Дмитрий Мережковский: Жизнь и Творчество Русского Писателя

Введение

Русский писатель, его брат, русский биолог Дмитрий Сергеевич Мережковский (; 14 августа 1866 [ст. ст. 2 августа 1866] – 9 декабря 1941) был русским романистом, поэтом, религиозным мыслителем и литературным критиком. Ключевая фигура Серебряного века русской поэзии, считавшийся одним из основателей символизма, Мережковский – вместе со своей женой, поэтессой Зинаидой Гиппиус – дважды был вынужден отправиться в политическую ссылку. Во время второй ссылки (1918–1941) он продолжал публиковать успешные романы и завоевал признание как критик Советского Союза. Известный как самопровозглашённый религиозный пророк со своим собственным взглядом на апокалиптическое христианство, а также как автор философско-исторических романов, сочетавших в себе пылкий идеализм и литературные новшества, Мережковский девять раз был номинирован на Нобелевскую премию по литературе, к которой он был ближе всего в 1933 году. Однако из-за его связей с нацистами он был практически забыт после Второй мировой войны.

Биография

Дмитрий Сергеевич Мережковский родился 14 августа 1866 года (по старому стилю – 2 августа 1866 года) в Санкт-Петербурге, шестым сыном в семье. Его отец, Сергей Иванович Мережковский, служил старшим чиновником в кабинетах нескольких российских губернаторов (в том числе у И. Д. Тализина в Оренбурге), прежде чем поступить на службу в канцелярию императора Александра II в качестве тайного советника. Его мать, Варвара Васильевна Мережковская (урождённая Чеснокова), была дочерью высокопоставленного чиновника петербургской полиции. Увлечённая искусством и литературой, она осталась в памяти Дмитрия Мережковского как путеводная звезда его довольно одинокого детства, несмотря на то, что вокруг было пятеро братьев и три сестры. На протяжении всей жизни Мережковский испытывал привязанность лишь к трём людям, и его мать, которую биограф Юрий Зобнин описывал как женщину "редкой красоты и ангельского нрава", была первой и самой важной из них.

Ранние годы

Дмитрий Мережковский провел свои ранние годы на Елагином острове в Санкт-Петербурге, в коттедже, напоминавшем дворец, который служил семье летней дачей. В городе семья занимала старый дом, выходивший на Летний сад, недалеко от Прачечного моста. Мережковские также владели крупным имением в Крыму, у дороги, ведущей к водопаду Учан-Су. «Прекрасный дворец Ореанда, ныне в руинах, навсегда останется в моей памяти. Белые мраморные пилоны на фоне синего моря – для меня это вечный символ Древней Греции», – написал он спустя годы. Сергей Мережковский, несмотря на состоятельность, вел аскетичный образ жизни, содержа дом «скромно и экономно». Он считал это также «моральной профилактикой» для своих детей, полагая, что стремление к роскоши и расточительство – два смертных греха. Родители много путешествовали, и старая немецкая экономка Амалия Христиановна проводила много времени с детьми, развлекая их русскими сказками и библейскими историями. Именно её рассказы о жизни святых помогли Дмитрию развить в раннем возрасте горячие религиозные чувства. В 1876 году Дмитрий Мережковский поступил в элитную гимназию – Третью классическую гимназию Санкт-Петербурга. Годы, проведенные там, он позже описал одним словом – «мучительными», вспоминая лишь одного учителя как порядочного человека – «Кесслера, латиниста; возможно, он и не был особенно доброжелательным, но по крайней мере, у него был добрый взгляд». В тринадцать лет Дмитрий начал писать стихи, во многом под влиянием «Бахчисарайского фонтана» Пушкина, как он позже вспоминал. Он настолько увлекся произведениями Мольера, что создал в гимназии «Мольеровский кружок». У кружка не было никакой политической повестки, но он все же вызвал интерес у тайной полиции. Все его члены были вызваны по одному в штаб-квартиру Третьего отделения у Полицейского моста для допроса. Считается, что лишь усилия Сергея Мережковского предотвратили исключение сына из школы. Совершенно иным было знакомство юного Мережковского с другим выдающимся писателем, Фёдором Достоевским, вновь организованное его влиятельным отцом. Когда мальчик начал читать свои произведения, нервничая до заикания, знаменитый романист слушал его с нетерпением, а затем сказал: «Бедный, очень бедный. Чтобы хорошо писать, нужно страдать. Страдать!» – «О нет, я бы предпочёл, чтобы он либо страдал, либо хорошо писал!», – воскликнул потрясенный отец. Мальчик покинул дом Достоевского глубоко разочарованным вердиктом великого писателя. Осенью 1882 года Мережковский посетил одно из первых публичных чтений Семена Надсона и, глубоко впечатлившись, написал ему письмо. Вскоре Надсон стал самым близким другом Мережковского – фактически, единственным, помимо матери. Позднее исследователи предполагали, что между этими двумя молодыми людьми существовала какая-то тайна, связанная с «смертельной болезнью, страхом смерти и тоской по вере как противоядию от этого страха». Надсон умер в 1887 году, Варвара Васильевна – два года спустя; чувствуя, что потерял всё, что имел в этом мире, Мережковский погрузился в глубокую депрессию. В январе 1883 года «Отечественные записки» опубликовали ещё два стихотворения Мережковского. «Са́кья Муни», наиболее известное из его ранних произведений, вошло в популярные сборники стихов того времени и сделало автора почти знаменитым. К 1896 году Мережковский был признан «известным поэтом» в энциклопедическом словаре Брокгауза и Эфрона. Спустя годы, обретши славу как романист, он испытывал смущение из-за своей поэзии и, составляя своё первое Полное собрание сочинений в конце 1900-х годов, сократил поэтический раздел до нескольких произведений.

Dmitry Merezhkovsky spent his early years on the Yelagin Island in Saint Petersburg, in a palace like cottage which served as a summer dacha for the family. In the city the family occupied an old house facing the Summer Gardens, near Prachechny Bridge. The Merezhkovskys also owned a large estate in Crimea, by a road leading to the Uchan Su waterfall. "Fabulous Oreanda palace, now in ruins, will stay with me forever. White marble pylons against the blue sea for me it's a timeless symbol of Ancient Greece," he wrote years later. Sergey Merezhkovsky, although a man of means, led an ascetic life, keeping his household 'lean and thrifty'. He saw this also as 'moral prophylactics' for his children, regarding luxury seeking and reckless spending as the two deadliest sins. The parents traveled a lot, and an old German housekeeper Amalia Khristianovna spent much time with the children, amusing them with Russian fairytales and Biblical stories. It was her recounting of saints' lives that helped Dmitry to develop fervent religious feelings in his early teens. In 1876 Dmitry Merezhkovsky joined an elite grammar school, the St. Petersburg Third Classic Gymnasium. Years spent there he described later by one word, "murderous", remembering just one teacher as a decent person – "Kessler the Latinist; well meaning he surely never was, but at least had a kindly look." At thirteen Dmitry started writing poetry, rather in the vein of Pushkin's "Bakhchisarai Fountain" as he later remembered. He became fascinated with the works of Molière to such an extent as to form a Molière Circle in the Gymnasium. The group had nothing political on its agenda, but still made the secret police interested. All of its members were summoned one by one to the Third Department's headquarters by the Politzeisky Bridge to be questioned. It is believed that only Sergey Merezhkovsky's efforts prevented his son from being expelled from the school. Somewhat different was young Merezhkovsky's encounter with another luminary, Fyodor Dostoyevsky, staged by his well connected father again. As the boy started reciting his work, nervous to the point of stuttering, the famous novelist listened rather impatiently, then said: "Poor, very poor. To write well, one has to suffer. Suffer!" – "Oh no, I'd rather he won't – either suffer, or write well! ", the appalled father exclaimed. The boy left Dostoyevsky's house much frustrated by the great man's verdict. In Autumn 1882 Merezhkovsky attended one of the first of Semyon Nadson's public readings and, deeply impressed, wrote him a letter. Soon Nadson became Merezhkovsky's closest friend – in fact, the only one, apart from his mother. Later researchers suggested there was some mystery shared by the two young men, something to do with "fatal illness, fear of death and longing for faith as an antidote to such fear." Nadson died in 1887, Varvara Vasilyevna two years later; feeling that he's lost everything he'd ever had in this world, Merezhkovsky submerged into deep depression. In January 1883 Otechestvennye Zapiski published two more of Merezhkovsky's poems. "Sakya Muni", the best known of his earlier works, entered popular poetry recital compilations of the time and made the author almost famous. By 1896 Merezhkovsky was rated as "a well known poet" by the Brockhaus and Efron Encyclopedic Dictionary. Years later, having gained fame as a novelist, he felt embarrassed by his poetry and, while compiling his first Complete series in the late 1900s, cut the poetry section down to several pieces.

Университетские годы

В 1884–1889 годах Мережковский изучал историю и филологию в Санкт-Петербургском университете, где защитил диссертацию о Монтене. Он овладел несколькими иностранными языками и проявил живой интерес к французской литературе, философии позитивизма, теориям Джона Стюарта Милля и Чарльза Дарвина. Тем не менее, студенческие годы не приносили ему радости. «Университет не дал мне ничего больше, чем гимназия. У меня никогда не было ни настоящей семьи, ни полноценного образования», – писал он в своей автобиографии 1913 года. В 1884 году Мережковский (вместе с Надсоном) вступил в Санкт-Петербургское литературное общество по рекомендации Алексея Плещеева. Тот познакомил молодого поэта с семьей Карла Давыдова, руководителя Санкт-Петербургской консерватории. Его жена, Анна Аркадьевна, стала издателем Мережковского в 1890-х годах, а их дочь Юлия – его первой (сильной, хотя и мимолетной) романтической привязанностью. В кругу Давыдова Мережковский общался с известными литературными деятелями того времени – Иваном Гончаровым, Аполлоном Майковым, Яковом Полонским, а также с Николаем Михайловским и Глебом Успенским, двумя видными народниками, которых он впоследствии считал своими первыми настоящими учителями. Под руководством последнего Мережковский, еще будучи студентом, совершил обширное путешествие по российским провинциям, где встретил множество людей, в том числе лидеров религиозных сект. Он некоторое время жил в деревне Чудово, где обитал Успенский, и оба они проводили долгие бессонные ночи, обсуждая вопросы о «религиозном смысле жизни», «космическом мироощущении простого человека» и «силе земли». В то время он серьезно рассматривал возможность покинуть столицу и поселиться в глухой провинции, чтобы стать учителем. В начале 1888 года Мережковский окончил университет и отправился в тур по южной России, начав с Одессы. В Боржоми он встретил девятнадцатилетнюю поэтессу Зинаиду Гиппиус. Они полюбили друг друга и 18 января 1889 года поженились в Тифлисе, образовав, пожалуй, самую плодотворную и влиятельную пару в истории русской литературы. Вскоре супруги переехали в новый дом в Санкт-Петербурге, который был свадебным подарком от матери Мережковского.

In 1884–1889 Merezhkovsky studied history and philology at the University of Saint Petersburg where his PhD was on Montaigne. He learned several foreign languages and developed strong interest in the French literature, the philosophy of positivism, theories of John Stuart Mill and Charles Darwin. Still, his student years were joyless. "University gave me no more than a Gymnasium did. I've never had proper – either family, or education," he wrote in his 1913 autobiography. In 1884 Merezhkovsky (along with Nadson) joined the Saint Petersburg's Literary Society, on Aleksey Pleshcheyev's recommendation. The latter introduced the young poet to the family of Karl Davydov, head of the Saint Petersburg Conservatory. His wife Anna Arkadyevna became Merezhkovsky's publisher in the 1890s, their daughter Julia – his first (strong, even if fleeting) romantic interest. In Davydov's circle Merezhkovsky mixed with well established literary figures of the time – Ivan Goncharov, Apollon Maykov, Yakov Polonsky, but also Nikolay Mikhaylovsky and Gleb Uspensky, two prominent narodniks whom he regarded later as his first real teachers. It was under the guidance of the latter that Merezhkovsky, while still a university student, embarked upon an extensive journey through the Russian provinces where he met many people, notably religious cult leaders. He stayed for some time in Chudovo village where Uspensky lived, and both men spent many sleepless nights discussing things like "life's religious meaning," "a common man's cosmic vision" and "the power of the land." At the time he was seriously considering leaving the capital to settle down in some far out country place and become a teacher. In the early 1888 Merezhkovsky graduated from the University and embarked upon a tour through southern Russia, starting in Odessa. In Borjomi he met 19 year old poet Zinaida Gippius. The two fell in love and on January 18, 1889, married in Tiflis, making arguably the most prolific and influential couple in the history of Russian literature. Soon husband and wife moved into their new Saint Petersburg house, Merezkovsky's mother's wedding present.

Конец 1880-х - начало 1890-х годов

Крупный литературный дебют Мережковского состоялся с публикацией «Поэм» (1883–1888). Она привлекла к автору наиболее благоприятное внимание критиков, но даже в сочетании с поэтическим эпосом «Протопоп Аввакум», выпущенным в том же году, не смогла решить финансовые проблемы молодой семьи. Гиппиус стала плодовитой писательницей, с такой легкостью создавая романы и повести, что позже ей было трудно вспомнить их названия. Время от времени Сергей Мережковский оказывал им финансовую поддержку, что помогало супругам сводить концы с концами. Потеряв к этому времени интерес к поэзии, Дмитрий Мережковский развил сильную склонность к греческой драме и опубликовал переводы Эсхила, Софокла и Еврипида в «Вестнике Европы». Эти переводы с древнегреческого, включая его более позднюю работу «Дафнис и Хлоя» (проза, 1896), хотя в значительной степени были проигнорированы современными критиками, позже стали рассматриваться как «гордость русской школы классического перевода», согласно биографу Юрию Зобнину. В конце 1880-х годов Мережковский дебютировал как литературный критик с эссе об Антоне Чехове под названием «Новорожденный талант, сталкивающийся с тем же старым вопросом», опубликованном в «Северном Вестнике». Увидев в прозе своего героя «семена иррациональной, альтернативной истины», Мережковский непреднамеренно положил конец своей дружбе с Михайловским и позабавил Чехова, который в письме Плещееву упомянул «тревожное отсутствие простоты» как главный недостаток статьи. Мережковский продолжил в том же духе и таким образом изобрел (в ретроспективе) совершенно новый жанр философского эссе как форму критического тезиса, невиданного ранее в русской литературе. Биографические работы Мережковского о Пушкине, Достоевском, Гончарове, Майкове, Короленко, Плинии, Кальдероне возмутили современное литературное сообщество. Позже, собранные в томе под названием «Вечные спутники», эти очерки были признаны современными классиками, а их автор был назван «самым тонким и глубоким из русских литературных критиков конца XIX – начала XX века» литературным историком Аркадием Долининым. «Вечные спутники» стали настолько почитаемым произведением литературного искусства в начале 1910-х годов, что этот том был официально выбран в качестве почетного подарка для отличников, заканчивающих гимназию. В мае 1890 года Любовь Гуревич, новый редактор обновленного «Северного Вестника», превратила бывшее убежище народников в оживленный клуб для членов растущей экспериментальной литературной сцены, которую противники окрестили «декадентской». Там была опубликована новая драма Мережковского «Сильвио», за которой последовал перевод «Ворона» Эдгара Аллана По. Другие журналы также заинтересовались молодым автором: «Русская мысль» опубликовала его стихотворение «Вера» (позже включенное в сборник «Символы»), которое было воспринято как одно из ранних шедевров русского символизма, а его красочный мистицизм служил здоровым противоядием от «рефлексий» народников о социальной жизни. Брюсов «абсолютно влюбился в него», а Петр Перцов спустя годы признался: «Для моего молодого ума «Вера» Мережковского звучала намного лучше этого скучного и старомодного Пушкина». «Русская мысль» опубликовала «Семейную идиллию» (Семейная идиллия, 1890), а через год в «Северном Вестнике» появилась другая символическая поэма «Смерть» (Смерть). В 1891 году Мережковский и Гиппиус совершили первое путешествие в Европу, в основном останавливаясь в Италии и Франции; стихотворение «Конец века» (Konetz Veka), вдохновленное европейской поездкой, вышло два года спустя. По возвращении домой супруги некоторое время жили на даче Гуппиуса в Вышнем Волочке; именно там Мережковский начал работу над своим первым романом «Смерть богов. Юлиан Отступник». Год спустя роман был закончен, но к этому времени ситуация с «Северным Вестником» изменилась: возмущенный навязчивыми редакционными методами Акима Волынского, Мережковский разорвал связи с журналом, по крайней мере, временно. В конце 1891 года он опубликовал свой перевод «Антигоны» Софокла в «Вестнике Европы», часть «Фауста» Гёте (в «Русском обозрении») и «Ипполита» Еврипида (снова в «Вестнике Европы»). Последний вышел в 1893 году, после второй поездки пары в Европу, где они впервые встретились с Дмитрием Философовым. Яркие впечатления Мережковского от Греции и последовавший всплеск новых идей послужили основой для его второго романа. В октябре 1892 года лекция Мережковского «Причины упадка современной русской литературы и новые тенденции в ней» была впервые прочитана публично, а затем опубликована. Отвергая ярлык «декадента», автор утверждал, что все три «направления современного искусства» — «мистическая сущность, символический язык и импрессионизм» — можно проследить в произведениях Льва Толстого или Достоевского, следовательно, русский модернизм является продолжением классической традиции русской литературы. В сочетании со «Символами», лекция была широко принята как ранний манифест русского символизма. В 1893–1894 годах Мережковский опубликовал множество книг (в том числе пьесу «Буря утихла» и перевод «Царя Эдипа» Софокла), но деньги, полученные от этой работы, были скудными. Продолжая писать свой второй роман, он был вынужден соглашаться на любую работу, которую ему предлагали. В конце 1893 года Мережковские снова поселились в Санкт-Петербурге. Здесь они посещали Шекспировский кружок, «пятницы» Полонского и собрания Литературного фонда. Затем пара начала организовывать собственные литературные салоны, завсегдатаями которых стали Философов и Аким Волынский. Внезапно Мережковский узнал, что его дебютный роман все же будет опубликован в «Северном Вестнике». Он не подозревал, что это стало результатом бурного тайного романа Гиппиус с Акимом Волынским, одним из главных редакторов журнала.

Merezhkovsky's major literary debut came with the publication of Poems (1883–1888). It brought the author into the focus of the most favourable critical attention, but – even coupled with Protopop Avvacum, a poetry epic released the same year, could not solve the young family's financial problems. Helpfully, Gippius reinvented herself as a prolific fiction writer, producing novels and novelettes with such ease that she later struggled to remember their names. Sergey Merezhkovsky's occasional hand outs also helped the husband and wife to keep their meagre budget afloat. Having by this time lost interest in poetry, Dmitry Merezhkovsky developed a strong affinity to Greek drama and published translations of Aeschylus, Sophocles and Euripides in Vestnik Evropy. These translations from Ancient Greek, including his later work on Daphnis and Chloe (prose version, 1896), though largely overlooked by contemporary critics, later came to be regarded as "the pride of the Russian school of classical translation," according to biographer Yuri Zobnin. In the late 1880s Merezhkovsky debuted as a literary critic with an essay on Anton Chekhov entitled "A Newly born Talent Facing the Same Old Question" and published by Severny Vestnik. Having spotted in his subject's prose "the seeds of irrational, alternative truth," Merezhkovsky inadvertently put an end to his friendship with Mikhaylovsky and amused Chekhov who, in his letter to Pleshcheev, mentioned the "disturbing lack of simplicity" as the article's major fault. Merezhkovsky continued in the same vein and thus invented (in retrospect) the whole new genre of a philosophical essay as a form of critical thesis, something unheard of in Russian literature before. Merezhkovsky's biographical pieces on Pushkin, Dostoyevsky, Goncharov, Maykov, Korolenko, Pliny, Calderon scandalized the contemporary literary establishment. Later, compiled in a volume called The Eternal Companions, these essays were pronounced modern classics, their author praised as "the subtlest and the deepest of late XIX – early XX Russian literary critics" by literary historian Arkady Dolinin. The Eternal Companions became so revered a piece of literary art in the early 1910s that the volume was officially chosen as an honorary gift for excelling grammar school graduates. In May 1890 Liubov Gurevich, the new head of the revamped Severny Vestnik, turned a former narodnik's safe haven into the exciting club for members of the rising experimental literature scene, labeled "decadent" by detractors. Merezhkovsky's new drama Sylvio was published there, the translation of Edgar Allan Poe's The Raven followed suit. Other journals became interested in the young author too: Russkaya Mysl published his poem Vera (later included in his The Symbols compilation), hailed as one of the Russian Symbolism's early masterpieces, its colourful mysticism providing a healthy antidote to narodniks's "reflections" of the social life. Bryusov "absolutely fell in love with it," and Pyotr Pertsov years later admitted: "For my young mind Merezhkovsky's Vera sounded so much superior to this dull and old fashioned Pushkin". Russkaya Mysl released The Family Idyll (Semeynaya idillia, 1890), a year later another symbolic poem Death (Smert) appeared in Severny Vestnik. In 1891 Merezhkovsky and Gippius made their first journey to Europe, staying mostly in Italy and France; the poem End of the Century (Konetz Veka) inspired by the European trip, came out two years later. On their return home the couple stayed for a while in Guppius' dacha at Vyshny Volochyok; it was here that Merezhkovsky started working on his first novel, The Death of the Gods. Julian the Apostate. A year later it was finished, but by this time the situation with Severny Vestnik had changed: outraged by Akim Volynsky's intrusive editorial methods, Merezhkovsky severed ties with the magazine, at least for a while. In the late 1891 he published his translation of Sophocles' Antigone in Vestnik Evropy, part of Goethe's Faustus (in Russkoye Obozrenye) and Euripides' Hyppolite (in Vestnik Evropy again). The latter came out in 1893, after the couple's second trip to Europe where their first encounter with Dmitry Filosofov occurred. Merezhkovsky's vivid impressions of Greece and the subsequent spurt of the new ideas provided the foundation for his second novel. In October 1892 Merezhkovsky's lecture "The Causes of the Decline of the Contemporary Russian Literature and the New Trends in it" was first read in public, then came out in print. Brushing aside the 'decadent' tag, the author argued that all three "streaks of Modern art" — "Mystic essence, Symbolic language and Impressionism" — could be traced down to the works of Lev Tolstoy or Dostoyevsky, Russian Modernism, therefore, being a continuation of the Russian literature's classic tradition. Coupled with Symbols, the lecture was widely accepted as Russian symbolism's early manifest. In 1893–1894 Merezhkovsky published numerous books (the play The Storm is Over and the translation of Sophocles' Oedipus the King among them), but the money all this hard work brought were scant. Now writing his second novel, he had to accept whatever work was offered to him. In the late 1893 Merezhkovskys settled in Saint Petersburg again. Here they frequented the Shakespearean Circle, the Polonsky's Fridays and the Literary Fund gatherings. Then the pair started their own home salon with Filosofov and Akim Volynsky becoming habitués. All of a sudden Merezhkovsky found that his debut novel was to be published in Severny Vestnik after all. What he didn't realise was that this came as a result of a Gippius' tumultuous secret love affair with Akim Volynsky, one of this magazine's chiefs.

18951903 год

"Смерть богов", вышедшая в 1895 году (Северный Вестник, № 1–6), открыла трилогию "Христос и Антихрист" и в ретроспективе считается первым русским символистским романом. Скептики преобладали (большинство из них осуждали предполагаемую приверженность автора идеям Ницше), но сторонники были в восторге. "Роман, созданный для вечности", – удивлялся Брюсов. Пять лет спустя во Франции был опубликован "Юлиан Отступник", переведенный Зинаидой Васильевской. Именно Мережковские, отказавшиеся от сотрудничества с "Северным Вестником" за год до закрытия журнала в 1898 году (вместе с Минским и Сологубом), обеспечили, чтобы крупные литературные журналы закрыли перед ним двери и опубликовали (в 1900 году) под своим именем монографию "Леонардо да Винчи", написанную и составленную его противником. Скандал с плагиатом длился почти два года. Чувствуя себя нездоровым и проигнорированным, Мережковский в 1897 году всерьез рассматривал возможность навсегда покинуть страну, оставаясь дома лишь из-за нехватки денег. Почти три года второй роман, "Воскресение Богов. Леонардо да Винчи" (The Romance of Leonardo da Vinci – на английском и французском языках) оставался неопубликованным. Наконец, он вышел осенью 1900 года в журнале "Мир Божий" под названием "Возрождение". В ретроспективе "убедительная сила этих двух книг заключалась в успехе Мережковского в улавливании течений, царивших вокруг него: резких контрастов между общественной жизнью и духовными ценностями, возросшего интереса к драме языческой древней Афин и отождествления с общеевропейской культурой". Толстой пригласил супругов в свое имение Ясная Поляна в 1904 году, и визит, к радости обеих сторон, оказался дружественным. Однако за фасадом между ними не было особой любви: старик признался в дневнике, что просто не мог "заставить себя полюбить этих двоих", а критика Мережковского того, что он считал "нигилизмом Толстого", продолжалась. После 22-го заседания, в апреле 1903 года, собрания группы (к тому времени известной как Богоискатели) были отменены указом прокурора Святейшего Синода Русской Православной Церкви Константина Победоносцева, главной причиной чему были частые посещения Мережковским мест массовых поселений сектантов, где радикальные идеи богоискателей о "обновлении" Церкви становились популярными. Супруги создали свою собственную домашнюю "церковь", пытаясь привлечь мирискусников. Из последних только Философов серьезно отнесся к этой идее и стал третьим членом так называемого Троебратства, основанного на формате Святой Троицы и связанного с малоизвестной идеей Третьего Завета XII века. Мережковский развил ее в Церковь Святого Духа, предназначенную сменить старые церкви – сначала Отца (Ветхий Завет), затем Сына (Новый Завет). В "Наступающем Хаме" (Грядущий хам, 1905) Мережковский объяснил свою политическую позицию, видя, как обычно, все вещи, преломленными в Троицах. Используя каламбур ("Хам" в русском языке, наряду с именем библейского персонажа, означает "наглый", "невоспитанный"), автор описал три "лица Хамства" (нового воплощения сына Ноя как некоего подлого, богохульного русского негодяя): прошлое (лицемерие Русской Православной Церкви), настоящее (государственная бюрократия и монархия) и будущее – массовый "выскочка из низов общества". Спустя несколько лет многие считали эту книгу пророческой. В одной из статей, опубликованных в ней, "Революция и религия", Мережковский писал: "Теперь почти невозможно предвидеть, какой смертельной силой обернется этот революционный торнадо, поднимающийся из низов общества. Церковь будет разрушена, и монархия тоже, но вместе с ними – что, если погибнет сама Россия, если не ее вечная душа, то ее тело, государство?". Опять же, то, что в то время казалось скучной политической гротескностью, через десятилетие превратилось в мрачную реальность. Некоторые утверждали, что позиция Мережковского противоречила его собственным идеям, высказанным пять лет назад. В конце концов, авторы "Вех" пытались возродить его собственный провалившийся проект по объединению интеллектуальной и религиозной элиты. Но времена изменились для Мережковского, и вместе с ними – (по мнению некоторых, неприемлемо презрительная) антивеховская тирада изменила и его социальный статус. Отвергнутый как бывшими союзниками, так и консерваторами, он был ненавистен Церкви: Саратовский епископ Долганов даже потребовал его отлучения от церкви после публикации книги "Больная Россия" в 1910 году. В начале 1910-х годов Мережковский сместился влево в российском культурном спектре, найдя среди ближайших соратников эсеров Илью Фондаминского и, особенно, Бориса Савинкова. Последний пытался получить от Мережковского религиозное и философское обоснование своей террористической идеологии, но преследовал и другую, более приземленную цель – добиться публикации своего первого романа. Это ему удалось при содействии Мережковского, что стало самым необычным дебютом в русской литературе 1910 года. В 1911 году Мережковского официально обвинили в связях с террористами. В ожидании суда (включавшего дело пьесы "Павел Первый") писатель находился в Европе, а затем в 1912 году пересек границу, где у него были конфискованы несколько глав романа "Александр Первый". Ему удалось избежать ареста, и в сентябре вместе с издателем Пирожковым он был оправдан.

The Death of the Gods which came out in 1895 (Severny Vestnik, Nos.1–6) opened the Christ & Antichrist trilogy and in retrospect is regarded as the first Russian symbolist novel. Sceptics prevailed (most of them denouncing the author's alleged Nietzscheanity), but the allies were ecstatic. "A novel made for eternity," Bryusov marveled. Five years later Julian the Apostate was published in France, translated by Zinaida Vasilyeva. say it was the Merezhkovskys who withdraw their cooperation with the "Severny Vestnik" a year before the magazine shut down in 1898, along with Minsky and Sologub), made sure the major literary journals would shut the door on him and published (in 1900) under his own name a monograph Leonardo da Vinci, written and compiled by his adversary. The scandal concerning plagiarism lasted for almost two years. Feeling sick and ignored, Merezhkovsky in 1897 was seriously considering leaving his country for good, being kept at home only by the lack of money. For almost three years the second novel, Resurrection of Gods. Leonardo da Vinci (The Romance of Leonardo da Vinci – in English and French) remained unpublished. It finally appeared in Autumn 1900 in Mir Bozhy under the title "The Renaissance". In retrospect these two books' " persuasive power came from Merezhkovsky's success in catching currents then around him: strong contrasts between social life and spiritual values, fresh interest in the drama of pagan ancient Athens, and identification with general western European culture." Tolstoy invited the couple to his Yasnaya Polyana estate in 1904 and, to both parties' delight, the visit proved to be friendly. Behind the facade, there was little love lost between them; the old man confessed in his diary that, he just couldn't "force himself to love those two," and Merezhkovsky's critique of what he saw as "Tolstoy's nihilism" continued. After the 22nd session, in April 1903, the Meetings of the group (by this time known as Bogoiskateli, or God seekers) were cancelled by the procurator of the Holy Synod of the Russian Orthodox Church Konstantin Pobedonostsev's decree, the main reason being Merezhkovsky's frequent visits to places of mass sectarian settlements where God seekers' radical ideas of Church 'renovation' were becoming popular. The couple formed their own domestic "church", trying to involve miriskusniks. Of the latter, only Filosofov took the idea seriously and became the third member of the so called Troyebratstvo (The Brotherhood of Three) built loosely upon the Holy Trinity format and having to do with the obscure 12th century idea of the Third Testament. Merezhkovsky developed it into the Church of the Holy Ghost, destined to succeed older churches – first of the Father (Old Testament), then of the Son (New Testament). In The Forthcoming Ham (Gryadushchu Ham, 1905) Merezhkovsky explained his political stance, seeing, as usual, all things refracted into Trinities. Using the pun ("Ham" in Russian, along with a Biblical character's name, meaning 'lout', 'boor') the author described the three "faces of Ham'stvo" (son of Noah's new incarnation as kind of nasty, God jeering scoundrel Russian): the past (Russian Orthodox Church's hypocrisy), the present (the state bureaucracy and monarchy) and the future – massive "boorish upstart rising up from society's bottom." Several years on the book was regarded as prophetic by many. In one of the articles he contributed to it, Revolution and Religion, Merezhkovsky wrote: "Now it's almost impossible to foresee what a deadly force this revolutionary tornado starting upwards from the society's bottom will turn out to be. The church will be crashed down and the monarchy too, but with them — what if Russia itself is to perish — if not the timeless soul of it, then its body, the state?" Again, what at the time was looked upon as dull political grotesque a decade later turned into grim reality.</blockquote>

Some argued Merezhkovsky's stance was inconsistent with his own ideas of some five years ago. After all, the Vekhi authors were trying to revitalize his own failed project of bringing the intellectual and the religious elites into collaboration. But the times have changed for Merezhkovsky and – following this (some argued, unacceptably scornful) anti Vekhi tirade, his social status, too. Shunned by both former allies and the conservatives, he was hated by the Church: Saratov Bishop Dolganov even demanded his excommunication after the book Sick Russia was published in 1910. In the early 1910s Merezhkovsky moved to the left side of the Russian cultural spectrum, finding among his closest associates the esers Ilya Fondaminsky and, notably, Boris Savinkov. The latter was trying to receive from Merezhkovsky some religious and philosophical justification for his own terrorist ideology, but also had another, more down to Earth axe to grind, that of getting his first novel published. This he did, with Merezhkovsky's assistance – to strike the most unusual debut of the 1910 Russian literary season. In 1911 Merezhkovsky was officially accused of having links with terrorists. Pending trial (which included the case of Pavel Pervy play) the writer stayed in Europe, then crossed the border in 1912 only to have several chapters of Alexander the First novel confiscated. He avoided being arrested and in September, along with Pirozhkov, the publisher, was acquitted.

1914 - 1916 годы

В 1914 году некоторое время казалось, что Мережковский впервые в жизни будет жить относительно спокойно. С двумя изданиями "Полного собрания сочинений", выпущенными издательствами Wolfe's и Sytin's, академик Нестор Котляревский выдвинул автора на Нобелевскую премию по литературе. Две новые пьесы Мережковского, "Радость придет" (Radost Budet) и "Романтики", были поставлены в военное время в петроградских театрах. Последняя оказалась успешным хитом, но для большинства критиков его драматург оставался "спорным автором". "В целом, русская литература так же враждебна мне, как и всегда. Я мог бы столь же легко отмечать 25-летие этой враждебности", – написал автор в своей короткой автобиографии для биографического словаря Семена Венгерова. Мережковский рассматривал Октябрьскую социалистическую революцию 1917 года как катастрофу. Он видел в ней "Пришествие Хама", о котором он написал спустя примерно десять лет, трагическую победу, как он выразился, "Народа Зверя", политического и социального воплощения всеобщего Зла, подвергающего опасности всю человеческую цивилизацию. Мережковский и Гиппиус пытались использовать любое влияние, которое сохранили на большевистских культурных деятелей, чтобы добиться освобождения своих друзей, арестованных министров Временного правительства. Иронично, но одним из первых шагов советского правительства стало снятие запрета на антимонархистскую пьесу Мережковского "Павел Первый", которая была поставлена в нескольких театрах Красной России. После того как начали поступать известия о поражениях белых армий Юденича, Колчака и Деникина в ходе Гражданской войны 1917–1922 годов, Мережковские увидели свой единственный шанс на выживание в бегстве из России. 14 декабря 1919 года они покинули Петроград вместе с Философовым и Злобиным (молодым секретарем Гиппиуса), получив от Анатолия Луначарского подписанное разрешение "выехать из Петрограда с целью чтения лекций о Древнем Египте бойцам Красной Армии". В Варшаве Мережковский занимался практической работой в ряде русских эмигрантских организаций, Гиппиус редактировала литературный раздел газеты "Свобода". В Париже Мережковский основал Религиозный союз (позже Союз Непримиримых), читал лекции, публиковался в газетах Павла Милюкова "Последние новости" и Петра Струве "Освобождение", разоблачая то, что он считал большевистской ложью, и осуждая "Царство антихриста". Однако становилось все более очевидным, что Мережковский, опираясь лишь на круг друзей, находился в изоляции, непонятый одними, ненавистный другим. Его призыв к международному вмешательству в Россию возмутил левых; отказ от восстановления российской монархии вызвал неприязнь у правых. Мережковский настаивал на разрыве всех контактов Международного ПЕН-клуба с коммунистической Россией и отмене французской помощи жертвам массового голода в Поволжье, справедливо полагая, что нуждающиеся никогда не получат ни денег, ни продуктов. Он критиковал коммюнике русского Учредительного собрания в изгнании, которое, по его мнению, было слишком примирительным по тону. В 1922 году под названием "Царство антихриста" вышел сборник статей и очерков четырех авторов (Мережковского, Гиппиуса, Философова, с которым контакты были восстановлены, и Злобина), общая идея книги заключалась в том, что "русские огни", глобалистские по своей природе и намерениям, сулят европейским нациям "либо братство в рабстве, либо конец в общей могиле". Зимой 1925 года Мережковский и Гиппиус создали небольшой литературно-философский кружок; два года спустя он был официально оформлен как группа "Зеленый фонарь". С собственным журналом "Новый корабль" группа привлекла всю русскую интеллектуальную элиту в эмиграции и оставалась важным культурным центром в течение следующих десяти лет. "Мы – Критика России как таковой, ее бестелесная Мысль и Совесть, свободные судить о ее настоящем и предвидеть ее будущее", – писал Мережковский о миссии "Зеленого фонаря".

For a while in 1914 it looked as though Merezhkovsky would have his first ever relatively calm year. With the two Complete Works Of editions released by the Wolfe's and Sytin's publishing houses, academic Nestor Kotlyarevsky nominated the author for the Nobel Prize for literature. Two new plays by Merezhkovsky, Joy Will Come (Radost Budet) and The Romantics were staged in war time Petrograd theaters. The latter proved a successful hit, but for the mainstream critics its playwright remained a "controversial author". "All in all, Russian literature is as hostile to me as it has always been. I could as well be celebrating the 25th anniversary of this hostility", the author wrote in his short autobiography for Semyon Vengerov's biographical dictionary. Merezhkovsky viewed the October Socialist Revolution of 1917 as a catastrophe. He saw it as the Coming of Ham he wrote about a decade later, the tragic victory for, as he choose to put it, Narod Zver (The Beast nation), the political and social incarnation of universal Evil, putting the whole of human civilization in danger. Merezhkovsky and Gippius tried to use whatever influence they retained upon the Bolshevist cultural leaders to ensure the release of their friends, the arrested Provisional government ministers. Ironically, one of the first things the Soviet government did was lift the ban from Merezhkovsky's anti monarchist Pavel Pervy play, and it was staged in several of Red Russia's theaters. After news started to filter through of the defeats suffered by the White forces of Yudenich, Kolchak and Denikin in the course of the Russian Civil War of 1917 1922, the Merezhkovskys saw their only chance of survival in fleeing Russia. They left Petrograd on December 14, 1919, along with Filosofov and Zlobin (Gippius' young secretary), having obtained from Anatoly Lunacharsky signed permission "to leave Petrograd for the purpose of reading some lectures on Ancient Egypt to Red Army fighters".</blockquote>

In Warsaw Merezhkovsky did practical work for some Russian immigrant organizations, Gippius edited the literary section in Svoboda newspaper. In Paris Merezhkovsky founded the Religious Union (later Soyuz Neprimirimykh, the Union of the Unpacified), was holding lectures, contributed to Pavel Milyukov's Poslednye Novosty and Pyotr Struve's Osvobozhdenye newspapers, exposing what he saw as the Bolshevist lies and denouncing the "Kingdom of Antichrist." It was becoming more and more obvious, though, that Merezhkovsky, backed only by the circle of friends, was in isolation, misunderstood by some, abhorred by others. His calling for the international intervention into Russia angered the left; rejecting the restoration of the Russian monarchy antagonized the right. Merezhkovsky insisted upon severing all the International PEN's contacts with Communist Russia and cancelling French help for the victims of mass hunger in Russian Volga Region arguing, not unreasonably, that those in need will not ever see any of the money or food sent. He criticised the exiled Russian Constituent Assembly's communique which was, in his opinion, too conciliatory in tone. In 1922 the collection of articles and essays of the four authors (Merezhkovsky, Gippius, Filosofov contacts with whom have been restored, and Zlobin) came out under the title The Kingdom of Antichrist, the general idea of the book being that the 'Russian fires', globalist in their nature and intent, promise "either brotherhood in slavery or the end in a common grave" for the European nations. In winter 1925 a small literary and philosophy circle was formed by Merezhkovsky and Gippius; two years later it was officially launched as the Green Lamp group. With the Novy Korabl (The New Ship) magazine of its own, the group attracted the whole of the Russian intellectual elite in exile and remained the important cultural center for the next ten years. "We are the Criticism of Russia as such, the latter's disembodied Thought and Conscience, free to judge its present and foresee its future," wrote Merezhkovsky of the Green Lamp mission.

Литературная деятельность Мережковского: 19251941

В середине 1920-х годов, разочарованный реакцией западной культурной элиты на его политические манифесты, Мережковский вернулся к религиозным и философским эссе, но в новом формате – в виде монументального трактата, выполненного в стиле свободного эксперимента. Некоторые из его новых книг были биографиями, другие – просто обширными, аморфными исследованиями в области древней истории. Говоря о первых двух из них – "Рождение богов. Тутанхамон на Крите" (1925) и "Мессия" (1928) – Мережковский так сформулировал свое кредо: "Многие считают меня историческим романистом, что неверно. Я использую прошлое лишь для поиска будущего. Настоящее для меня – своего рода изгнание. Мой истинный дом – Прошлое/Будущее, там мое место". Из трех фундаментальных книг, созданных Мережковским в конце 1920-х – начале 1930-х годов, сложилась другая трилогия, свободно связанная концепцией возможного пути спасения человека. За "Тайной трех: Египет и Вавилон" (Прага, 1925) последовала "Тайна Запада: Атлантида – Европа" (Берлин, 1930), где заветная идея Третьего Завета приобрела апокалиптический, ницшеанский оттенок. Третья книга, "Незнакомый Иисус" (1932, Белград), в ретроспективе считается самой сильной из трех. Внезапно Мережковский, вновь ставший плодовитым писателем, привлек внимание Нобелевского комитета. С 1930 года профессор славянских языков Лундского университета Сигурд Агрелл начал методично выдвигать кандидатуру Мережковского на премию, хотя неизменно (и весьма разочаровывающе для обоих) – в паре с Иваном Буниным. В ноябре 1932 года Гиппиус в письме Вере Буниной выразила мнение, что у Мережковского нет шансов на победу "из-за его антикоммунистических взглядов", но истинная причина заключалась в том, что Бунин (не менее ярый противник коммунизма, чем его соперник) писал книги, более понятные и, в целом, популярные. Мережковский даже предложил заключить соглашение и разделить деньги, если кто-либо из них когда-нибудь получит премию, но Бунин воспринял это, по-видимому, сказанное в шутку, всерьез и ответил категорическим отказом. Премию он получил в 1933 году. Агрелл продолжал выдвигать Мережковского вплоть до своей смерти в 1937 году (всего было сделано восемь таких номинаций), но с каждым годом шансы последнего уменьшались. Книги, написанные им в последние годы жизни (например, сборник религиозных биографий "Лица святых: от Иисуса до наших дней" и трилогия "Реформаторы", опубликованная посмертно) не были новаторскими. Несмотря на тяжелые времена и нарастающие трудности, Мережковский продолжал упорно работать до самого конца, отчаянно пытаясь завершить трилогию "Испанские тайны"; последняя из трех частей, незавершенная "Маленькая Тереза", была с ним у постели, когда он умер; он скончался буквально с пером в руке.

In the mid 1920s, disappointed by the Western cultural elite's reaction to his political manifestos, Merezhkovsky returned to religious and philosophical essays, but in the new format, that of a monumental free form experimental styled treatise. Some of his new books were biographies, some just extensive, amorphous researches in ancient history. Speaking of the first two of them, The Birth of Gods. Tutankhamen in Crete (1925) and Messiah (1928), Merezhkovsky thus explained his credo: "Many people think I am a historical novelist, which is wrong. What I use the Past for is only searching for the Future. The Present is a kind of exile to me. My true home is the Past/Future, which is where I belong." Of the three fundamental books Merezhkovsky created in the late 1920s early 1930s another trilogy took shape, loosely linked by the concept of man's possible way to salvation. The Mystery of the Three: Egypt and Babylon (Prague, 1925) was followed by the Mystery of the West: Atlantis Europe (Berlin, 1930), where the cherished Third Testament idea took an apocalyptic, Nietzschean turn. The third, Unfamiliar Jesus (1932, Belgrade), is seen in retrospect as the strongest of the three. All of a sudden Merezhkovsky, a prolific writer again, drifted into the focus of the Nobel Prize committee attention. From 1930 onwards Sigurd Agrell, professor of Slavic languages in Lund University, started to methodically nominate Merezhkovsky for the Prize, although, invariably (and rather frustratingly for both), in tandem with Ivan Bunin. In November 1932 Gippius in a letter to Vera Bunina expressed her opinion that Merezhkovsky had no chance of winning "because of his anti Communist stance," but the truth was, Bunin (no lesser a Communism loather than his rival) wrote books that were more accessible and, generally, popular. Merezkovsky even suggested they should make a pact and divide the money should one of them ever win, but Bunin took seriously what was meant apparently as a joke and responded with outright refusal. He won the Prize in 1933. Agrell continued nominating Merezhkovsky up until his own death in 1937 (making eight such nominations, in all), but each year the latter's chances were getting slimmer. The books he produced in his latter years (like the compilation of religious biographies Faces of Saints: from Jesus to Nowadays and The Reformers trilogy, published posthumously) were not ground breaking. Hard times and deepening troubles notwithstanding, Merezhkovsky continued to work hard until his dying day, trying desperately to complete his Spanish Mysteries trilogy; the last of the three pieces, the unfinished Little Theresa, was with him at his deathbed; he died literally with a pen in his hand.

Мережковский и европейские диктаторы

Хотя он никогда не был русским националистом, Мережковский был русскоцентричным автором и мыслителем, лелеявшим идею об уникальном и во многом определяющем месте своей страны в мировой культуре и истории. Никогда не уставая повторять постулат "русское бедствие – проблема мира, а не России", он всегда выискивал какого-нибудь "сильного лидера", способного организовать и успешно осуществить антикоммунистический крестовый поход. В течение некоторого времени Мережковский полагал, что нашел своего героя в лице Бенито Муссолини, который, спонсировав его книгу о Данте, провел с русским писателем несколько продолжительных бесед о политике, литературе и искусстве. Под впечатлением, Мережковский стал видеть в своем новом друге почти воплощение Данте. В письме Муссолини он писал: "Лучший, самый верный и живой документ о Данте – это ваша личность. Чтобы понять Данте, нужно прожить его жизнь, но это возможно лишь находясь рядом с вами. Две души – его и ваша – слились в одну, сама Бесконечность соединила вас. Представьте Муссолини в созерцании – и это Данте. Представьте Данте в действии – и это Муссолини". Мережковский никогда не рассматривал фашизм как альтернативу коммунизму. Еще в 1930 году он писал об обреченной Европе, застрявшей между двумя "кладезями взрывчатки: фашизмом и коммунизмом", выражая надежду, что однажды эти два зла каким-то образом уничтожат друг друга. 27 июня 1940 года немецкий вермахт оккупировал Биарриц. Там же, в отеле, 14 августа состоялось празднование 75-летия писателя, организованное группой французских писателей с приглашением таких известных русских, как Павел Милюков, Иван Бунин и Марк Алданов. Именно там Мережковский сделал замечания, которые (по словам биографа Юрия Зобнина) впоследствии некоторые мемуаристы представили как его "позорную речь по немецкому радио". Тем не менее, даже Зобнин признает, что были основания считать Мережковского симпатизирующим нацизму. Осенью 1941 года Мережковский оказался в центре внимания своих немецких поклонников – в основном студентов, но и армейских офицеров. Именно их немецкие друзья помогли супругам вернуться в Париж из Биаррица, где они оказались без средств к существованию и на грани бездомности. "Мережковский взлетел к нурнбергским кострам с волнением новорожденной бабочки. К тому времени большинство из нас перестали их посещать", – писал Яновский, Василий Семенович, член группы "Зеленая лампа". Добавляя путаницы, хорошо задокументированный факт, что Мережковский уже произнес речь, упомянув Гитлера и Жанну д’Арк в одном контексте. Это произошло в августе 1940 года на праздновании его 75-летия в Биаррице, но в ином ключе. На самом деле, его речь вызвала проблемы, поскольку была сочтена слишком пророссийской и антигерманской. По словам Теффи, одной из присутствующих, –
По мнению ученого Д. Чуракова, Мережковский, провозглашая "смерть метафизики" и выдвигая идею о том, что лишь язык символов может быть адекватным инструментом для постижения смыслового узора современного мира, невольно следовал за Огюстом Контом, разница заключалась в том, что последний применял эти идеи в научных областях, а первый предлагал использовать их в литературе и критике. Эта концепция Новой Троицы подразумевала, что всепривлекающий Святой Дух не был бесплотным духом, а женским существом. По его собственным словам: "Осознавая себя в своем теле, я – корень личности. Осознавая себя в теле другого, я – корень сексуальности. Осознавая себя во всех человеческих телах, я – корень единства". Последствия такой революции привели бы к постепенному изменению в самой природе религии, которая приняла бы под свое широкое крыло не только чувственное освобождение человека, но и его "свободу бунтарства". "Мы люди только до тех пор, пока мы бунтуем", – настаивал Мережковский, выражая то, что некоторые считали прото-экзистенциалистской идеей. Б. Розенталь, анализируя политическую и религиозную философию Мережковского, так суммировал позицию писателя: "Закон равнозначен насилию. Разница между законной властью, держащей насилие "в резерве", и самим насилием лишь в степени: оба греховны. Самодержавие и убийство – это не что иное, как две крайние формы проявления [преступной] власти". По словам современного биографа, "он займет свое место в истории рядом с маркизом де Садом, Ницше и Генри Миллером, классиками, к которым могли приблизиться и которых оценили немногие лишь благодаря тому, что многие осуждали и отстраняли их". Антон Чехов настаивал на том, чтобы Российская академия наук назначила Мережковского своим почетным академиком еще в 1902 году. Позднее исследователи отметили готовность Мережковского ставить под сомнение догмы и игнорировать традиции, не обращая внимания на общественное мнение, никогда не избегая противоречий и даже скандалов. Важным в этом контексте (по мнению О. Дафьера) был его "поиск путей преодоления глубокого кризиса, вызванного утратой традиционной русской церковью своей авторитетности". Несмотря на свой строго научный, академический подход к процессу сбора и переработки материала, современная научная общественность, за редким исключением, высмеивала Мережковского, считая его одаренным шарлатаном, стремящимся переписать историю в соответствии со своими текущими идеологическими и философскими прихотями. Несмотря на свою религиозность, Мережковский не пользовался популярностью ни у представителей Русской православной церкви, ни у религиозной интеллигенции того времени, такие как Сергей Булгаков, Павел Флоренский и Лев Шестов яростно критиковали его идеи и проекты. Работы писателя, опубликованные в эмиграции, по мнению Советской литературной энциклопедии 1934 года, являлись "ярким примером идеологической деградации и культурного вырождения белых эмигрантов". Вердикт Максима Горького: "Дмитрий Мережковский, известный поклонник Бога в христианском стиле, – человек малый, чья литературная деятельность сродни деятельности пишущей машинки: каждая буква ясна и читаема, но она бездушна и скучна", служил лейтмотивом отношения советской литературной официальности к Мережковскому на протяжении десятилетий. В советское время писатель был (по словам Александра Меня) "агрессивно забыт", его произведения неофициально запрещались вплоть до начала 1990-х годов, когда открылись шлюзы переизданий и появилась возможность для серьезного критического анализа жизни и наследия Мережковского.

Although never a Russian nationalist, Merezhkovsky was a Russo centric author and thinker, cherishing the idea of his country's unique and in many ways decisive place in the world culture in history. Never tiring of reiterating the "Russian plight is the problem of the world, not Russia" postulate, he was ever on the look out for some "strong leader" who would be able to organize and successfully see through the anti Communist crusade. For a while Merezhkovsky thought he had found his hero in Benito Mussolini who, having sponsored his book on Dante, had several lengthy talks with the Russian writer on politics, literature and art. Impressed, Merezhkovsky started to see his new friend almost as an incarnation of Dante. In a letter addressed to Mussolini, he wrote:<blockquote>The best, the truest and the liveliest document on Dante is — your personality. To understand Dante one has to live through him, but only you being around makes that possible. Two souls, his and yours, are merged into one, Infinity itself bringing you two together. Visualize Mussolini in contemplation, and it's Dante. Imagine Dante in action, and it's Mussolini. Merezhkovsky had never seen Fascism as an alternative to Communism. As early as 1930 he wrote of a doomed Europe stuck between the two "stores of explosives: Fascism and Communism", expressing hope that some day these two evils will somehow destroy one another. On June 27, 1940 the German Wehrmacht occupied Biarritz. Here in a hotel on August 14 the writer's 75th anniversary celebration was held, organized by a group of French writers, with some notable Russians like Pavel Milyukov, Ivan Bunin and Mark Aldanov invited. It was there that Merezhkovsky made comments which (according to biographer Yuri Zobnin) were later presented by some memoirists as his "infamous German radio speech". Still, even Zobnin admits that there were reasons to regard Merezhkovsky as a Nazi sympathizer. In the autumn of 1941 Merezhkovsky found himself in the center of his German admirers – students, mostly, but army officers too. It was their German friends who helped the couple move back to Paris from Biarritz where they found themselves penniless and on the verge of homelessness. "Merezhkovsky flew up to the Nurnberg fires with the agitation of a newly born butterfly By this time most of us stopped visiting them," wrote Яновский, Василий Семёнович, a Green Lamp group member. Adding to the confusion is the well documented fact that Merezhkovsky had already made one speech mentioning Hitler and Joan of Arc in one breath. It happened in August 1940 at his 75th birthday celebration in Biarritz, and in a different context. In fact, his speech caused trouble because it was deemed too pro Russian and anti German. According to Teffi, one of the people present, —
According to scholar D. Churakov, Merezhkovsky, pronouncing "the death of metaphysics" and putting forward the idea that only language of symbols could be an adequate instrument for discovering the modern world's pattern of meanings, was unwillingly following Auguste Comte, the difference being that the latter was employing these ideas in scientific fields, while the former proposed to use them in literature and criticism. This New Trinity concept implied that the all inviting Holy Ghost was not a sexless spirit, but a female entity. In his own words, "Being aware of myself in my body, I'm at the root of personality. Being aware of myself in the other one's body, I'm at the root of sex. Being aware of myself in all human bodies, I am at the root of unity". The consequence of such revolution would bring about gradual change in the nature of religion itself, the latter taking under its spacious wing not only man's sensual liberation but also the latter's "freedom of rebellion." "We are human only as long as we're rebels," Merezhkovsky insisted, expressing what some saw as a proto existentialist idea. B. Rozental, analyzing Merezhkovsky's political and religious philosophy, thus summed up the writer's position: "The Law amounts to violence The difference between legitimate power that holds violence 'in reserve' and violence itself is but a matter of degree: sinful are both. Autocracy and murder are nothing more than the two extreme forms of exhibiting [criminal] power." In the words of a modern biographer, "he will find his place in history alongside Marquis de Sade, Nietzsche and Henry Miller, those classics who only through being condemned and ostracized by the many could be approached and appreciated by the few." Anton Chekov insisted that the Russian Academy of Sciences should appoint Merezhkovsky its honorary academic, in as early as 1902. Later researchers noted Merezhkovsky's willingness to question dogmas and thwart tradition with disregard to public opinion, never shying controversy and even scandal. Crucial in this context (according to O. Dafier) was his "quest for ways of overcoming deep crisis which came as a result of the Russian traditionalist Church losing its credibility." For all his scientifically strict, academic approach to the process of collecting and re processing material, contemporary academia, with little exception, ridiculed Merezhkovsky, dismissing him as a gifted charlatan, bent on rewriting history in accordance with his own current ideological and philosophical whims. For all his religiosity, Merezhkovsky was never popular with either Russian Orthodox Church officials or the religious intellectual elite of the time, people like Sergey Bulgakov, Pavel Florensky and Lev Shestov fiercely denouncing his ideas and projects. The writer's work published in emigration was, according to the 1934 Soviet Literary encyclopedia "the telling example of the ideological degradation and cultural degeneration of the White emigres." Maxim Gorky's verdict: "Dmitry Merezhkovsky, a well known God admirer of a Christian mode, is a small man whose literary activity is akin to that of a type writer: each type is clear and well read, but it's soul less and boring," served as a leitmotif of the Soviet literary officialdom's view on Merezhkovsky for decades. In the Soviet times the writer was (in the words of Alexander Men) "aggressively forgotten," his works unofficially banned up until the early 1990s, when the floodgate of re issues opened the way for serious critical analysis of Merezhkovsky's life and legacy.