней днем, утром и ночью: если бы ее характер не был таким же надежным, как гора в полярных регионах, она бы его, конечно, потеряла. – Лайелл заходил туда на днях, и на столе стояла красивая роза, и она спокойно показал ее ему и сказала: «Эразмус Дарвин подарил мне ее». – Как хорошо, что она не красавица, иначе я бы испугался: она удивительная женщина». Перед свадьбой в начале 1839 года Чарльз переехал на Гауэр-стрит в Лондоне, поразив Эразма количеством своего багажа. Летом того же года здоровье Мартино ухудшилось во время визита на континент, и, опасаясь опухоли, она ушла в уединенное жилье в Тайнмауте, недалеко от своего брата. Она и Эразм поддерживали хорошие отношения, переписываясь друг с другом. Круг общения Эразма распался, а он «[Эрас] со множеством стонов придерживается опиума». (Опиум был распространенным лекарством в то время.)

In May 1834 Charles got a letter from his sisters recommending Poor Laws and Paupers Illustrated in pamphlet sized parts by the fiercely independent literary Whig Harriet Martineau, and telling him that "Erasmus knows her & is a very great admirer & every body reads her little books & if you have a dull hour you can, and then throw them overboard, that they may not take up your precious room". In October 1836 after Charles returned from the voyage he stayed with his brother in a bustling London, where Erasmus enjoyed a life of literary leisure, his week revolving around intellectual dinner parties, spending his days with Miss Martineau. Their father was concerned that her radicalism made her unsuitable as a daughter in law, and possibly a bad influence on his boys. Charles wrote that "Erasmus is just returned from driving out Miss Martineau.— Our only protection from so admirable a sister in law is in her working him too hard. He begins to perceive, (to use his own expression) he shall be not much better than her 'nigger'.— Imagine poor Erasmus a nigger to so philosophical & energetic a lady.— How pale & woe begone he will look.— She already takes him to task about his idleness— She is going some day to explain to him her notions about marriage— Perfect equality of rights is part of her doctrine. I much doubt whether it will be equality in practice. We must pray for our poor 'nigger'." In December Charles called on Martineau and remarked that "She was very agreeable and managed to talk on a most wonderful number of subjects, considering the limited time. I was astonished to find how little ugly she is, but as it appears to me, she is overwhelmed with her own projects, her own thoughts and own abilities. Erasmus palliated all this, by maintaining one ought not to look at her as a woman." Eras had a cosmopolitan circle of friends including Martineau and his relative Hensleigh Wedgwood, and arranged intimate dinner parties with guests such as Charles Lyell, Charles Babbage and Thomas Carlyle. Radical and dissenting "heterodoxy was the norm". In the Spring of 1837 Charles moved to nearby lodgings where he could readily visit and attend Eras's dinner parties. In April 1838 Charles told his older sister Susan that he had seen the rhinoceros in the zoo let out for the first time that spring, "kicking & rearing" and galloping for joy. He then passed on the gossip that Miss Martineau had been "as frisky lately [as] the Rhinoceros.— Erasmus has been with her noon, morning, and night:—if her character was not as secure, as a mountain in the polar regions she certainly would loose it.— Lyell called there the other day & there was a beautiful rose on the table, & she coolly showed it to him & said “Erasmus Darwin” gave me that.— How fortunate it is, she is so very plain; otherwise I should be frightened: She is a wonderful woman". Before marrying at the start of 1839 Charles moved to Gower Street, London, astounding Erasmus with the amount of his luggage. In the summer of that year Martineau's health broke down during a visit to the Continent and, fearing a tumour she retired to solitary lodgings in Tynemouth near her brother. She and Erasmus remained on good terms, writing to each other. Erasmus's social circle drifted apart, while "[Eras] sticks to his opium with many groans". (Opium was a common medicine at this time.)

"Дядя Рас"

Хотя болезнь Чарльза Дарвина сделала его все более замкнутым после переезда в Даун, он все еще навещал Эразма как одного из своих родственников и друзей, предоставлявших ему убежище и поддержку. Одним из таких случаев стала Великая выставка 1851 года, когда семья приехала в Лондон и остановилась у «дяди Раса». К 1852 году Эразм окончательно стал холостяком, апатичным и меланхоличным, живя в одиночестве, за исключением слуг, но на вечеринках его «остроумие» располагало к нему всех. Этим летом он гостил в Доун-хаусе с семьей и доставлял радость своим племянникам и племянницам, которых он очень любил, и которые обожали его. Он играл с ними, вставая на руки и колени и становясь их товарищем по играм. Когда в конце 1859 года, после публикации «О происхождении видов», началась реакция на теорию Дарвина, Эразм назвал ее «самой интересной книгой, которую я когда-либо читал», и отправил экземпляр своей старой возлюбленной Гарриет Мартино, которая в 58 лет по-прежнему писала рецензии из своего дома в Озерном крае. В 1863 году он входил в совет аболиционистского Этнологического общества Лондона, которое во время Гражданской войны в Америке вело дебаты с отколовшимся прорабовладельческим Антропологическим обществом. Фрэнсис Гальтон, увлекшись спиритизмом, организовал сеанс в январе 1874 года в доме Эразма, на котором присутствовали Чарльз, Хенсли Уэджвуд и Томас Хаксли. Сын Чарльза Джордж нанял медиума Чарльза Уильямса, и они сидели за столом в темноте, хотя Чарльз ушел отдохнуть и пропустил представление. Сеанс «захватил дух» звоном колокола, порывами ветра, прыгающим подсвечником и столом, поднимавшимся над головами. Гальтон посчитал это «хорошим сеансом», а Эразм увлекся «фотографиями духов», но Чарльз оставался убежденным, что это «все мистификация», что было доказано Хаксли и Джорджем на втором сеансе. Осенью 1880 года здоровье Эразма ухудшилось, он страдал от последствий возраста и опиума, испытывал постоянную боль и едва мог покидать дом. В сентябре 1880 года Чарльз остановился у Эразма, пока его портрет писал Джон Коллиер. Вскоре после этого Эразм тяжело заболел и тихо скончался 26 августа. Эмма Дарвин сообщила об этом Чарльзу, который заметил, что видел, как Эразм медленно умирает «многие годы», не был «счастливым человеком», но всегда оставался добросердечным, рассудительным и любящим. Похороны в Дауне 1 сентября проводил их кузен Джон Аллен Уэджвуд, которому тогда было 85 лет, и который был свидетелем на свадьбе Чарльза и Эммы. Чарльз, выглядевший «старым и больным» в длинном черном погребальном плаще, был воплощением «печального раздумья», когда гроб опускали в могилу. На мраморной плите были выгравированы слова Томаса Карлейля: «один из самых искренних, правдивых и скромных людей». Он похоронен на кладбище церкви Святой Марии Девы, Даун, Кент.

While Charles Darwin's illness made him increasingly reclusive after his move to Downe, he would still visit Erasmus as one of his relatives and friends who provided safe havens. One such occasion was the Great Exhibition in 1851 when the family came to London and stayed with "Uncle Ras". By 1852 Erasmus had become a confirmed bachelor, languid and melancholic, living alone except for servants, but at parties his "playful wit" made him the universal solvent. That summer he stayed at Down House with the family, and delighted his nephews and nieces whom he loved dearly, and who adored him. He romped with them, getting down on his hands and knees and becoming their playmate. As the reaction to Darwin's theory began following publication of On the Origin of Species at the end of 1859, Erasmus thought it "the most interesting book I have ever read", and sent a copy to his old flame Harriet Martineau who at 58 was still reviewing from her home in the Lake District. In 1863 he was on the Council of the abolitionist Ethnological Society of London which at the time of the American Civil War was engaged in debate with the breakaway pro slavery Anthropological Society. Francis Galton, having caught the fad for Spiritualism, arranged a séance in January 1874 at Erasmus's house with those attending including Charles, Hensleigh Wedgwood and Thomas Huxley. Charles's son George hired the medium Charles Williams, and they sat round the table in the dark, though Charles left to lie down, missing the show. It "took away all their breaths" with a ringing bell, rushing wind, jumping candlestick and the table rising up above their heads. Galton thought it a "good séance" and Erasmus dabbled in "spirit photographs", but Charles remained convinced that it was "all imposture", as Huxley and George proved at a second séance. By the autumn of 1880 Erasmus was in poorly health, suffering from the effects of time and opium, in constant pain and scarcely able to leave home. In September 1880 Charles stayed with Erasmus while his portrait was painted by John Collier. Shortly afterwards, Erasmus became gravely ill and died quietly on 26 August. Emma Darwin broke the news to Charles, who commented that he had seen Erasmus dying slowly "for many years", not "a happy man" but always kindhearted, clearheaded and affectionate. The funeral at Downe on 1 September was taken by their cousin John Allen Wedgwood, now 85, who had officiated at the wedding of Charles and Emma. Charles, looking "old and ill" in a long black funeral cloak, was a picture of "sad reverie" as the coffin was lowered. A marble slab was arranged, with words by Thomas Carlyle: "one of the sincerest, truest and most modest of men". He is buried in St Mary the Virgin Churchyard, Downe, Kent.