Сравнивайте с английским: нажмите на абзац — оригинал откроется в окне. Кнопка EN под абзацем показывает его прямо в тексте.
Содержание
Судебный процесс Эстерхазы за подделку
В тот же день, когда был произведен арест, судья-следователь Бертул, не обращая внимания на угрозы и мольбы, обращенные к нему, по собственной инициативе (как указано в служебной записке), отправил майора Эстерхази и его любовницу Маргариту Пей в тюрьму по обвинению в подделке и использовании поддельных документов. Он пришел к убеждению, что телеграмма "Сперанца" была составлена мадам Пей, и что они не были полностью невиновны в отправке телеграммы "Бланш". Затем, когда Бертул решил передать дело Эстерхази и его любовницы в уголовный суд, Палата обвинений вмешалась и предоставила им преимущество в виде недостаточности доказательств (12 августа), а также постановила, что соучастие Дю Пати не было достаточно доказано. После оправдания Эстерхази был освобожден, но не избежал последствий этой неприятной истории. Еще в своей речи 7 июля Годфруа Кавиньяк объявил, что этот офицер "получит заслуженное дисциплинарное взыскание", и передал его дело в дисциплинарный совет. Перед этим советом, во главе с генералом де Сен-Жерменом, Эстерхази, стремясь к мести, сделал разоблачения, компрометирующие как его самого, так и его покровителей. Он рассказал о своем сговоре с Генеральным штабом и об угрожающих письмах, направленных президенту республики. Однако совет отказался признать его виновным в нарушении дисциплины или в вопросах чести; они лишь частично (и с перевесом в один голос) подтвердили обвинение в "грубом проступке". Несмотря на письмо генерала Зурлиндена, военного губернатора Парижа, с рекомендацией о снисхождении, имя Эстерхази было исключено из списков армии министром войны (31 августа).
On the same day as this arrest the examining magistrate Bertulus, disregarding the threats and entreaties directed at him, on his own initiative (as an official note put it) sent Major Esterhazy and his mistress, Marguerite Pays, to prison on the charge of forgery and of using forgeries. He had become convinced that the "Speranza" telegram was the work of Madame Pays, and that they were not altogether innocent of the sending of the "Blanche" telegram. Then, when Bertulus had decided to send Esterhazy and his mistress before the Assize Court, the Chambre des Mises en Accusation interfered and gave them the benefit of insufficient evidence (August 12), and also declared that the complicity of Du Paty had not been sufficiently proved. After being acquitted, Esterhazy was set free; but he did not come out of this troublesome adventure unscathed. Already, in his speech of July 7, Godefroy Cavaignac had announced that this officer would "receive the disciplinary punishments he deserved," and transferred his case to a disciplinary board. Before this board, presided over by General de St. Germain, Esterhazy, trying to avenge himself, made revelations which were most compromising for himself as well as for his protectors. He told of his collusion with the General Staff and of his threatening letters to the President of the Republic. Nevertheless, the board declined to find him guilty of having failed either in discipline or in matters of honor; they sustained only (and by a majority of one) the charge of "habitual misconduct." Notwithstanding a letter from General Zurlinden, military governor of Paris, recommending indulgence, Esterhazy's name was struck off the army lists by the minister of war (August 31).
Подделка Генри
Но именно в это время произошло событие гораздо большей важности, изменившее ход дела. Кавиньяк, несмотря на свою самоуверенность, все же был встревожен сомнениями, высказанными со всех сторон относительно подлинности некоторых документов в его деле. Чтобы успокоиться, он приказал провести общую проверку и переклассифицировать секретное дело. В ходе этой операции Луи Куйне, работая при искусственном свете, заметил тревожную особенность в "документе Генри": линии на бумаге, размеченной в клетку, не были равномерного цвета. Сравнив предоставленный подполковником Генри для сопоставления образец, он обнаружил, что заголовок и нижняя часть документа не совпадают, и записка оказалась составлена из двух листов бумаги – один датирован 1894 годом, другой – 1896 годом. Крайне обеспокоенный своим открытием, Куйне доложил начальнику кабинета (генералу Роже) и министру Кавиньяку. Убежденность этих двоих, до сих пор не поколебленная абсурдностью и невероятностью "документа Верцингеторикса", как его назвал Эстерхази, пошатнулась перед несоответствием клеток на бумаге. Кавиньяк, по причинам, пока остающимся неизвестными, держал это дело в секрете в течение двух недель. Затем, когда Генри проезжал через Париж, он вызвал его в военное министерство и допросил в присутствии генералов де Бойсдеффра, Гонса и Роже. Генри начал с клятвы в подлинности документа, затем запутался в противоречивых объяснениях, намекая, что он завершил некоторые его части "по устным сведениям"; в конце концов, сломленный представленными доказательствами, он признался в подделке документа. Генералы де Бойсдефре и Гонс, которые в 1896 году приняли эту подделку безоговорочно, теперь хранили ледяное молчание. Брошенный начальством, которое молча подтолкнуло его к преступлению, Генри окончательно сломался.
But just at this time an incident of far greater importance changed the aspect of affairs. Cavaignac, in spite of his self assurance, had nonetheless been agitated by the doubts expressed on all sides as to the authenticity of certain documents in his dossier. In order to ease his mind he ordered a general review and a reclassification of the secret dossier. In the course of this operation Louis Cuignet [fr], working by artificial light, noticed an alarming peculiarity in the "Henry document": the lines on the paper—which was ruled in squares—were not of uniform colour. When he looked at the document supplied by Lieutenant Colonel Henry himself for comparison he found, by comparing the ruled squares, that the heading and the lower part of the document did not match, the note being a composite of two papers, one dating from 1894, the other from 1896. Much alarmed by his discovery, Cuignet apprised the chief of the cabinet (General Roget) and the minister, Cavaignac. The conviction of these two, hitherto unshaken by the nonsense and the improbability of the "Vercingétorix document"—as Esterhazy had called it—gave way before the mismatch of the squares ruled on the paper. Cavaignac, for motives still unknown, kept the matter secret for a fortnight. Then, as Henry was passing through Paris, he summoned him to the War Office and questioned him in the presence of Generals de Boisdeffre, Gonse, and Roget. Henry began by swearing that the document was authentic, then got entangled in confused explanations, suggesting that he had completed certain parts of it "from oral information"; in the end, conquered by the evidence against him, he admitted that he had forged the document. Generals de Boisdeffre and Gonse, who in 1896 had accepted this forgery without question, now kept a frigid silence. Abandoned by the chiefs who had tacitly driven him to the crime, Henry gave way entirely.
Самоубийство Генриха
По приказу министра Генри был немедленно арестован и заключен в тюрьму Мон-Валериан. На следующий день он перерезал себе горло бритвой, оставленной у него, унеся с собой в могилу свою тайну и тайну значительной части "дела" (31 августа 1898 года). В тот же день Эстерхази исчез из Парижа; стало известно, что он укрылся в Брюсселе, а затем в Лондоне. Признание полковника Генри серьезно подорвало положение генерала Бойсдеффре, поскольку он публично заявил и подтвердил министру войны подлинность документа. Он немедленно подал в отставку с поста начальника штаба и, несмотря на увещевания Кавиньяка, настоял на ее принятии. Этот двойной "театральный эффект", сразу же ставший достоянием общественности, поначалу произвел огромную сенсацию. Противники пересмотра были обескуражены; потребовалось несколько дней, чтобы они пришли в себя и сплотились вокруг теории "патриотической фальсификации", выдвинутой сотрудником газеты Gazette de France, Шарлем Моррасом. По его мнению, Генри подделал этот документ как своего рода сводку для публики, поскольку "настоящие доказательства" нельзя было обнародовать без риска. Эта абсурдная теория (ведь если какой документ и предназначался исключительно для "внутреннего пользования", то это был он) была в целом принята националистами. Но общественное мнение значительно изменилось или, по крайней мере, было поколеблено. С этого момента пересмотр дела Дрейфуса казался неизбежным; Совет министров приступил к расследованию. Стало очевидно, что если полковник Генри был вынужден сфабриковать доказательство вины Дрейфуса в 1896 году, то все материалы дела вызывали подозрения. Кавиньяк отказался делать такой вывод – слишком честный, чтобы замять подделку Генри, он был слишком упрям, чтобы отказаться от своей речи от 7 июля. Он заявил, что убежден в виновности Дрейфуса больше, чем когда-либо, и подал в отставку, что привело к твердому решению Бриссона приступить к пересмотру (4 сентября).
By order of the minister Henry was immediately put under arrest and confined at the prison of Mont Valérien. The next day he cut his throat with a razor left in his possession, taking with him to the grave his secret and that of a great part of the "affaire" (31 August 1898). On the same day Esterhazy disappeared from Paris; it was known that he had taken refuge in Brussels, and then in London. Colonel Henry's admission gravely affected General Boisdeffre's position, for he had publicly proclaimed and affirmed to the minister of war the authenticity of the document. He immediately tendered his resignation as chief of staff and, despite Cavaignac's entreaties, insisted on its acceptance. This double "coup de théâtre," at once made public, created a tremendous sensation at first. The enemies of revision were overwhelmed; it took days before they had sufficiently recovered to rally round the theory of a "patriotic forgery" advanced by a contributor to the Gazette de France, Charles Maurras. According to him, Henry had forged this document as a sort of summary for the public, because the "real proofs" could not be revealed without danger. This absurd theory (for if ever a document was intended exclusively for "internal use," this was it) was generally accepted by the Nationalists. But public opinion had changed considerably, or was at least shaken. From here on, a revision of the Dreyfus case thenceforward seemed inevitable; the council of ministers investigated the matter. It was evident that if Colonel Henry had been obliged to forge a proof of Dreyfus's guilt in 1896, all elements of the dossier were suspect. Cavaignac refused to draw this inference—too honest to hush up Henry's forgery, he was too obstinate to retract his speech of July 7. He declared that he was more convinced than ever that Dreyfus was guilty, and tendered his resignation, which led to Brisson's firm decision to proceed toward revision (4 September).
Зурлинден наследует Кавиньяку
Генерал Зурлинден, губернатор Парижа, принял вакантную должность министра войны по личной просьбе президента республики. Он был честным солдатом, но недальновидным; оскорбления в прессе не могли не задеть его. Пересмотр дела, основанный на обнаружении "новых фактов", мог быть инициирован только хранителем печати. Уже 3 сентября мадам Дрейфус обратилась к нему с просьбой предпринять эту инициативу. Она представила два "новых факта":
General Zurlinden, governor of Paris, accepted the vacant post of minister of war at the personal request of the president of the republic. He was an honest soldier, but narrow minded; insults in the press did not fail to affect him. A revision founded upon the discovery of "new facts" could only be demanded by the keeper of the seals. As early as September 3 Madame Dreyfus had laid before him a request to take this initiative. She claimed two "new facts":
Экспертиза бордеро, о которой ей сообщили, дала иные результаты, чем в 1894 году. Признание Генри в преступлении, что, следовательно, обесценивало его ключевые показания против ее мужа. Вследствие этого обращения хранитель печати, Сарриен, потребовал от министра войны предоставить ему дело Дрейфуса. К всеобщему удивлению, Зурлинден отправил ему дело с обширным заключением, не поддерживающим пересмотр.
The experts' examination of the bordereau, which she was informed had not given the same results as in 1894. The confession of Henry's crime, which consequently annulled his all important evidence against her husband. As a result of this claim the keeper of the seals, Sarrien, demanded that the minister of war communicate to him the Dreyfus dossier. To the general surprise, Zurlinden sent it to him with a long notice unfavorable to revision.
Изменения в министерстве
После продолжительных обсуждений министерство решило действовать и передать дело в судебную комиссию, консультацию с которой они были обязаны провести в подобном случае. После этого Зурлинден подал в отставку, за ним последовал министр общественных работ Тиллае (17 сентября). Зурлинден был восстановлен в должности губернатора Парижа; генерал Шарль Шанойн унаследовал его пост в военном ведомстве, а также нападки антиревизионистской прессы. За время своего недолгого пребывания в должности Зурлинден, проявив беспристрастность, сочетавшую в себе честность и недостаток осмотрительности, вовлек в дело двух ключевых фигур. Из показаний Эстерхази перед дисциплинарной комиссией и последовавшего за этим расследования выяснилось, что полковник Дю Пати де Клам поддерживал Эстерхази до и во время его действий. Дю Пати взял на себя полную ответственность за свои поступки, утверждая, что действовал без согласования с начальством; это было благородно, но лишь отчасти правдиво. В любом случае, оказанная Эстерхази помощь была признана «недопустимой с военной точки зрения»: Дю Пати был отправлен в отставку и понижен в жаловании в качестве наказания (12 сентября). После Дю Пати пришел Пиккар. Зурлинден, ознакомившись с его досье, предложил Совету министров привлечь Пиккара к военному трибуналу по обвинению в фальсификации записки, известной как «petit bleu». Единственным основанием для такого обвинения служили некоторые следы стирания на документе, которых не было на фотографиях, сделанных в 1896 году. Совет неохотно соглашался на эти действия, но Зурлинден, исполняя обязанности губернатора Парижа, передал своему преемнику, генералу Шанойну, ордер на расследование, который тот подписал, не уделив ему особого внимания. Причиной этой спешки было то, что хранитель печатей запросил у Пиккара «мемуар» о целесообразности пересмотра дела; военная партия, следовательно, стремилась дискредитировать его показания, обвинив в подделке. 21 сентября, в день, когда дело Пиккара и Леблоа было передано в «tribunal correctionnel», государственный обвинитель потребовал отложить рассмотрение дела, во-первых, в связи с возможным пересмотром дела Дрейфуса, который мог изменить обвинение против Пиккара, а во-вторых, в связи с новым и серьезным обвинением, выдвинутым против него. Тогда Пиккар встал и предупредил судей и публику: «Возможно, сегодня вечером меня отправят в Шерш-Миди, и, вероятно, это последний раз, когда я смогу выступать публично. Я хочу, чтобы весь мир знал: если в моей камере найдут веревку Лемерсье-Пикара или бритву Анри, меня убьют. Человек в моем положении не может даже думать о самоубийстве». (Лемерсье-Пикар был одним из агентов Анри, настоящее имя которого было Лиман, и который, вероятно, был причастен к подделке 1896 года и впоследствии повесился при загадочных обстоятельствах на оконном замке в пансионе). На следующий день Пиккара перевели из гражданской тюрьмы Ла-Сантэ и внесли в реестр Шерш-Миди, где поместили в строгую одиночную камеру. Через несколько дней были объявлены результаты голосования комиссии, которой было поручено вынести предварительное заключение о возможности пересмотра дела: мнения разделились поровну. Это разделение юридически означало отказ, но министр войны не был обязан принимать мнение комиссии. Однако он хотел обезопасить себя, получив одобрение Совета министров. После четырех часов обсуждений было решено по предложению Бриссона, поддержанному Буржуа, передать дело в Кассационный суд. Таким образом, процедура пересмотра дела была официально инициирована (27 сентября).
After a prolonged discussion, the ministry decided to proceed and to lay the matter before the judicial commission, which they were bound to consult in such a case. Thereupon Zurlinden tendered his resignation, and was followed in his retirement by the minister of public works, Tillaye (17 September). Zurlinden was reinstated as governor of Paris; General Charles Chanoine inherited his position in the War Office, as well as the insults of the anti Revisionist press. During his short term of office Zurlinden, with an impartiality that showed more uprightness than discretion, had implicated two of the principal actors of the drama. It resulted from Esterhazy's declarations before his board of discipline, and from an inquiry opened in consequence, that Colonel Du Paty de Clam had sided with Esterhazy before and during his action. Du Paty took upon himself all the responsibility for his conduct, and asserted that he had acted without reference to his chiefs; this was chivalrous, but only half true. In any case, the assistance thus given to Esterhazy was judged "reprehensible from a military point of view": Du Paty was retired and put on half pay for punishment (12 September). After Du Paty came Picquart. Zurlinden, having become acquainted with his dossier, proposed to the council of ministers to arraign Picquart before a court martial on the charge of having falsified the note called "petit bleu." The only possible basis for such an accusation consisted in certain signs of erasure in the document which had not existed in the photographs taken of it in 1896. The council was reluctant to embark on these proceedings, but Zurlinden, acting as governor of Paris, presented to his successor, general Chanoine, a warrant of inquiry, which the latter signed without paying much attention to it. The reason for this haste was that the keeper of seals had asked Picquart for a "mémoire" on the fitness of revision; the military party was therefore eager to discredit his testimony by a charge of forgery. On 21 September, the day on which the case of Picquart and Leblois was brought before the "tribunal correctionnel" the state attorney demanded the adjournment of the affair, first, on account of the Dreyfus revision, which might modify the charge against Picquart; and secondly, on account of the new and serious accusation which had been brought against him. Picquart then rose and warned his judges and the public, saying: "To night perhaps I shall go to the Cherche Midi, and this is probably the last time that I will be able to speak in public. I would have the world know that if the rope of Lemercier Picard or the razor of Henry is found in my cell, I shall have been assassinated. No man like myself can for a moment think of suicide." (Lemercier Picard was one of Henry's agents, whose real name was Leeman, and who had probably been implicated in the forgery of 1896 and afterward hanged himself under mysterious circumstances from the window fastening of a rooming house.) The next day Picquart was taken from the civil prison of La Santé and enrolled on the register at the Cherche Midi, where he was put into the strictest solitary confinement. Some days later, the vote of the commission charged with giving a preliminary finding concerning a revision was made known: opinion was equally divided. This division legally inferred rejection, but the minister of war was not bound to accept the opinion of the commission. He wished, however, to shield himself behind a vote of the council of ministers. After four hours of deliberation it was decided, at the instance of Brisson, seconded by Bourgeois, that the keeper of the seals should lay the case before the Court of Cassation. Thus the proceedings for revision were definitely inaugurated (27 September).
Отставка Бриссона
Теперь, когда благодаря твердости Анри Бриссона упрямые защитники судебной ошибки 1894 года лишились поддержки, их единственной оставшейся надеждой оставались революционные действия армии, народа или Палаты депутатов. Мы увидим, как они последовательно использовали каждое из этих трех средств. Им помогала, с одной стороны, безрассудная ярость некоторых сторонников пересмотра дела, которые упорно возлагали вину за злодеяния, совершенные частью высшего командования, на всю армию. Самым крайним из них был Урбен Гойе, преследуемый по обвинению (при министерстве Дюпуя) за его сборник статей «Армия против нации» и оправданный присяжными Сена. С другой стороны, противники пересмотра дела были воодушевлены странным бездействием президента республики. Накануне возобновления работы Палаты депутатов внезапные и подозрительные забастовки, шумные публичные собрания, столкновения на улицах, сообщения о военном заговоре – все это способствовало накалу общественного мнения. В тот же день, когда Палата депутатов вновь открылась (25 октября), министерство Бриссона потерпело поражение по вопросу, фактически обвинявшему правительство в попустительстве нападкам на армию, и немедленно ушло в отставку.
Now that, thanks to the manly resolution of Henri Brisson, the obstinate defenders of the miscarriage of justice of 1894 were deprived of support, their only remaining hope lay in the revolutionary action of the army, of the people, or of the Chamber of Deputies. It will be seen how they used successively each of these three means. They were aided, on the one hand, by the thoughtless violence of certain apostles of revision who persisted in blaming the whole army for the misdeeds committed by some of its chiefs. The most extreme of these was Urbain Gohier, who was prosecuted (under Dupuy's ministry) for his collection of articles, "The Army Against the Nation," and acquitted by a jury of the Seine. On the other hand, the anti revisionists were encouraged by the strange inactivity of the president of the republic. The day before the reopening of the Chamber of Deputies, sudden and suspicious strikes, noisy public meetings, struggles in the streets, reports of a military conspiracy, all contributed to overexcite the temper of the public. On the very day the Chamber of Deputies was reopened (25 October), Brisson's ministry was defeated on a motion which virtually accused the government of permitting the attacks upon the army, and it resigned forthwith.
Судебное разбирательство в Кассационном суде
3 ноября правительство было заменено кабинетом "республиканского союза" под председательством Шарля Дюпуя, с Фрейцине во главе военного ведомства и Лебретом в качестве хранителя печатей. Уголовная палата Кассационного суда, получив на рассмотрение ходатайство о пересмотре дела, провела публичные слушания 27 и 28 октября, чтобы определить допустимость ходатайства. Государственный обвинитель Мано и советник Бард, последний в весьма примечательном заключении, высказались в пользу пересмотра. Они приняли два основания для ходатайства, представленные мадам Дрейфус: признанную подделку, совершенную полковником Анри, и заключение экспертов по почерку 1897 года, указывающее на то, что bordereau не был написан Дрейфусом, как утверждалось в 1894 году, а являлся "трассировкой, сделанной Эстерхази". Государственный обвинитель, убежденный республиканец, высказался за немедленную отмену приговора 1894 года и приостановление наказания Дрейфуса; советник Бард, памятуя о сопротивлении военных, выраженном в письме Зурлиндена, предложил, чтобы Уголовная палата просто признала ходатайство "формально допустимым" и приступила к дальнейшему расследованию, которое могло бы успокоить общественное мнение. Именно это последнее решение было рекомендовано Уголовной палате (29 октября); далее было решено (3 ноября), что вместо назначения специальной комиссии, расследование будет проведено судом в полном составе. Они немедленно приступили к работе и в строжайшей тайне заслушали множество свидетелей, включая Эстерхази, который, будучи обвиняемым в мошенничестве в отношении своего кузена Кристиана Эстерхази, получил разрешение на безопасный проезд в Париж. 15 ноября Уголовная палата постановила, что Дрейфус должен быть уведомлен о начале процедуры пересмотра и возвращен во Францию для представления своей защиты. Это было первое известие, которое несчастный человек получил о кампании, начатой в его поддержку. Перед Кассационным судом, как и в делах против Эстерхази и Золы, главным свидетелем в пользу пересмотра должен был стать полковник Пиккар. Чтобы ослабить значимость его показаний и в отместку за пересмотр дела, военная партия стремилась заранее добиться осуждения полковника. Расследование его дела, порученное капитану Тавернье, было быстро завершено. 24 ноября генерал Зурлинден, губернатор Парижа, подписал приказ о привлечении его к военному суду; ему были предъявлены обвинения в подделке "petit bleu", использовании других подделок и передаче секретных документов, касающихся национальной обороны. Многочисленные петиции от "интеллектуалов" протестовали против этих поспешных мер и требовали, чтобы решение по делу Пиккара было отложено до тех пор, пока результаты расследования в Кассационном суде не прояснили бы его роль во всем этом деле. То же мнение было высказано в Палате депутатов депутатами Босом, Миллераном и Пуанкаре, последний из которых был одним из министров 1894 года и воспользовался этой возможностью, чтобы "облегчить свою совесть". Фрейсине и Дюпю отказались отложить военный суд, но согласились затруднить его проведение, разрешив Кассационному суду запросить материалы дела Пиккара. Наконец, после безуспешной попытки Вальдека Руссо принять закон, позволяющий Верховному суду приостановить дело Пиккара, полковник, ожидавший суда как в "суде первой инстанции", так и в военном суде, обратился в Кассационный суд с просьбой вынести решение по делу. Суд постановил передать ему оба дела, тем самым неопределенно отложив заседание военного суда. (После завершения расследования, 3 марта 1899 года, суд решил, что только гражданский суд компетентен рассматривать основные обвинения, предъявленные Пиккару, и он был переведен из военной тюрьмы Шерш-Миди в гражданскую тюрьму Ла-Сантэ.) Почти завершив допрос свидетелей, Уголовная палата настояла на получении секретного дела, которое удерживалось военными властями. Это требование встретило ожесточенное сопротивление; вопрос даже был вынесен на обсуждение в Палате депутатов (19 декабря). Однако правительство, прежде чем принять решение, потребовало гарантий против несанкционированной публикации; мера, принятая Кассационным судом (27 декабря), заключалась в том, что офицер военного ведомства ежедневно доставлял дело в суд и возвращал его в военное ведомство вечером.
The government was replaced on 3 November by a cabinet of "republican union" presided over by Charles Dupuy, with Freycinet at the War Office and Lebret as keeper of the seals. The Criminal Chamber of the Court of Cassation, having the demand for a revision laid before it, held public hearings on October 27 and 28 to decide upon the admissibility of the demand. State attorney Manau and councilor Bard, the latter in a very remarkable report, both pronounced themselves in favor of revision. They adopted the two motives for the request presented by Madame Dreyfus: the admitted forgery by Colonel Henry, and the report of the handwriting experts of 1897, tending to show that the bordereau was not in Dreyfus's handwriting, as had been claimed in 1894, but was "a tracing by Esterhazy." The state attorney, an old republican, was in favor of immediately annulling the sentence of 1894 and suspending the punishment of Dreyfus; the councilor Bard, mindful of the resistance of the military as expressed in Zurlinden's letter, proposed that the Criminal Chamber simply declare the claim "formally admissible" and proceed to a further inquiry which would set people's minds at rest. It was this last expedient that commended itself to the Criminal Chamber (29 October); it was further decided (3 November) that instead of appointing a special commission, the court as a whole should hold this supplementary inquiry. They began at once and heard, in greatest secrecy, a long series of witnesses, including Esterhazy, who, under indictment for swindling his cousin Christian Esterhazy, obtained a safe conduct to Paris. On 15 November the Criminal Chamber decided that Dreyfus be informed of the commencement of proceedings for the revision and returned to France to present his defense. This was the first news that the unhappy man had heard of the campaign begun in his behalf. Before the Court of Cassation, as in the actions against both Esterhazy and Zola, the principal witness for the revision was to be Colonel Picquart. To weaken the importance of his evidence and to retaliate for the revision, the military party wished to force the colonel's condemnation beforehand. The inquiry into his case, entrusted to Captain Tavernier, was quickly ended. On 24 November General Zurlinden, governor of Paris, signed the order demanding his trial before the court martial; he was charged with forging the "petit bleu," with using other forgeries, and with communicating secret documents concerning national defense. Numerous petitions from "intellectuals" protested against these hasty measures and demanded that the judgment of Picquart should be delayed until the result of the inquiry in the Court of Cassation should have put in its true light the part he had played in all this affair. The same opinion was expressed in the Chamber of Deputies by the deputies Bos, Millerand, and Poincaré, the latter being one of the ministers of 1894 who took advantage of this opportunity to "unburden his conscience." Freycinet and Dupuy refused to postpone the court martial but were willing to hamper it by allowing the Court of Cassation to claim the Picquart dossier. Finally, after a fruitless attempt by Waldeck Rousseau to pass a law allowing the Supreme Court to suspend the case of Picquart, the colonel, who was awaiting trial before both the "tribunal correctionnel" and the court martial, applied to the Court of Cassation to rule on the case. The court ordered that the two dossiers should be communicated to it, thus indefinitely postponing the meeting of the court martial. (After the close of the inquiry, on March 3, 1899, the court decided that the Civil Court alone was concerned with the chief accusations against Picquart, and he was transferred from the military prison at Cherche Midi to the civil prison of La Santé.) After having almost terminated the hearing of the witnesses, the Criminal Chamber insisted upon having the secret dossier, withheld by military authority, communicated to it. This request met with strenuous opposition; the matter was even taken up before the Chamber of Deputies (19 December). The government, however, before deciding, required safeguards against indiscreet publication; the measure, accepted by the Court of Cassation (27 December), consisted of an officer of the War Office carrying the dossier every day to court and to bringing it back to the War Office in the evening.
Нападения на корт
Пока уголовный суд вел расследование, несмотря на строгую секретность, окружавшую все его действия, распространялись слухи о том, что решение будет благоприятствовать пересмотру дела. Чтобы любой ценой избежать этой катастрофы, противники пересмотра начали яростную кампанию в прессе, очерняя судей Уголовной палаты, которых представляли как вынужденных продаться делу Дрейфуса. Лига французских патриотов, основанная в январе 1899 года под покровительством академиков Франсуа Коппе и Жюля Леметра, энергично поддержала эту кампанию и потребовала отстранения этих "дискредитированных" судей от дела. Президент Гражданской палаты суда, Кесней де Борепар, был готов поддержать эти клеветнические обвинения своим высоким положением; он подал в отставку с должности судьи (8 января 1899 года) и начал публиковать в L'Echo de Paris серию статей против своих коллег. Его самым серьезным обвинением было то, что президент Лоэ, по окончании долгого и изнурительного заседания, послал Пикару стакан горячего грога. Удивление общественности усилилось, когда 30 января правительство представило законопроект, требующий рассмотрения дела объединенными составами всего Кассационного суда. Дюпюи утверждал, что законопроект является мерой примирения; необходимо, чтобы решение – и почему ревизионисты опасались, что весь Кассационный суд отвергнет решение Уголовной палаты? – обладало такой силой, чтобы оспаривать его могли лишь "глупцы или мятежники". Эти аргументы, и прежде всего страх спровоцировать министерский кризис, возобладали над сопротивлением части республиканцев. Закон об отводе дела был принят Палатой депутатов (10 февраля), а вскоре после этого и Сенатом (28 февраля).
While the Criminal Court was proceeding with its inquiry, notwithstanding the secrecy with which all its movements were surrounded, rumors were spreading that the decision would favour revision. To avoid this catastrophe at any price, the enemies of revision commenced a violent campaign in the newspapers, defaming the magistrates of the Criminal Chamber, who were represented as having been required to sell themselves to the cause of Dreyfus. The Ligue de la Patrie Française ("League of French Patriots"), founded in January 1899, under the auspices of the academicians François Coppée and Jules Lemaitre, energetically seconded this campaign and demanded that these "disqualified" judges be discharged from the case. The president of the Civil Chamber of the court, Quesnay de Beaurepaire, was willing to lend the support of his high office to these calumnies; he tendered his resignation as a judge (8 January 1899), and began in L'Echo de Paris a series of articles against his colleagues. His most serious charge was that President Loew, at the end of a long and tiring sitting, had sent Picquart a glass of hot grog. The astonishment of the public was intensified when on 30 January the government presented a bill demanding that the affair be judged by the united sections of the whole Court of Cassation. Dupuy argued that the bill was a measure of pacification; it was necessary that the decision—and why did the Revisionists fear that the whole Court of Cassation would disavow the Criminal Chamber?—should have such force that nobody but "fools or rebels" would be found to contest it. These arguments, and above all the fear of provoking a ministerial crisis, triumphed over the resistance of a part of the republicans. The "loi de dessaisissement" was passed by the Chamber of Deputies (10 February), and a little later by the Senate (28 February).
Смерть Феликса Форе
В промежуток между этими двумя голосованиями произошло важное событие — внезапная смерть президента Феликса Фора (16 февраля). Конгресс, который немедленно собрался, отстранил от кандидатуры всех тех, кто в той или иной степени был вовлечен в дело Дрейфуса (Мелин, Бриссон, Дюпю), и остановил свой выбор на президенте Сената, Эмиле Лубе, который до этого момента и продолжал сохранять последовательно нейтральную позицию. Тем не менее, поскольку он был избран Сенатом и ревизионистами в Палате, его назначение вызвало ярость националистов, антисемитов и реакционеров. С разных сторон заговорщики пытались воспользоваться всеобщим беспорядком и совершить решительный шаг. Орлеанский претендент приблизился к границе. На похоронах Феликса Фора (23 февраля) лидеры Лиги патриотов, Дерулед и Марсель Абер, попытались подтолкнуть бригаду генерала Роже к движению к Елисейскому дворцу. Оба агитатора были арестованы, предстали перед присяжными Сены по обвинению в "нарушении в печати" и оправданы (31 мая). Уголовная палата завершила свое расследование 9 февраля; сразу после голосования за "закон о передаче дела" все производство было передано в Кассационный суд. Последний без вопросов принял полученные результаты, заслушал нескольких новых свидетелей и ознакомился с секретными досье, как военными, так и дипломатическими. Суд все еще занимался их изучением, когда газета Le Figaro получила и опубликовала, начиная с 31 марта, полные протоколы расследования, напечатанные для внутреннего пользования советников. Эта публикация имела широкое влияние. Впервые широкая общественность получила возможность ознакомиться со всеми фактами дела и самостоятельно сформировать свое мнение. Результатом расследования стало исчезновение всех мнимых доказательств вины Дрейфуса, основанных на секретном досье: ни одно из них не выдержало беспристрастной проверки, и в ходе расследования многие документы были признаны поддельными или измененными. Представители Генерального штаба, генерал Роже, майор Куйне и Кавиньяк, вновь обратились к бордеро и пытались доказать, что информация, содержащаяся в нем, могла быть предана только Дрейфусом. Однако приписывание бордеро Дрейфусу противоречило заключению новых экспертов, назначенных Уголовной палатой (Поль Мейер, Жири, Молинье), которые единогласно приписывали его Эстергази. Один из экспертов, Шарве, который в 1894 году вынес решение против Дрейфуса, отозвал свое предыдущее мнение, когда ему предъявили почерк Эстергази. Наконец, обыск, проведенный еще в ноябре, предоставил суду два письма, подписанных Эстергази, написанных на той же бумаге "pelure" (иностранной бумаге), что и бордеро; поиски образцов этой бумаги в доме Дрейфуса не дали результатов, а в 1897 году Эстергази отрицал, что когда-либо использовал ее.
In the interval between the taking of these two votes an important event had occurred—the sudden death of the President, Félix Faure (16 February). The congress which immediately assembled set aside the candidateship of all those who had been to a greater or less degree involved in the Dreyfus affair (Méline, Brisson, Dupuy), and fixed its choice on the president of the Senate, Emile Loubet, who had preserved up to that time, and who continued to preserve, a consistently neutral attitude. Nevertheless, as he was the choice of the Senate and of the Revisionists in the Chamber, his nomination awakened the fury of the nationalists, anti Semites, and reactionaries. On different sides conspirators tried to take advantage of the general disorder and attempted a decisive stroke. The Orléanist pretender advanced closer to the frontier. At Félix Faure's funeral (23 February) the leaders of the League of Patriots, Déroulède and Marcel Habert, tried to induce General Roget's brigade to proceed to the Elysée. The two agitators were arrested, brought before the jury of the Seine for "misdemeanor in the press," and acquitted (May 31). The Criminal Chamber had ended its inquiry on 9 February; immediately after the vote for the "loi de dessaisissement" the whole proceeding was turned over to the Court of Cassation. The latter accepted without question the results obtained, heard several new witnesses, and had the secret dossiers, both military and diplomatic, laid before it. It was still engaged in studying them when the newspaper Le Figaro obtained and published, beginning on March 31, the complete reports of the proceedings of the inquiry, printed for the private use of the councilors. The effect of this publication was widespread. For the first time the general public had all the factors of the case before its eyes and could reason out an opinion for itself. The result of the inquiry was the melting away of all the pretended proofs of Dreyfus's guilt as inferred from the secret dossier: not a single one had withstood an impartial examination, and in the course of the inquiry many documents were recognized as false or as having been tampered with. The spokesmen of the General Staff, General Roget, Major Cuignet, and Cavaignac, now returned to the bordereau, and struggled to show that the information enumerated therein could have been betrayed only by Dreyfus. But attributing the bordereau to Dreyfus clashed with the declaration of the new experts appointed by the Criminal Chamber (Paul Meyer, Giry, Molinier), who were unanimous in attributing it to Esterhazy. One of the experts, Charavay, who in 1894 had found against Dreyfus, retracted his previous opinion when Esterhazy's writing was put before him. Lastly, a search, made as early as November, put the court in possession of two letters acknowledged by Esterhazy, written on the same "pelure" paper (foreign note paper) as the bordereau; a search had been made in vain for samples of this paper in Dreyfus' house, and in 1897 Esterhazy had denied that he had ever used it.
Телеграмма Паницзарди
Самым примечательным инцидентом, представленным суду, стало предъявление телеграммы Паницзарди от 2 ноября 1894 года. Вместо подлинной телеграммы, которая полностью оправдывала Дрейфуса, секретное военное досье, переданное Кассационному суду, содержало лишь ложную версию, составленную в 1898 году полковником Анри «по памяти». В ходе дачи показаний майор Кюнье попытался оправдать эту ложную версию и обвинил Министерство иностранных дел в недобросовестности. Между двумя министерствами по этому вопросу развернулась довольно оживленная переписка. Однако делегат Министерства иностранных дел, Палеолог, без труда опроверг своего оппонента, и 27 апреля Кюнье и генерал Шаноэн от имени Военного министерства подписали заявление, признав правильность официальной интерпретации. Этот инцидент вызвал отклик в парламенте. 5 мая де Фрейсине неожиданно подал в отставку с поста военного министра. Его заменил Кранц, до того времени министр общественных работ. Несмотря на сильные предубеждения многих советников, занимавшихся рассмотрением дела, расследование объединенного суда убедительно подтвердило результаты расследования Уголовной палаты. Председателю Гражданской палаты Алексису Балло-Бопре [fr] было поручено составить доклад, который он зачитал в открытом заседании 29 мая. Очевидно, глубоко взволнованный, он заявил, что bordereau является работой Эстерхази: установление этого факта, даже если оно не позволяло отменить оправдание Эстерхази, было достаточным для доказательства невиновности Дрейфуса; это, по словам Балло-Бопре, был «новый факт», необходимый для пересмотра дела. Генеральный прокурор Мано в своей речи перед судом представил второй «новый факт» — подлог Анри. После блестящей речи Морнара, выступавшего от имени семьи Дрейфуса, Кассационный суд удалился на совещание. В своем решении от 3 июня они отменили «fin de non recevoir» (отказ в рассмотрении), основанный либо на секретном досье, либо на предполагаемых признаниях Дрейфуса, которые были признаны недоказанными и маловероятными. Они оставили в силе два «новых факта»: один, признанный всеми, — новая атрибуция bordereau; другой — секретное сообщение, переданное судьям, рассматривавшим дело Дрейфуса, документа «canaille de D», который теперь все считали неприменимым к подсудимому. Таким образом, Кассационный суд отменил приговор 1894 года и постановил повторно судить Дрейфуса на военном суде в Ренне. Накануне этого знаменательного решения Эстерхази заявил репортеру газеты «Le Matin», что действительно является автором bordereau, но утверждал, что написал его «по приказу», чтобы предоставить своему другу, полковнику Сандерру (чьим секретным агентом он выдавал себя), весомые доказательства против «предателя» Дрейфуса.
The most remarkable incident before the Court was the presentation of the Panizzardi telegram of 2 November 1894. Instead of the true telegram, which quite exonerated Dreyfus, the secret military dossier communicated to the Court of Cassation contained only a false version, put together "from memory" in 1898 by Colonel Henry. In the course of his deposition Major Cuignet tried to justify this false version, and accused the Foreign Ministry of bad faith. A somewhat animated correspondence took place between the two ministries on this subject. However, the delegate of the Foreign Ministry, Paléologue, had no trouble in confounding his opponent, and on April 27 Cuignet and General Chanoine, in the name of the War Ministry, signed a statement recognizing the accuracy of the official interpretation. This incident had a parliamentary echo. On May 5 De Freycinet tendered his resignation from the War Ministry rather abruptly. He was replaced by Krantz, until then Minister of Public Works. In spite of strong prejudice on the part of many of the councilors charged with the examination of the case, the inquiry of the united Court strikingly confirmed the results of the inquiry of the Criminal Chamber. The president of the Civil Chamber, Alexis Ballot Beaupré [fr], was entrusted with drawing up a report, which he read in the open court on May 29. Visibly affected, he declared that the bordereau was the work of Esterhazy: this fact being proved, even if it did not allow of Esterhazy's acquittal being overthrown, was sufficient to demonstrate Dreyfus' innocence; this was, according to Ballot Beaupré, the "new fact" required by law for a revision. Manau, the attorney general, in his address to the court brought forward a second "new fact"—Henry's forgery. After a masterly speech by Mornard, acting on behalf of the Dreyfus family, the Court of Cassation retired for deliberation. In their decision, rendered June 3, they set aside the "fin de non recevoir" (refusal to consider) inferred either from the secret dossier or from the pretended confessions of Dreyfus, judged not proved and improbable. They retained two "new facts": one, recognized by all, the fresh attribution of the bordereau; the other, the secret communication made to the judges of Dreyfus, of the document "canaille de D ," now considered by everyone as inapplicable to the prisoner. Accordingly, the Court of Cassation annulled the sentence of 1894, and ordered that Dreyfus be tried again before a court martial at Rennes. The day before this memorable decree Esterhazy declared to a reporter of "Le Matin" that he was indeed the author of the bordereau; but he asserted that he had written it "by order," to furnish his friend, Colonel Sandherr (whose secret agent he pretended to have been), with a material proof against the traitor Dreyfus.
Военный суд в Ренне
Презумпции, признанные Кассационным судом в пользу невиновности Дрейфуса, были настолько сильны, что, по общему мнению, приговор военного суда в Ренне мог быть лишь формальностью, предназначенной обеспечить Дрейфусу высшее удовлетворение – реабилитацию своими коллегами. Но после лжи, ненависти и оскорблений, накопившихся за последние два года, после работы по деморализации, проделанной прессой обеих сторон, взбудораженная армия дошла до того, что поставила свою честь в зависимость от позора Дрейфуса. Успешно возбудив подозрения против гражданского правосудия, она отказалась признать его работу, несмотря на ее очевидность. Как предвидел Рено Морлиер, единственным следствием «закона о передаче дела» стало перенесение на весь Кассационный суд подозрений и нападок, до этого направленных лишь против Уголовной палаты. Первой жертвой этой новой вспышки страстей стало правительство Дупуя. Это «ministère de bascule» (правительство колебаний), сделав все возможное, чтобы затянуть отправление правосудия, теперь, казалось, готово принять его безоговорочно и сделать необходимые выводы. Крейсер «Сфакс», находившийся на Мартинике, получил приказ вернуть Дрейфуса во Францию. Дюпати де Клам был арестован по обвинению в соучастии в фальсификации Генри – обвинении, опрометчиво выдвинутом майором Кюнье, которое должно было быть отклонено за отсутствием доказательств. Генерал Пеллио был привлечен к дисциплинарному совещанию за сговор с Эстерхази, а сам Эстерхази предстал перед судом по делу об «освобождающем документе». Правительство почувствовало угрозу со стороны возмущения всех слоев республиканской партии и предприняло новые шаги к сближению с «дрейфусарами». 5 июня Палата депутатов проголосовала за публичное объявление решения суда – необходимую меру, учитывая аналогичные действия, предпринятые после речи Кавиньяка 7 июля. Кроме того, правительство предложило Палате возбудить в Сенате иск против генерала Мерсье на основании тайного сообщения, сделанного судьям в 1894 году. Но Палата, приветствовавшая Кавиньяка и свергнувшая Бриссона, колебалась начать курс мести, к которому подталкивал ее Дюпуй. Она нашла депутата (Рибо), который заявил о посягательстве правительства на ее прерогативы, и другого (Пуркери де Буассерен), предложившего отложить любое решение до вынесения приговора военным судом в Ренне. Это последнее предложение объединило большинство; никто не осознавал, что, таким образом связав возмещение ущерба Мерсье с новым осуждением Дрейфуса, характер процесса в Ренне превратился из юридического спора в дуэль между капитаном и генералом.
The presumptions admitted by the Court of Cassation in favour of the innocence of Dreyfus were so powerful that, according to general opinion, the judgment of the court martial at Rennes could be nothing but a mere formality, destined to procure for Dreyfus the supreme satisfaction of being rehabilitated by his peers. But after the lies, the hatred, and the insults which had accumulated during the last two years, after the work of demoralization accomplished by the press of both parties, the overexcited army had now reached the point of pinning its own honor on the shame of Dreyfus. Its suspicions having been successfully roused against civil justice, it refused to bow down before the work of the latter, straightforward as it was. As Renault Morlière had foretold, the only effect that the "loi de dessaisissement" had was to direct upon the whole Court of Cassation the suspicions and the invective reserved up to this time for the Criminal Chamber alone. The first victim of this fresh outburst of passion was the Dupuy ministry. This "ministère de bascule" (flip flop ministry), after having done everything in its power to retard the work of justice, now seemed to ready to accept it without any reserve and to draw the necessary conclusion. The cruiser Sfax, stationed at Martinique, was ordered to bring Dreyfus back to France. Du Paty de Clam was arrested on the charge of having taken part in the Henry forgery, an accusation rashly made by Major Cuignet, bound to be rejected for lack of evidence. General Pellieux was brought before a board of inquiry for collusion with Esterhazy; Esterhazy himself was prosecuted for the affair of the "liberating document". The Cabinet felt itself threatened by the indignation of all sections of the Republican party, and made fresh advances to the "Dreyfusards". On June 5 the Chamber of Deputies voted the public placarding of the Court's decision—a necessary step in view of similar action taken following Cavaignac's speech of July 7. Moreover, the cabinet proposed to the Chamber to bring before the Senate an action against General Mercier, on the grounds of the secret communication made to the judges of 1894. But the Chamber, which had acclaimed Cavaignac and overthrown Brisson, hesitated to start upon the course of retaliation into which Dupuy was urging it. It found a deputy (Ribot) to declare that the ministry was encroaching upon its prerogatives, and another (Pourquery de Boisserin) to propose the postponement of any decision until the court martial of Rennes had rendered its decree. This last proposition rallied the majority; nobody realized that, in thus connecting Mercier's indemnity with a fresh condemnation of Dreyfus, the nature of the trial at Rennes was transformed from a legal debate to a duel between a captain and a general.
Поражение Дупуи
Кабинет Дупуя был окончательно свергнут (12 июня), и группы левых, столкнувшись с угрозой военного заявления, решили поддерживать лишь министерство «республиканской обороны». 22 июня Вальдеку Руссо удалось сформировать кабинет, в котором генерал маркиз де Галлифет занял пост военного министра. 1 июля «Сфакс» с Дрейфусом на борту прибыл в порт Улиген, близ Киберона. В штормовую ночь он был спешно высажен на берег и немедленно переведён в военную тюрьму в Ренне. После пяти лет физических и моральных мучений, которые он вынес лишь чудом силы воли, несчастный был доведён до жалкого состояния физического и душевного истощения. На протяжении пяти недель адвокаты, нанятые его семьёй, Деманж и Лабори, старались ознакомить его с важнейшими событиями, произошедшими в его отсутствие; его поведение в ходе процесса свидетельствовало о том, что ему трудно осознать сложившуюся ситуацию. Судебное разбирательство началось 7 августа в одной из аудиторий лицея в Ренне. Военный трибунал состоял исключительно из артиллерийских офицеров, за исключением председателя, полковника Жуаста, принадлежавшего к инженерным войскам. Обвинение представлял майор Каррьер, отставной жандарм, начавший изучать право в возрасте шестидесяти лет. В соответствии с законом, обвинительное заключение по существу не отличалось от предыдущего; суду был задан лишь один вопрос: передал ли Дрейфус документы, перечисленные в bordereau. Таким образом, казалось, что будут заслушаны только свидетели, способные дать показания по этому вопросу, и именно такие инструкции были выданы Министерством Войны. Однако эти директивы не были соблюдены ни обвинением, ни защитой. В итоге, реннский процесс стал лишь повторением бесконечной череды свидетелей, уже допрошенных на суде над Золя и в Кассационном суде, большинство из которых высказывали лишь мнения, предположения или рассказы, не имевшие отношения к делу. Генералы, образовавшие сплочённую группу, на этот раз действовавшие под личным руководством Мерсье, регулярно произносили речи и постоянно вмешивались в дебаты; председатель, простой полковник, подавленный своими вышестоящими офицерами, проявлял к ним столько же почтения, сколько суровости и резкости к Дрейфусу. От начала до конца процесса он не пытался учитывать факты, надлежащим образом установленные Кассационным судом. Признания Эстергази, хотя и перемежавшиеся с ложью, были объявлены недействительными. Обширная переписка, направленная им Жуасту и Каррьеру, была отклонена. Вопрос, заданный одним из судей, указывал на то, что ему сообщили, будто предполагаемый «оригинальный bordereau» был аннотирован самим императором Вильгельмом, а Эстергази лишь его скопировал. Допрос самого Дрейфуса не представлял интереса; он ограничивался отрицаниями и сохранял исключительно военную выправку, преувеличенная правильность которой не вызывала особого сочувствия. Несколько закрытых заседаний были посвящены изучению секретных военных и дипломатических досье. Генерал Шануэн, представитель военного ведомства, (как он позже объяснил, по небрежности) вновь включил в них ложную версию телеграммы Паниццарди вместе с комментарием Дюпати. Показания генерала Мерсье (12 августа), объявленные с помпой и суетой, были представлены в искусно построенной речи, но не содержали ничего нового, за исключением записки австрийского военного атташе Шнайдера, которую Мерсье добыл неизвестными путями. В этой записке австрийский дипломат заявил, что он по-прежнему «верит» в виновность Дрейфуса. Записка датировалась 1895 или 1896 годом, но на копии была указана ложная дата – «30 ноября 1897 года», то есть более поздняя, чем обнаружение почерка Эстергази, и к которой, собственно, Шнайдер полностью изменил своё мнение. Мерсье, призванный объяснить свою роль в 1894 году, признал на этот раз без колебаний, что передал секретное досье, взял на себя ответственность за это и заявил, что в случае необходимости готов сделать это снова.
The Dupuy cabinet was finally overthrown (June 12), and the groups on the Left, facing the danger of a threatening military pronouncement, decided to uphold nothing but a ministry of "Republican defense." On June 22 Waldeck Rousseau succeeded in forming a cabinet, in which General Marquis de Galliffet was Minister of War. The Sfax, with Dreyfus on board, arrived on July 1 at Port Houliguen, near Quiberon. Hurriedly disembarked on a stormy night, he was immediately transferred to the military prison of Rennes. After five years of physical and moral torture, which he had survived only by a miracle of will power, the unhappy man had been reduced to a pitiable state of bodily and mental exhaustion. For five weeks the attorneys chosen by his family, Demange and Labori, were busy acquainting him as far as possible with the remarkable events that had occurred during his absence; his attitude while the trial was progressing proved he had difficulty realizing the situation. The trial began on 7 August, in one of the rooms of the lycée at Rennes. The court martial was composed entirely of artillery officers, except the president, Colonel Jouaust, who belonged to the corps of engineers. The public prosecutor was Major Carrière, a retired gendarme, who had begun to study law at the age of sixty. In accordance with legal requirements, the indictment was in substance the same as at the previous trial; the only question put to the court was whether Dreyfus had delivered up the documents enumerated in the bordereau. It appeared, therefore, that only witnesses who could give evidence on this point would be heard, and such, in fact, were the instructions issued by the Ministry of War, but these directives were respected neither by the prosecution, nor by the defense. Hence the Rennes trial was but a repetition of the interminable string of witnesses who had already been heard at Zola's trial and in the Court of Cassation, most of whom only brought forward opinions, suppositions, or tales absolutely foreign to the question. The generals, forming a compact group which this time worked under Mercier's personal direction, delivered regular harangues and continually interfered in the debate; the president, a mere Colonel overawed by his superior officers, exhibited as much deference to them as he showed harshness and sharpness to Dreyfus. From the beginning to end of the trial he made no pretence of keeping account of the facts duly established by the Court of Cassation. Esterhazy's admissions, intermixed, it is true, with lies, were held as being null and void. The voluminous correspondence he addressed to Jouaust and Carrière was discarded. The questions asked by one of the judges indicated that someone had told him the pretended "original bordereau" had been annotated by the Emperor Wilhelm himself, and merely copied by Esterhazy. The examination of Dreyfus himself was without interest; he confined himself to denials, and preserved an entirely military attitude, the exaggerated correctness of which did not win much sympathy. Several hearings behind closed doors were devoted to the examination of the military and diplomatic secret dossiers. General Chanoine, delegate of the War Office, had (as explained by him later, through inadvertence) again incorporated in them the false version of the Panizzardi telegram, together with a commentary from Du Paty. General Mercier's evidence (12 August), announced with much parade and bustle, was put forward in a clever speech, but brought out nothing new, unless it were a note from the Austrian military attaché, Schneider, which Mercier had procured by undisclosed means. In this note the Austrian diplomat declared that he persisted in "believing" in the guilt of Dreyfus. The note was of the year 1895 or 1896; but a false date had been written on the copy, "30 November 1897"—a date later than the discovery of Esterhazy's handwriting, and by which, as a matter of fact, Schneider had completely changed his opinion. Called upon to explain the part he played in 1894, Mercier admitted, this time without hesitation, the communication of the secret dossier, took credit for it himself, and declared that if necessary he was ready to do it again.
Лабори-шоты
14 августа неизвестный, которому удалось скрыться, выстрелил в Лабори из револьвера и тяжело ранил его в спину. Более недели бесстрашный адвокат был лишен возможности присутствовать на слушании. Представление всех доказательств, с бесконечными деталями, продолжалось еще почти месяц, по два заседания в день. Наиболее заметными свидетелями были Казимир Периер, командир Фрейстеттер (один из судей 1894 года) – оба в резкой оппозиции к Мерсье Шараве, который, несмотря на тяжелую болезнь, лояльно признал свою ошибку 1894 года, и Бертильон, повторивший свои утверждения об "автоподделке" бордеро, добавив новые осложнения. В самый последний момент полковник Жуаст, за закрытыми дверями, воспользовавшись своим правом усмотрения, принял не под присягой показания серба по имени Чернуски, бывшего австрийского офицера. Этот человек, которого в целом считали психически неуравновешенным, рассказал сбивчивую историю о том, как гражданский чиновник и штабной офицер "одной из центральноевропейских держав" заверили его, что Дрейфус – шпион. Несмотря на бесполезность этого рассказа, Лабори воспользовался им, чтобы потребовать, в свою очередь, допустить показания Шварцкоппена и Паниццарди. В этом ему было отказано. Немецкое правительство, со своей стороны, опубликовало уведомление в официальном вестнике Берлина (8 сентября), повторив в формальных выражениях заявление канцлера фон Бюлова от 24 января 1898 года, сделанное перед комиссией Рейхстага, о том, что немецкое правительство никогда не имело никаких связей с Дрейфусом. В заключительной речи майора Каррьера вновь заявил о виновности Дрейфуса. Он утверждал, что в начале процесса он надеялся доказать невиновность Дрейфуса, но "этот поток свидетелей, пришедших предоставить информацию и личные мнения", разрушил эту надежду. Из двух адвокатов Дрейфуса только Деманж выступил перед судом. Его речь была длинной, хорошо аргументированной и трогательной, но он ослабил ее излишней вежливостью и мягкостью по отношению ко всем офицерам, включая покойного полковника Анри. В ответной речи Каррьер попросил судей разделить свидетелей на две группы и оценить их показания. Деманж умолял Суд не возводить в ранг доказательств такие "возможности предположений", которые были представлены. Наконец, Дрейфус произнес эти простые слова:
On 14 August an unknown person, who succeeded in escaping, fired a revolver at Labori and wounded him severely in the back. For more than a week the intrepid advocate was prevented from attending the hearing. Presentation of all the evidence, with endless details, continued for nearly another month, at the rate of two sittings a day. The most notable witnesses were Casimir Perier, Commander Freystaetter (one of the judges of 1894)—both in violent opposition to Mercier Charavay, who, though seriously ill, came loyally forward to acknowledge his error of 1894, and Bertillon, who repeated his claims as to the "autoforgery" of the bordereau, adding fresh complications. At the last moment Colonel Jouaust, behind closed doors, using his discretionary power, took unsworn testimony from a Serbian named Czernuski, formerly an Austrian officer. This man, who was generally considered unhinged, told a confused story of how a civil official and a staff officer "of a Central European Power" had assured him that Dreyfus was a spy. Although this story was worthless, Labori took advantage of it to demand in turn that the evidence of Schwartzkoppen and Panizzardi be admitted. This was refused. The German government, on its part, inserted a notice in the official gazette of Berlin (8 September), repeating in formal terms the statement made by the chancellor von Bülow on 24 January 1898 before a commission of the Reichstag, declaring that the German government had never had any dealings whatever with Dreyfus. Major Carrière's summation to the Court restated that Dreyfus was guilty. He argued that at the beginning of the trial he had hoped to be able to demonstrate Dreyfus' innocence, but "this mass of witnesses who have come to give us information and personal opinions" had destroyed that hope. Of Dreyfus' two attorneys only Demange addressed the court. His speech was long, well reasoned, and touching, but he weakened it by making it too polite and by too gentle toward all officers, not excepting the late Colonel Henry. In his rejoinder Carrière asked the judges to group the witnesses into two divisions and to weigh their evidence. Demange begged the Court not to raise to the dignity of proof such "possibilities of presumptions" as had been brought forward. Finally, Dreyfus uttered these simple words:
"Я абсолютно уверен, я утверждаю перед своей страной и перед армией, что я невиновен. Только с целью спасти честь моего имени и имя, которое носят мои дети, я на протяжении пяти лет подвергался самым страшным мучениям. Я убежден, что достигну этой цели сегодня, благодаря вашей честности и вашему чувству справедливости."
"I am absolutely sure, I affirm before my country and before the army, that I am innocent. It is with the sole aim of saving the honor of my name, and of the name that my children bear, that for five years I have undergone the most frightful tortures. I am convinced that I shall attain this aim to day, thanks to your honesty and to your sense of justice."
Приговор
Через час Дрейфус услышал вердикт, который разрушил все его надежды и надежды на справедливость: пятью голосами против двух военный трибунал признал его виновным. Ходили слухи, что два голоса за оправдание принадлежали полковнику Жуасту (который на протяжении всего процесса тщательно скрывал свое мнение) и подполковнику де Брэону, ревностному католику, брату парижского священника. Однако, словно признавая сохраняющиеся сомнения, трибунал постановил, что имеются "смягчающие обстоятельства" – нечто неслыханное и немыслимое в деле о государственной измене. Приговор был десять лет заключения: было известно, что судьи рекомендовали смягчение наказания военному ведомству (9 сентября 1899 года). Цивилизованный мир был потрясен и возмущен объявлением приговора. Во Франции никто не был удовлетворен, за исключением генерала Мерсье, который благодаря этому нерешительному решению был избавлен от страха наказания. Несколько дней министерство колебалось, какой путь выбрать. Наконец, идея немедленного помилования Дрейфуса, выдвинутая некоторыми друзьями заключенного, обеспокоенными его здоровьем, возобладала в правительственных кругах. Оказалось трудно убедить президента республики даровать помилование, а Дрейфуса – принять его, поскольку для того, чтобы воспользоваться им, заключенный был вынужден отозвать апелляцию на приговор. Позднее, беспринципные политические силы истолковали этот отказ как признание вины. Наконец, 19 сентября, в день смерти Шейера Кестнера, был опубликован президентский указ, отменяющий все наказания, наложенные на Дрейфуса, включая военную деградацию. Указу предшествовал доклад военного министра с изложением различных оснований для помилования. Затем, посредством директивы, которую он даже не довел до сведения председателя совета, генерал Галлифет объявил армии, что инцидент закрыт. 20 сентября Дрейфус был освобожден. Он немедленно написал президенту республики письмо, в котором подтвердил свою невиновность и заявил о своей решимости не знать покоя, пока его честь не будет восстановлена. Он уехал с семьей в Карпентрас, затем в Женеву и, наконец, вернулся, чтобы поселиться в Париже, не вызывая публичных демонстраций. Долгая борьба за справедливость завершилась парадоксальным образом. Дрейфус, освобожденный и вернувшийся к семье, невиновный в глазах мира, остался исключенным из армии и юридически опозоренным. На сенаторских выборах 1900 года ни один из известных "дрейфусаров" (Ранс, Зигфрид, Тевенет) не был избран; лишь на законодательных выборах 1902 года ситуация начала меняться, и некоторые сторонники пересмотра дела (Прессенсе, Жарес, Буйссон) были избраны в Палату депутатов.
An hour later Dreyfus heard the verdict that ruined all his hopes and those of justice: by five votes to two the court martial declared him guilty. Rumor had it that the two votes for acquittal were those of Colonel Jouaust (who throughout the trial had carefully concealed his opinion) and of Lieutenant Colonel de Bréon, a fervent Catholic, the brother of a Paris curate. However, as if to acknowledge the lingering doubts, the court ruled that there were "extenuating circumstances"—a thing unheard of and incomprehensible in a matter of treason. The sentence pronounced was detention for ten years: it was known that the judges had recommended the condemned man to the indulgence of the War Office (9 September 1899). The civilized world was amazed and indignant at the announcement of the sentence. In France itself nobody was satisfied, except General Mercier, who was delivered by this halting pronouncement from all fear of punishment. For several days the ministry hesitated as to what course to pursue. Finally, the idea of immediately pardoning Dreyfus, initiated by some of the prisoner's friends who were alarmed at his state of health, prevailed in government circles. It proved difficult to induce the president of the republic to grant the pardon, and Dreyfus to accept it; for in order to avail himself of it the prisoner was forced to withdraw the appeal he had lodged against his sentence. Later on, disingenuous political parties construed this withdrawal as the admission of guilt. Finally, on 19 September, the very day on which Scheurer Kestner died, the presidential decree appeared, remitting the whole of the punishment of Dreyfus, including the military degradation. The decree was preceded by a report from the Minister of War, reciting various reasons for clemency. Then by an ordre du jour, which he did not communicate even to the president of the council, General Galliffet announced to the army that the incident was closed. On 20 September Dreyfus was set free. He immediately wrote to the president of the republic a letter in which he reaffirmed his innocence, together with his resolve to know no rest or peace until his honor was restored. He retired with his family to Carpentras, then to Geneva, and finally returned to settle in Paris, without causing public demonstration. The long struggle for justice thus came to a paradoxical end. Dreyfus, liberated and restored to his family, innocent in the eyes of the world, remained excluded from the army and legally dishonored. In the senatorial elections of 1900 all the notable "Dreyfusards" (Ranc, Siegfried, Thévenet) were not elected; it was only at the legislative elections of 1902 that the tide began to turn and some of the champions of revision (Pressensé, Jaurès, Buisson) were returned to the Chamber of Deputies.
Помилование и амнистия
Приговор Ренна оставил неразрешенными несколько дел, более или менее связанных с делом Дрейфуса: судебное преследование Пиккара за нарушение закона о шпионаже; иск вдовы Генри против Жозефа Рейнаха о клевете; иск против Золя (чьё заочное осуждение не было окончательным); возможное судебное преследование генерала Мерсье и т. д. Правительство Вальдека Руссо считало, что народ устал от "дела", которое парализовало экономику страны и подвело её к грани гражданской войны, поскольку стало известно, что в случае оправдания Дрейфуса лидеры антиревизионистов – Дероледе, Марсель Абер, Жюль Герин – были полны решимости совершить государственный переворот. Чтобы предотвратить это, они были арестованы 12 августа за заговор против государства и приговорены к изгнанию или тюремному заключению. Правительство внесло законопроект, объявляющий недействительными все судебные разбирательства по вопросам, связанным с делом Дрейфуса, за исключением дел об убийстве и государственной измене. Это была "политика губки", которую хвалил журналист Корнели. Она встретила резкое сопротивление убежденных сторонников Дрейфуса, которые видели в ней аморальное замалчивание правосудия и сумели затянуть обсуждение законопроекта. В то же время все эти дела оставались неразрешенными. Однако события окончательно убедили Вальдека Руссо в необходимости мирного решения. В мае 1900 года даже намек на возобновление "дела" способствовал успеху националистических кандидатов на муниципальных выборах в Париже. Отставка генерала Галлиффе 30 мая 1900 года по второстепенному вопросу, связанному с "делом", и почти единодушное принятие Палатой депутатов резолюции против возобновления дела побудили правительство настоять на принятии законопроекта. После долгих дебатов он был окончательно принят 24 декабря 1900 года. В ходе обсуждения Вальдек Руссо осудил поведение генерала Мерсье в 1894 году и успокоил защитников Дрейфуса, апеллируя к исторической справедливости. Из трех наиболее известных сторонников пересмотра дела Шейрер-Кестнер умер; Золя вернулся во Францию, где погиб в результате несчастного случая 29 сентября 1902 года; полковник Пиккар, возмущенный амнистией, отказался от апелляции, поданной им против решения следственной комиссии, которая исключила его из списков, и покинул армию в знак протеста. Тем не менее, он занимал пост военного министра с 25 октября 1906 года по 24 июля 1909 года.
The sentence of Rennes left unsettled several cases more or less connected with the Dreyfus case: proceedings against Picquart for infraction of the law against espionage; an action for libel by Henry's widow against Joseph Reinach; an action against Zola (whose condemnation by default was not definitive); eventual proceedings against General Mercier, etc. Waldeck Rousseau's ministry considered that the people were tired of an "affaire" that had paralyzed the business of the country, and had brought it to the brink of a civil war; for it had become known that if Dreyfus had been acquitted the leaders of the anti Revisionists—Déroulède, Marcel Habert, Jules Guérin—were determined to stage a coup d'état. To prevent this, they were arrested (12 August) for conspiracy against the state, and condemned to banishment or prison. The ministry introduced a bill declaring that all actions for matters connected with the Dreyfus affair, excepting those for the crimes of murder and treason, were null and void. It was the "policy of the sponge" praised by the journalist Cornély. It met with keen opposition from the convinced adherents of Dreyfus; they saw in it an immoral stifling of justice, and they succeeded in protracting the discussion of the bill. In the meantime all such cases remained unsettled. But events convinced Waldeck Rousseau still further of the necessity for a pacific measure. In May, 1900, the mere hint of reviving the "affaire" had favored the success of the Nationalist candidates in the municipal elections of Paris. The resignation of General Galliffet, on 30 May 1900, on a side issue of the "affaire" and the almost unanimous vote by the Chamber of an "ordre du jour" against the reopening of the case, encouraged the government to insist on the voting for the bill. After long debate it was definitely adopted on 24 December 1900. In the course of the discussion Waldeck Rousseau stigmatized General Mercier's conduct in 1894, and consoled the defenders of Dreyfus by making an appeal to historical justice. Of the three most notable champions of revision, Scheurer Kestner had died; Zola returned to France, where he died from an accident on 29 September 1902; Colonel Picquart, indignant at the amnesty, abandoned the appeal he had lodged against the decision of the board of inquiry—very much open to criticism—which had struck him from the lists, and left the army by way of protest. However, he served as Minister of War from 25 October 1906 to 24 July 1909.